Любой,
прошедший эту жизнь,
оставит след.
Большой ли?
Малый?
Так просто:
надпись на стене,
фонарь, разбитый на вокзале,
В грязи запачканный паркет,
качели, сломанные ночью.

Тот след,
что можно починить,
отмыть или
заклеить скотчем.

Быть может,
это цепь следов:
картины, дремлющие в раме,
Стремительные кляксы нот,
звучащие между листами,
Стихи, написанные в миг,
когда болит без остановки
И душу, мокрую от слез,
сушил на бельевой веревке.

А, может,
это будет след,
невидимый врачам и судьям.
Булыжник разбивает стенд,
людей же могут только люди.
В законе нет статьи для тех,
кто убивает чью-то душу,
Как нет хирургов и лекарств
для раненных намного глубже.

Но в этом маленьком мирке
исписанных столбов и лифтов
Еще встречаются следы,
что сделаны особым шрифтом.
Выводишь их не час, не два,
не купишь на центральном рынке…

Следы,
способные сиять
и проявляться,
точно снимки.

© Дикон Шерола

Какой-то отрезок пути лучше пройти одному. Особенно тот, что больнее. Даже если сердце разбито, особенно если оно разбито. Не пытаться лечить свои сердечные раны другими людьми, не заполнять пустоту «лишь бы кем». Не хвататься за чужие руки, не обманывать других и самого себя. Ты спросишь: как это сделать, если невыносимо одиноко и страшно от ощущения, что все так и останется? Для начала дать себе время. Даже если кажется, что времени этого у тебя уже слишком мало: со временем так всегда - вечно его не хватает. Но его обязательно должно хватить на то, чтобы узнать себя получше: что там за человек такой внутри, почему никак не может он стать счастливым и полезным? Поговорить с этим человеком по-честному, разложить все светлые и темные стороны по полочкам, научить любить себя и заботиться о себе. И когда узнаешь лучше этого своего внутреннего человечка, в твою жизнь придет тот, кто как две капли воды на него похож- не внешне, конечно, а душой. И вы, не сговариваясь, не вцепляясь друг в друга, просто пойдете дальше вместе. Словно всегда друг друга знали, потерялись, и вдруг нашлись. Потому что пути по-настоящему сходятся только у тех, кто счастлив просто оттого, что он есть и имеет в своем сердце большой запас нерастраченной любви и нежности, которым с радостью готов поделиться…

«Вечные странники Любви»


© Алина Ермолаева

Однажды закончится лучшая книга, любимая песня утихнет дождем, рассвет догорит красно-пепельным мигом, и мы постепенно куда-то уйдем. Сотремся с полей, городов и домишек, росой испаримся в горах и лесах, и станем до неба хоть чуточку ближе — возможно, звездой в любопытных глазах.

Однажды закончится громкая вечность, слова, будто капли, стекут в водосток, всё то, что дарила лихая беспечность, закончится точкой изломанных строк. Поклявшийся быть лишь с тобою навеки легко отречется от брошенных фраз. А нам не впервой — зачеркнуть человека, ведь кто-то такой же зачеркивал нас.

Однажды не станет ни слёз, ни надежды, все страхи погибнут в космической тьме, мы сбросим себя как плохую одежду, что впору оставить пустой кутерьме. Все наши несчастья лишатся историй, все наши мечты потеряют свой лик. Всё станет неважным: и счастье, и горе, и вещи, и бедность, и долг, и должник

Однажды закончится всё, кем мы были, наш завтрашний день больше к нам не придет. Мы жили в вещах, задыхаясь от пыли, хватали людей — может, этот спасёт? Себя забивали всем нужным и модным, всегда под завязку, всегда про запас. А нужно любить эту жизнь за сегодня, за эту минуту, за это «сейчас».

© Дикон Шерола

Все мы ломались. Сейчас или в прошлом. Всех предавали, бросали и жгли. Всех нас меняли на цепь или брошку, все продавались за хлеб и рубли. В каждом из нас умирали надежды, в каждом под ребрами — список имен, мы — не святое, не злое, а между, между чертями и ликом икон.

Все мы цеплялись. За близких и время. В них ошибались и тратили зря. Все мы пытались жить мудро по схеме, сахар не есть (или есть втихаря). Лучшая чашка ждала нас в серванте, пили из старых, а эту — гостям. Все мы копили для неких гарантий, к черному дню и дурным новостям.

Все мы мечтали. Тайком или громко. Все рисовали победный маршрут. Все убегали из дома с котомкой с хрупкой надеждой, что где-то нас ждут. Все примеряли насмешки и жалость, если пришлось возвратиться назад. Всем нам знакомо, как взглядами жалят, как, соболезнуя, тонко язвят.

Все спотыкались. Встречали преграды. Все мы боялись споткнуться опять. Впрочем, храбрец ведь не тот, кто не падал, смел, кто рискует еще раз начать. Можно и чашку в особенный вечер, можно и деньги — всю жизнь под кровать, только живем мы сейчас, а не вечно, хочешь в Париж, значит, стоит слетать.

Много людей и желаний в анкете. Много неважных и блеклых как пыль. Многое мельком внушили соцсети, чье-то вранье и пустой кинофильм. Я же о том, что останется в сердце, что прорастает колосьями ржи, то, что не может к утру «расхотеться», то, что, по сути, и есть наша жизнь.

