Цитата сообщения О_себе_-_Молчу Тринадцатый подвиг Геракла




Итак, продолжим рассказ.
Вернёмся к потомкам Геракла - Гераклидам, с которыми напрямую
связан так называемый
Тринадцатый подвиг Геракла.
* Гераклиды — род потомков Геракла, изгнанные из Пелопоннеса,
вернулись, по преданию, в седьмом поколении от Геракла,
вместе с дорийцами, 1104 до Р. Хр. и завладели Аргосом,
Мессенией и Лакедемоном.
В Лаконии они положили начало царствовавшим там
до 221 до Р. Хр. двум царским родам.

У Геракла, как и у богов, было множество возлюбленных.
Среди них были:

* Пятьдесят дочерей царя Феспия, в том числе Прокрида. Их дети:
Пятьдесят один сын. Близнецы Антилеон и Гиппей от Прокриды, и еще одни близнецы от самой младшей.

Вот они-то, эти пятьдесят дочерей царя Феспия и стали 13-м подвигом, т.к. он оплодотворил этих девственниц за одну ночь.
Не буду загружать Вас именами. Их можно посмотреть ЗДЕСЬ
Всё-таки древние верили, что существует эффект первого самца!
Это явление назвали ТЕЛЕГОНИЕЙ.
Маленькое отступление.
Явление телегонии было обнаружено около 250 лет назад. Одними из первых его исследователей были современники Ч. Дарвина — профессора Флинт и Ф. Ле-Дантек. Последний описал телегонию в книге «Индивидуальная, эволюция, наследственность и неодарвинисты» (М., 1899). 24-я глава этого труда так и называется: «Телегония или влияние первого самца». Сразу же остро встал вопрос: распространяется ли открытое явление на людей?
В результате многочисленных исследований, проводившихся (в том числе и на Западе) до 1960-х годов, было установлено, что эффект телегонии распространяется и на людей. Причем оказалось, что наследуются не только внешние признаки первого полового партнера, но в определенных случаях и его болезни, в частности венерические, психические заболевания, заболевания крови.
Как только это было установлено, все исследования и публикации по проблеме телегонии были засекречены. В своей заметке А. Николаев прямо указывает, кто был в этом заинтересован — «борцы за мир», «гуманисты» (мы бы добавили еще интернационалистов, коммунистов, масонов и прочих «людей доброй воли»).
Итак, телегония — это не лженаука, а «засекреченная наука».


Итак, отрывок из романа



Как-то во время Олимпийских игр случилось так, что, когда никто не хотел вступать в противоборство с Гераклом, явился неизвестный муж, подобно дубу, и заявил, что готов состязаться с могучим атлетом. Борьба продолжалась долго, аж до солнечного заката, и Геракл не мог победить таинственного соперника. Было, однако, видно: тот тоже удивлен, что не уступил ему сын Алкмены. В конце выпустили они друг друга из объятий, которыми были связаны, как канатом, и, став напротив, пожали друг другу руки, как равный равному.

— Ты кто? — спросил Геракл.

— Я Зевс, царь богов и людей, а ты мой возлюбленный сын.

Геракл оказался достойным своего небесного отца. Но насколько же более должен был гордиться Зевс, когда вскоре дошла до него весть о небывалом подвиге Геракла, деянии, которым он сам, достойный любовник всех нимф и прекрасных смертных женщин, похвалиться не мог.

А случилось это в доме Феспия. Феспий, родом из священных Афин, был человеком зажиточным и отцом пятидесяти дочерей. Никто не будет на меня обижен, если я опущу имена этих девушек, перечисление которых доставляло хлопоты самым добросовестным мифографам древности. Вероятно, и сам отец ошибался в этом случае.

