В последнее время в соцсетях набрала популярность новая тенденция. Пошли разговоры о том, что время иерархических структур прошло, что впереди нас ждет разрушение территориальных государств и возникновение государств-корпораций. Буквально завтра можно выстраиваться в очередь за паспортами государств Facebook, Google или Apple. И якобы на этом фоне Россия развалится сама по себе, и нынешний военный конфликт изживет себя сам. Впереди светлое корпоративное будущее, товарищи!

Однако такая постановка вопроса вызывает недоумение. Поскольку люди, рассказывающие про новый технический уклад, постиндустриальное общество и радикально новые способы организации социума, впадают в неадекватный ситуации оптимизм. Явно забывая, что «лес рубят – щепки летят», и ничего не возникает просто так. В этой статье я хотел бы рассмотреть предпосылки возникновения и возможные организационные формы существования государства-корпорации. И показать, что условия необходимые для возникновения и успешного функционирования подобного рода структур фактически отбросят мир в новое средневековье, перечеркнув все достижения Нового времени.

Естественно, как всякая футурология, эта статья представляет собой лишь черновой набросок в жанре «интеллектуальной живописи», а будущее, скорее всего, будет прекраснее и ужаснее, чем мы способны представить.

Но уже сейчас видны первые робкие шаги транснациональных корпораций (ТНК) в сторону получения собственной государственности. Так, недавно корпорация Google подняла тему построения частных городов, со своими собственными законами и независимой администрацией. Это является небольшим, но решительным шагом к получению статуса независимого государства.

В следующем разделе мы рассмотрим, в каком мире ТНК могли бы дорасти до уровня полноценных государственных игроков, сравнимых по мощи с обычными для нашего времени государствами.

«Дивный новый мир»

Прежде всего, для понимания возможности существования государства-корпорации, о котором мы говорим, нам необходимо определиться с тем, какое организационное и территориальное оформление оно может иметь. Ведь иначе у нас не будет «реального» предмета обсуждения.

В голову приходит концепция «чартерных городов», озвученная экономистом Полом Ромеро. Он предложил строить высокотехнологичные города-анклавы на территориях стран третьего мира. И в них вводить отдельный правовой режим, который бы максимально содействовал развитию бизнеса. Согласно его проекту, такие города должны были бы строиться ТНК, экспортирующими туда квалифицированную рабочую силу и инвестирующими в создание рабочих мощностей. Это привело бы к созданию огромного поля для социальных экспериментов.

Ведь без оглядки на уже сложившийся уклад и необходимость согласовывать свои действия с правительством и местными традициями, можно совершить попытку реализовать наиболее невероятные модели обустройства общества. Именно в построении такого города уже выразила заинтересованность корпорация Google. Однако на пути реализации такой формы социальной организации стоит целый ряд препятствий. Давайте попробуем рассмотреть хотя бы некоторые из них.

Первым условием для формирования мира, в котором возможно возникновение таких «городов- государств», является огромных размеров вакуум власти на глобальном уровне. Фактически мы говорим о глобальном уничтожении или ослаблении практически всех традиционных государственных игроков на международной арене.

Необходимы обширные, никем неконтролируемые территории, на которых можно делать все, что душе угодно, и ничего тебе за это не будет. Увы, сейчас на планете таких «свободных» мест уже не осталось.

Так, примечательны попытки самого П. Ромеро, при поддержке Google, приступить к реализации проекта чартерного города. Они сразу напоролись на саботаж уже на уровне стран Третьего мира, куда сделали попытку внедриться. Гондурас, который был первоначально согласен на сотрудничество, ввел такое количество ограничений при создании «частного города», что его постройка просто потеряла смысл. Фактически правительство этой, достаточно нищей латиноамериканской страны, скорее было согласно пожертвовать огромным количеством денег, которые могли бы вложить в нее ТНК, чем отдать кусок своего суверенитета.

Является ли это проявлением государственной глупости или политической мудрости? Согласитесь, если, например, территорией нашей страны заинтересуются большие корпорации и захотят построить тут город на пару-тройку миллионов человек, то ведь это будет лишь начало.

Конечно, транснациональный капитал построит этот город, что принесет Украине огромное количество денег. Но город стоит не в вакууме. И потому, что неизбежно, международный капитал начнет проникать в любые щели нашей страны. Это, с одной стороны, означает инвестиции и опять-таки экономический рост, а с другой стороны, учитывая «прозрачность и некоррумпированность» нашей государственной системы, мы и ахнуть не успеем, как наша страна целиком окажется в кармане у ТНК. После чего наши олигархи потеряют власть. В чем, собственно говоря, нет ничего плохого, но если местные олигархи потеряют власть, то фактически страна потеряет независимость.

Так что очевидно, что не одно государство третьего мира такую «роскошь», как чартерный город, позволить себе не может. Поскольку это означает автоматическое отстранение местной элиты от власти и потерю суверенитета.

Конечно, у ТНК есть еще второй путь: нанять наемников и высадиться в каком-то «Сомали» – благо в Африке много стран, которые существуют только формально – и поставить мир перед фактом. Но тут на сцену выступает вторая линия обороны. Весь мир уже поделен на сферы влияния между развитыми государствами. И новые голодные конкуренты им не нужны. Потому, сколь бы ни была богата эта корпорация, она получит огромные проблемы и будет вынуждена убраться несолоно хлебавши.

