Валера Ананьев

прям за живое зацерило

Дарья Холивар

9 сен в 21:54 Глібу-Максиму|Ответить

"ГОЛУБАЯ ДИВИЗИЯ" НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ

Германская армия периода Второй мировой рядовому человеку представляется зачастую стереотипно: рослые «арийцы» шагают по пыльным дорогам, волосы растрёпаны, рукава закатаны, у всех МР-40. Образ, прямо скажем, от реальности далёкий (если только не брать тяжёлые пехотные марши). Армия была разной, и прежде всего, по своему составу. До сих пор мало внимания уделяется тому факту, что на советско-германском фронте и в немецкой армии отметились практически все западноевропейские национальности.

Здесь есть тонкий момент мотивации: в отличие от немалой части советских граждан, пошедших в немецкие формирования из лагерей военнопленных, западные добровольцы зачастую не стояли перед выбором: «Смерть в шталаге или надеть немецкую форму». В их случае обстоятельства, влиявшие на принятие решения, не были столь жестоки, как в случае с народами СССР, и конечные рамки выбора были свободнее.

Каждое из этих западных формирований имело свою уникальную историю и состав. Контингент пополнений легионов был неоднородным: по разным причинам — хотя идеология часто играла определяющую роль — присоединялись эти люди к войне против Советского Союза. Идейная их часть считала, что таким образом они «приносят благо» своей стране, когда по факту воевали за Германию. Они носили будто бы уравнивавший всех фельдграу, притом каждый старался подчеркнуть свой национальный характер. Всё это сильно отличает их от обычного немецкого солдата-призывника.

При этом неверно будет сказать, что против СССР воевала вся Европа. Не стоит забывать, что страны Европы, которые давали национальных рекрутов для создания иностранных легионов внутри вермахта и войск СС, были оккупированы. Практически везде администрация была набрана из местных ультраправых, «пятой колонны», как бы сказали сейчас. Разумеется, они проводили пронемецкую политику, так что вряд ли это можно сравнить с выбором свободного или почти свободного от внешнего влияния государства (иначе речь бы шла о союзникахГермании). Это были коллаборационисты.

Существуют, однако, и исключения. Не везде сидела немецкая администрация и местные нацисты в чистом виде. Чаще приводят два примера. Первый — Дания, где, несмотря на оккупацию страны, у власти так и остались социал-демократы во главе с Торвальдом Стаунингом, а не местные нацисты с их лидером Фрицем Клаусеном.

Второй пример — Испания. Страна не была оккупирована, у власти находилось правительство Франко, незадолго до начала Второй мировой победившее в собственной Гражданской войне. Формально Испания все годы ВМВ оставалась нейтральной страной. Де-факто же символом испанского участия в грандиозной конфликте стала 250-я пехотная дивизия вермахта.

Франко, дав своё согласие на официальный набор добровольцев, убивал нескольких зайцев сразу. Во-первых, возвращал «должок» Гитлеру за Легион Кондор и помощь во время Гражданской войны в Испании.

Во-вторых, дивизия была своеобразным способом «сбросить пар»: в Испании были радикальные ультраправые круги, фалангисты, по меркам которых Франко был достаточно умеренным. Они хотели воевать, требовали полноценного вступления в войну на стороне Германии. Так что это можно было бы назвать таким «соломоновым решением»: буйные головы «удаляются» из страны, их давление на государство ослабляется.

В-третьих, несомненная нелюбовь к коммунистам после Гражданской войны и её ужасов была внутри самого испанского общества: недаром набор начался под лозунгом «Россия виновата!» (¡Rusia es culpable!). По словам министра иностранных дел Сунера, она была виновата в Гражданской войне и жертвах среди испанского народа.

В данном материале мы не будем описывать историю этого соединения. Мы расскажем вам о некоторых курьёзных фактах, которыми запомнились испанцы, о том самом национальном характере и о том, что отличало их от немцев.

Дивизия больше известна как «Голубая». В реальности, эта разница цвета не столь очевидна в европейских языках: azul в испанском (произносится как «асуль», а не «азуль») — это и синий, и голубой; то же самое с blaue в немецком и blue в английском. Русские эмигранты, служившие в её составе, в своих мемуарах называли её как «Синей», так и «Голубой». Однако рубашки фалангистов, из-за которых дивизия и получила своё название, были синие, а не голубые. Поэтому, на наш взгляд, вернее называть дивизию «Синяя».