Старый Феспий имел только одно желание: дождаться от многочисленного женского племени крепких внуков. Каждый раз, когда задумывался об этом, в мечтах представала перед ним великолепная фигура богатыря богатырей — сына голубоглазой Алкмены, того, кто Эриманфского вепря поднял на плечах и разорвал пасть льва, того, кто, шествуя по пыльным дорогам среди городов и селений, побеждал чудовищ и оплодотворял женщин божественным семенем.

Так поджидал Феспий случая, когда богатырь с палицей вступит на его поля. И наконец дождался. Геракл явился, опережаемый бегущей перед ним шумной славой, уже тогда осенявшей золотистым венцом его молодую голову.

Это был радостный день в доме Феспия. Колонны дворца убрали гирляндами зелени и разнообразных цветов, дочиста вымыли мраморные плиты пола, тоже усыпанного цветами, в зале для бесед в бронзовых сосудах зажгли светильники с маслами, а к дому, на место, где стоял алтарь Зевса, пригнали для принесения жертвы самых тучных волов.

Вокруг отца, старца с белой, как снег, бородой, встали распахнутым веером его дочки-девицы. Их трепещущие от волнения тела были укрыты хитонами снежной белизны, а поверх — как кто изволил — накинули пеплос или гиматий — все цветное, расшитое, узорчатое, так что Гераклу, когда он подходил, казалось, что перед ним пестрые цветы, богато разросшиеся на клумбе, или многоцветная радуга на волнах водопада.

Сердце богатыря взыграло от радости и счастья, Гость и хозяева приветствовали друг друга именем бога и приступили к жертвоприношению. Раз за разом от недрогнувшей руки служителя падали волы, наполняя воздух рыком, который приносит радость вечно живущим богам. После этого туши разделали, лучшие части отобрали для пира и отнесли на кухню, остальное сожгли на алтаре. Черный, едкий дым поднимался к небу прямым высоким столбом, свидетельствуя, что жертва эта богам особо приятна.

После омовения Геракл, умащенный мягкими ладонями дочерей Феспия*, угождающих ему в радостном послушании, возлег на ложе для бесед и принял от хозяина большой двуручный кубок, увитый побегами плюща. Он не мешал, как другие, темного сока виноградных гроздей с водой из холодного родника — пил чистое вино, какое обычно только богам в жертву приносят. Не забывал и о еде**. Ежеминутно сменяли перед ним тарелки, подкладывали отборные куски, поливали отменным соусом. О, да, желудок убийцы Гидры не насытился бы привычным ужином смертных. Мясо, рыба, дичь, фрукты, сыры, печенья — все разом исчезало за крепостью его белых зубов, девушками даже овладело пугливое изумление. А когда охота к еде у всех ослабела, Геракл придержал при себе жбан старого вина, известного как “молоко Афродиты”, ибо было золотое, как мед, сладкое и душистое, и пил, закусывая дичью, ибо любил хорошо поесть.

Тут в зал вошли флейтисты, встали у стены, а все девушки затянули песню. Вначале вознесли хвалу Аполлону с его золотистыми кудрями и Артемиде, влюбленной в свои стрелы, что летят быстрее мысли. Затем вспомнили древних воителей и дев из далекого прошлого и, когда пели этот гимн, воспевали величие и хвалу роду людскому, ярчайшим украшением которого был Геракл. Девы умели подражать голосам всех племен, а слушателю казалось, что он слышит один голос: так согласно было их пение.

Затем прислуга вынесла столы, чтобы освободить место для танцев. И обошлось без платных танцовщиц — сами дочки Феспия розовой белизной своих стоп касались холодных плит пола. В одеждах прозрачных, словно сотканных из утреннего тумана, они то плавно оборачивались, то двигались быстрее, держась за руки; временами неожиданно разрывали блестящую цепь сплетенных ладоней и танцевали каждая особо, и тела их тогда трепетали словно в такт флейтам, побуждаемые неведомой, но более сладостной мелодией, чем любая на земле. Ибо Танец есть дитя Любви.