© Дикон Шерола

Так странно…
счастье — оно безлико,
но если кто-то его встречает,
не важно, в Праге, в Милане, в Риге,
то обязательно узнаёт.
Оно по-странному знаменито:
за ним не гонятся папарацци,
никто не пишет ему открыток,
но каждый ждет у своих ворот.

У счастья можно спросить дорогу:
оно так редко сидит на месте,
что потопталось на всех порогах,
лишь в соц. сетях не успело вновь.
У счастья нет ни одной страницы
для сбора горстки фальшивых «лайков»
под «Эй, завидуй, я был в столице,
смотри на фото, как ем морковь!».

У счастья нет своего гражданства,
оно не делит людей на веры:
ислам, буддизм ли, христианство —
под сотней брендов — один товар.
Оно не носит в кармане сито,
чтоб всех отсеять по разным меркам:
богатых, бедных, голодных, сытых,
красивых, юных, и тех, кто стар.

За счастьем нужно вставать с постели,
искать, творить, собирать фрагменты,
ведь счастье редко бывает цельным,
оно из слов, городов, имён.
Не будет счастье с тобой все время
лежать под боком, лицом в подушку,
хотя…
такое случалось с теми,
кто был однажды насквозь влюблен.

© Дикон Шерола

А жизнь состоит из чужих зарисовок, нарезанных букв с цветастых страниц, из мнений, быть может, бесценно-дешевых, из глянцевых фото на тысячу лиц, из серых подъездов и путаных лестниц, прокуренных лифтов, летящих на дно, из вечно бегущих куда-то прохожих, не вовремя гаснущих бледных окон.
Когда неустанно спешишь дотянуться, сорвать, как воришка, еще один взгляд, чтоб греться ночами в бетонной коробке, тайком доставая в ночи наугад. Лелея в груди под замком своих мыслей, добавив цветов и умножив на сто, вживлять в себя искру неясной надежды, что новая встреча была не пустой.
И всё ж понимаешь, что нет, не бывает, совсем не похожи, как солнце и дождь, соседи, игравшие в детстве с котенком, сегодня не больше, чем «Здравствуй, Алёш!». Она убегает стремительной тенью, влекомая солнцем больших городов, не веря, что раньше взбиралась на крыши, чтоб комкать в ладонях куски облаков.
А жизнь состоит из утраченных чисел, потерянных пятниц, залитых тоской, из беглых недель и июльского зноя, что был похоронен в пыли городской. Все чувства швырялись в еще одно завтра, чтоб ночь напролет составлять диалог, в котором сумеешь девчонке из детства, сказать, наконец-то, всё то, что не смог.



© Дикон Шерола

Дожди, дожди... И осенью кромешной
надеяться и верить – тяжкий труд.
Листва за ветки держится мятежно.
Но дни идут. Куда они ведут?

Ты думаешь, что в бешеной игре
мы пешки, у которых шансы плохи.
А мы с тобою точки и тире
на волнах обезумевшей эпохи,

живая память этих смутных дней,
поправка к генетическому коду,
написанная веком не в угоду,
а вопреки и боли, и войне.

Переживём, и выживем, и нас
забудет ждать беспамятная Лета.
Смотри. Не отводи усталых глаз
от этой тьмы, сгустившейся к рассвету.




(с) Полина Орынянская

Друзья мои тихоголосые,
Мои наивные, как дети,
Не задавались ли вопросом вы,
Как долго будет длиться лето?

Мои прекрасные и чистые,
Невинные – за то судимы –
Летите вперемежку с листьями,
Мои калики-пилигримы.

Вы – солнечное мельтешение,
Ваш век – мгновение, не боле.
Вы боль моя и утишение
Необъяснимой этой боли.

За ваши крылышки прозрачные
И за фасеточные очи
Люблю. За милую незначимость,
За искреннюю непорочность.

И вас поистрепало бедами,
Но вы, апологеты света,
Не улетели и не предали –
Ещё сильней люблю за это.

Вот скоро снегопад опустится,
А вы не сразу и поймёте,
Покажется – летят капустницы
И кувыркаются в полёте.




(с) Наталья Возжаева

Иду себе, не дую в ус,
пою тихонько "трали-вали",
и только кладбище медуз
напоминает о финале.

Всему живому свой конец —
так сочинили злые боги:
умрёт баклан, умрёт тунец,
умрёт моллюск головоногий,

азовский краб и пиленгас —
да всё живое, всё, что тварно,
когда придёт последний час,
вздохнёт светло и благодарно.

Медузы сохнут на песке,
хрустят ракушки под ногами,
а жизнь висит на волоске
и не кончается веками...




© Сорокин Роман

Тяжёлое небо над Сходней
Сорвётся того и гляди.
Последний листок прошлогодний
В земной догнивает груди.

Простая лежит побежалость
На чёрном металле сыром.
Ещё бы — последняя малость —
Не думать совсем ни о чём.

Разглядывать новую осень,
Забыв про мирские дела:
Мгновенная чистая просинь,
Уснувшая в листьях пчела,

От ветра бегущие змейки,
У берега рваный рогоз,
Вспотевшие в парке скамейки,
Дворовый зачуханный пёс,

Который отчаянно лает
И смотрит куда-то наверх,
Где ангел бесполый летает,
Беспомощно любящий всех.



(с) Роман Сорокин