Одним из главных отличий было восприятие происходящей войны. Как и было сказано, хватало идейных людей, часть из которых имела конкретный боевой опыт: будь то фалангисты или же просто испанские антикоммунисты, воспоминания о Гражданской войне были очень свежи, ведь прошло всего лишь два года. Поэтому начавшаяся война и создание дивизии воспринимались как своеобразное продолжение событий 1936—1939 гг.

Вторым отличием было очень специфическое отношение к воинской дисциплине. Испанские легионеры мало чистили свои ружья и плохо относились к караульно-постовой службе. Они часто не приветствовали проходивших мимо офицеров, расстёгивали крючок и верхнюю пуговицу на кителе (чтобы было видно синюю фалангистскую рубаху). Особенно они любили засовывать руки в карманы и так ходить. Раненые испанцы часто покидали госпитали и уходили гулять в город, не имея на то никакого разрешения. Всё это раздражало и бесило немцев. Прославились испанцы и безудержным поведением во хмелю: известность получили побоища между немецкими подводниками и испанскими легионерами в барах Кёнигсберга.

Вообще регулярный мордобой был нормальным способом решения вопросов: по воспоминаниям очевидцев, офицеры и сержанты били солдат, а солдаты били, кого могли, и в том числе немцев.

Главным отличием был взрывной национальный характер, не знавший вообще никаких границ. Испанцы были шумны, непослушны и всё время орали по любому поводу, бурно переживая любую эмоцию. Они были расточительны и не берегли те вещи, которые имели. Всё это было иначе у немцев, которые думали, что всегда надо соответствовать правилам. Испанцы, видимо, считали, что правила — вещь плавающая. Зимой 1942 года в одном испанском батальоне офицер-оружейник обнаружил, что пулемёты MG-34 плохо работают и «починил» их, обрезав часть возвратной пружины. Через некоторое время последовала немецкая инспекция, которая обнаружила испанские «нововведения» и потребовала судить испанца за умышленный саботаж. Испанское командование, несмотря на протесты немцев, офицера наградило за находчивость и проявление инициативы.

Последнее отмечали и другие очевидцы событий. Лидия Осипова, которая вела дневник, живя в оккупации, видела испанцев, когда работала у них прачкой: «Испанцы разрушили все наши представления о них как о народе гордом, красивом, благородном и пр. Никаких опер. Маленькие, вертлявые, как обезьяны, грязные и воровливые, как цыгане. Но очень добродушны, добры и искренни. Все немецкие “кралечки” немедленно перекинулись от немцев к испанцам. И испанцы тоже проявляют большую нежность и привязанность к русским девушкам. Между ними и немцами ненависть, которая теперь еще подогревается соперничеством у женщин». Она же писала, что у них не было никакого чувства самосохранения: описывается случай, когда испанские солдаты побежали в место, где ложились снаряды, чтобы просто посмотреть, как они падают и взрываются.

Некоторые испанцы не любили пригибаться во время артобстрела, считая это трусостью. Иногда эта нелюбовь проявлялась в нежелании рыть окопы и траншеи, своеобразная бравада, связанная с представлением, что «испанский солдат умирает, стоя на ногах, а не прячась». Опять же, большое различие с немцами: те считали, что нужно проявлять ровно столько смелости, сколько необходимо для достижения результата, соответствовать правилам. Испанцы считали, что война — это дело, где надо проявлять маскулинность, и только.

Как вспоминали сами ветераны, поднимаясь в атаку, они иногда кричали «Otro toro», что значит «Новый бык» — клич, идущий из корриды, когда ясно, что бык скоро умрёт и пора выводить нового. Был и ещё один случай: испанское подразделение два часа находилось под тяжёлым артиллерийским огнём, несло большие потери. Командир затребовал прислать ему побольше гранат, но по прибытии выяснилось, что гранаты бесполезны — у них не было взрывателей. Боезапас к тому времени был уже потрачен, поэтому испанский офицер приказал кидать в наступающих русских снежки, которые должны были действовать как камни.