Факелы, воткнутые в стены, погасли. Флейтисты скрылись где-то в дальних покоях, и через приоткрытые двери доносилась их музыка, тихая и полная неги. Стихли беседы. Хоровод танцовщиц растаял, как туман, прикрытый покрывалом ночи. Осталась только одна, белое тело которой казалось серебристым в светлых лучах Селены, гнавшей своих темных коней где-то в глубине молчаливого пространства. И эта единственная, все быстрее кружась в танце, приближалась к ложу богатыря, пока не упала в его раскрытые объятия, как звезда с неба, летящая в черную пучину моря.

Он обнял ее, а она уже выскользнула и исчезла так неожиданно, словно растаяла в полосе серебристого света, который неизвестно откуда ведущей дорожкой лежал на мраморных плитах пола. Нет, не исчезла. Вот опять выросла, как белая лилия, с поднятыми вверх руками и опять извивалась в танце, смысл которого описать невозможно — она, серебряный кубок, полный красного, как кровь, нектара наслаждения. И снова шла к нему в объятия.

Но что же за чары открываются под волшебным взглядом Селены, таинственной хозяйки ночных чудес? Только перед этим слышал ее девичий крик, но в новых объятиях ощущает то же самое бессознательное, неспокойное, тревожное трепетание девы, не знавшей до сих пор любви. И снова исчезла, и снова вернулась — девственницей.

Долго, очень долго тянулась эта необыкновенная ночь. Кто знает, не велел ли и в этот раз отец богов и людей Гелиосу придержать ежедневный бег его солнечной колесницы — на этот раз не для себя, а ради любимого сына. И не знал Геракл, что не чары то были, а благородный обман Феспия***, который хотел как можно больше побегов от божественного ствола Геракла. Не зря ведь утром принес волов в жертву. Боги услышали его молитву. От ложа богатыря каждая из его дочерей уходила, неся в своем свежерасцветшем для любви лоне предначертание счастливого материнства****.

Геракл спал, когда около полудня в зале для бесед, наполненном теперь золотой солнечной пылью, встали у его ложа дочери старого Феспия. С благоговейным удивлением смотрели на его нагое загорелое тело, руки, подобные ветвям дуба, грудь, как два бронзовых щита, бедра, как два ствола какого-то царственного дерева. И не было в нем усталости или изнеможения, а только сон, сладкий сон, навеянный крылатым Гипносом, который сейчас, сидя где-то среди скал горы Иды, мечтает о самой юной из харит, чудесной Паситее — мечте всех его дней...
------------------------------------------------------------------------------------------------
* ...умащенный мягкими ладонями дочерей Феспия — такой женский массаж входил в обычаи героической эпохи и не оскорблял ничьих понятий о стыдливости. В этом легко убедиться у Гомера.

** Не забывал и о еде — Геракл любил хорошо поесть. Еще в годы учения среди всех книг, собранных его учителем Лином, он выбрал для чтения труд “Превосходный повар” Симона. Лин, видя такое, возмутился и начал его отчитывать. Вспыльчивый Геракл разбил о голову Лина лиру, которую как раз держал в руках.

*** ... благородный обман Феспия — Анатоль Франс в изящных “Рассказах Якоба Роже” устами приятного рыцаря Оливье говорит: “Греческий Геркулес был рыцарем у язычников и королем какого-то королевства. Был он мужем благородным и хорошо сложенным. Явившись ко двору одного императора, который имел пятьдесят дочерей-девиц, обручился с ними всеми, и так успешно, что к утру они стали женщинами, все познавшими и довольными, ибо никто из них не был обижен. А я, милостивый государь, берусь совершить за то же самое время с одной девицей то же, что Геркулес учинил с пятьюдесятью…”

**** предначертание счастливого материнства — все родили сыновей, а самая старшая и самая младшая — близнецов. Потомство это разошлось по свету, и не один благородный род ссылался на них в своей генеалогии.