Одним из самых главных эпизодов испанской боевой деятельности на фронте были бои зимой 1943 г. С середины января легионеры участвовали в подкреплении немецких частей, отбивавших атаки наступавших в рамках операции «Искра» советских сил. В конце января батальон 250-й дивизии сражался вместе с немцами южнее Ладоги: за неделю личный состав сократился с 500 до 30 человек. Однако самые тяжёлые бои были впереди. 10 февраля удар наступавших советских частей обрушился на правый фланг дивизии, под Красным Бором. Это было первой фазой начавшейся операции «Полярная звезда». Испанцы смогли удержаться, хотя и понесли большие потери: 1000 убитых, 200 пленных, 1500 раненых.

Ещё одной любопытной стороной истории испанской дивизии было то, что в ней служило несколько десятков русских эмигрантов. Ситуация не была нетипичной, т.к. такие кадры были почти во всех западноевропейских легионах вермахта и даже войск СС, однако случай с Испанией — наиболее удалённый, потому что русских эмигрантов в этой жаркой стране было не то чтобы очень много. Как и везде, люди эти были разными, но немалая часть из них пошла в дивизию по убеждению, считая, что это ещё одна возможность сражаться с большевиками — ведь большинство из этих эмигрантов были ветеранами Гражданской войны в Испании, а некоторые воевали ещё и в Белой армии. Служили они в основном в качестве переводчиков, и мнения о том, чему они стали свидетелями на фронте, так же, как и о своём выборе, после войны высказывали разные.

В июле 1943 г. посол США в Мадриде выдвинул Франко требование, чтобы 250-я дивизия была снята с фронта: несмотря на формальный «нейтралитет» Испании, западным союзникам, да и не только им, было очевидно то, что происходило на советско-германском фронте. Дивизия была снята с фронта в октябре 1943 г. и вернулась в Испанию. Небольшая часть особенно фанатичных испанцев остались в виде Синего легиона, но и их сняли с фронта весной 1944 г. Далее только самые упёртые своими путями пробирались в СС, последние из них дрались в руинах Берлина, но это уже другая история.

В послевоенной Испании к дивизии относились более-менее спокойно (по сравнению с другими странами — так и вовсе спокойно), так как правительство было то же самое. В армии Испании этот обширный опыт боевых действий в нетипичной для испанцев обстановке, в условиях холода, крайней удалённости от самой страны и т.п. изучался и осмыслялся. Были написаны работы, в которых разбирались те или иные страницы истории дивизии. Множество офицеров продолжили службу в армии и достигли очень крупных постов: на их орденских планках рядом с испанскими медалями были видны Железные кресты, а на рукаве некоторые продолжали носить испанский флаг, как отличительный знак, похожий на тот, что был нашит на немецкой форме. Как пишут испанские специалисты, лучшую книгу о лечении обморожений, доступную в 1940-1950-х, написал военный врач 250-й дивизии. В некоторых городах по сей день есть улица Синей дивизии.

Возможно, именно с этим более спокойным отношением к факту участия в войне на стороне Германии, связано то, что про Синюю дивизию написано очень много: первые работы стали появляться ещё в 1950-е, на сегодня одних мемуаров насчитывается под сотню. Продолжается процесс изучения и по сей день, хотя лучшая книга (даже по словам испанцев) о боевом пути дивизии была написана двумя американскими профессорами и вышла в 1979 г. Вынося за скобки небольшую группу специалистов, испанистов и военно-исторических реконструкторов, в России боевой путь этого необычного соединения вермахта всё так же малоизвестен.

Всего за годы войны через дивизию прошло 45500 человек. 4954 были убиты (из них 979 пропали без вести во время битвы за Красный Бор), 8700 были ранены, 2137 стали ампутантами, 1600 получили обморожения, 372 попали в плен, 7800 заболели.

http://warspot.ru/articles/29

#ЭР_Статьи

В АМЕРИКАНСКОМ ПЛЕНУ

Из воспоминаний ветерана 9-й танковой дивизии Людвига Бауэра

Через два или три сборных лагеря я попал Менден и оттуда в Реманген. При этом мне пришлось многое перенести и выдержать. То, что американцы обращаются с военнопленными так бесчестно и жестоко, я считал абсолютно невозможным. У большей части немецких солдат забрали все, что у них было. Их "освободили" от их вещей, прежде всего от часов, обручальных колец и орденов. Я видел американских солдат, у которых рука до локтя была в часах, и которые их цветные шейные платки закрепляли многочисленными обручальными кольцами, а внизу был узел. Во время наших боев во Франции и потом в Арденнах, мы взяли в плен достаточно много американцев. Никому из нас и в голову не пришло забирать у пленных их личные вещи и/или давать им пинок под зад, как это было с нами во время разгрузки из вагонов. Тому, что лично у меня не было таких проблем, я обязан моим перевязкам от ожогов. Но у меня были проблемы из-за моей черной униформы. Иногда американцы считали, что я офицер СС, и обращались со мной не слишком нежно. Только после того, как они установили, что у меня нет татуировки, со мной начали обращаться, как с "нормальным" военнопленным!

В лазарет меня не отправили. Через ворота лагеря (в самом лагере американцев не было) я многократно просил оказать мне медицинскую помощь.

Много раз мне отказывали, если не говорить "посылали". Однажды, во время очередной попытки, меня сильно толкнул один немецкий солдат. Мне было очень плохо, и я стал грубым. Он извинился и сказал: "товарищ, меня сюда привезли из лазарета, я ничего не вижу!"

Через несколько дней я увидел, как у ворот из грузовика выгружают раненых, американцы забирали их госпиталей. Невозможно описать, как американцы обходились с ранеными, у солдат с ампутированными ногами они забирали костыли.

Снабжения не было никакого, я повторяю: "никакого". Все деревья вокруг лагеря были без листьев, голодающие солдаты варили их в консервных банках и ели. Я встретил там не освободителей, а солдат армии, для которых, мягко выражаясь, не существовало ни Гаагской, ни Женевской конвенций.

Данные о холере и других заболеваниях соответствуют действительности. Ужасно было наблюдать, как солдаты с поносом и высокой температурой на огороженной колючей проволокой территории подыхают прямо на голой земле.

Когда женщины подходили к колючей проволоке, чтобы бросить через нее продукты, их прогоняли. Солдат, которые осмеливались подходить к колючей проволоке, чтобы подобрать продукты, просто расстреливали из пулемета.

То, что наши "освободители" достичь не могли, было исчезновение дисциплины и духа товарищества. Готовность помочь у солдат всех званий была невероятной. Если бы было не так, это была бы катастрофа, которую невозможно описать."

Я не могу точно сказать, как долго я был в лагере в Ремангене, примерно две или четыре недели. Какие-то незнакомые мне товарищи отнесли меня в колонну, которую грузили в грузовики. Когда грузовик наполнялся, он ехал к вокзалу. Там нас перегружали в товарные вагоны. Поезда, которые там составляли, ехали в Аттиши [Пикардия] во Францию. Мои впечатления от этих транспортов совпадают с впечатлениями других товарищей: угнетающие для нас и позорные для американцев. О пребывании в Аттиши я не могу много сказать. Если я об этом расскажу, это взорвет рамки моего повествования. В лагере было около 100000 немецких военнопленных. Внутри большого лагеря были маленькие лагеря, на 1000 - 5000 человек. Офицеров отделили от остальных солдат и разделили на так называемые "сотни". "Командирами" этих сотен были бывшие солдаты Вермахта, осужденные в Вермахте за какие-либо преступления, и "освобожденные" американцами из тюрем. То, что там происходило, легко себе представить.

Еду мы получали по следующей норме: на 100 человек две буханки хлеба в день, примерно по одному килограмму каждая. Говоря по-другому, в день человек получал кусочек хлеба размером с кусочек сахара!

Вода была в бочке, которую наполняли из автомобильной цистерны. У многих товарищей не было ни котелка, ни кружки, и это вызывало большие проблемы. Позже нам начали давать немного фасоли, немного больше хлеба и очень крепкий кофе, который привозили в корытах. Кофейную жижу, которой в корытах было от 6-ти до 8-ми сантиметров, некоторые товарищи сушили и курили. Через некоторое время в палатке обустроили церковь, и началась службы. Это палатка была практически всегда пуста. Но потом, когда объявили, что после службы участвовавшим будут выдавать по два кекса, там всегда было много народа. Так же было запрещено собираться в количестве больше трех человек.

#ЭР_Воспоминания