Далее нам следует обсудить при каких условиях для людей верность какой-либо ТНК может стать важнее, чем традиционные формы лояльности. То есть, очевидно, что если есть государство «Facebook» или другая корпорация-государство, то необходима и соответствующая мораль, которая поясняет, почему умирать и убивать ради этого государства является жизненно важным. Более важным, чем верность своему этносу, культуре или территориальному государству.

Потому вторым условием появления государства-корпорации является полный развал традиционного общества и радикальное изменение нынешней политической концепции организации пространства. Что очевидно тесно связано с предыдущим пунктом. В конечном итоге даже если какое-то конкретное правительство потерпело крах, то народ все равно остается. И люди просто воссоздадут знакомую им организационную форму общества. Даже если это новое государство будет иметь другое название и другие границы.

Для радикального изменения политической архитектуры необходимо, чтобы люди забыли саму суть происходящего, идею, которая стоит за их страной, кровнородственную связь между территорией и ее населением. Нужно, чтобы страна деградировала просто до уровня территории, которую можно сменить в любой момент, если предложат условия получше.

И тут мы встречаемся с тем фактом, что Западная цивилизация, да, собственно говоря, и все остальные культуры на планете, находятся на разных стадиях умирания. Этот процесс чудесно описали в своих работах Освальд Шпенглер и Арнольд Дж. Тойнби. Можно долго спорить о правомерности применимых ими метафор, но некоторые общие тенденции они подметили верно.

Согласно их точки зрения, любая отдельная цивилизация, как носитель определенных ценностей, вначале следует велениям своей культуры и выступает, как единый живой организм. Но однажды общество встречается с проблемой, которая ему не по силам. После чего следует надлом и деградация колоссальных размеров. Войны, революция, кровь…

Но это не конец. Из кровавого хаоса появляется «мировая империя», которая объединяет земли этой культуры в своем лоне. Она приносит мир и процветание. По крайней мере, на какое-то время. Ведь эта империя является, по сути, механическим, мертвым изнутри, объединением. Потому внутри нее идет медленный, но неизбежный процесс деградации. И за внешним процветанием таится огромное количество гнили. Ключевой проблемой «мировой империи» Арнольд Дж. Тойнби определял все более увеличивающийся в размере «внутренний пролетариат». Таким термином он обозначал людей, которые существуют внутри общества, но не ощущают себя его частью, не разделяют его базовые ценности. По сути, увеличение такой прослойки загоняет общество в состояние все большей аномии и апатии. Что заставляет правителей этой «мировой империи» становиться все более авторитарными и жестокими к своим подданным. Ведь если человек не хочет умирать за родину сам, то ему могут в этом помочь заградотряды и «ненавязчивая» пропаганда. Проблема начинается, когда всем настолько все равно, что нельзя найти достаточное количество «неравнодушного» людского ресурса для бюрократии и тех самых «заградотрядов». Вот тогда империи действительно приходит конец. В конце пути нет больше желающих за нее умирать. Она разваливается под ударами внешних врагов на фоне тотальной пассивности населения.

ЧИТАЙТЕ ТАКОЖ:

Климкин рассказал, зачем Россия готовила террористов ИГИЛ и чего ждать от визита Путина в США

В этом плане примечательной является история Римской империи, которую разделяют на два больших периода. Это принципат и доминат. Принципат был формой обустройства общества, которая сохраняла органическую связь с республиканскими временами, она при сильной имперской власти сохраняла некоторые демократические свободы, насколько они были возможны в те времена.

Доминат же начинается с III века н. э. И, по сути, это был позднеантичный римский «тоталитаризм», спровоцированный тотальной апатией и деградацией общества. Всем все было безразлично. И единственным способом удержать государство от полного развала стали «массовые расстрелы». В принципе, доминат отсрочил крах Рима еще на пару столетий.

Если же мы взглянем на нынешний Запад в контексте вышеизложенной теории, то можно легко увидеть, что, по результатам обеих мировых войн, «мировая империя» Запада, в лице ЕС и США, вполне сформировалась. И сейчас мы находимся в конце «золотого века» этого культурного периода. Эпоха Принципата подходит к концу. Призрак следующей мировой войны и стремительно интенсифицирующиеся миграционные потоки в ближайшие годы переведут западные государства в режим «домината». А «доминат» органически доведет процесс деградации социума до конца. Ведь какой смысл быть верным государству, где ты лишь самое большое этническое меньшинство, и правительству, на решения которого практически нельзя повлиять?

В этом свете, и вся история России – яркий пример того, как звезда «мировой империи» восходит, а потом гаснет. До 1917 года это был принципат, потом коммунисты, в лице Ленина и Сталина, ввели на территории Российской империи доминат, отсрочив крах государства на 70 лет. После чего общество впало в состояние полной аномии, и империя рухнула. Теперь же мы, в лице Путина, видим попытки собрать империю назад, но, в культурно-историческом плане, это просто затянувшаяся агония.

Начиная со вступления Европы в Новое время, централизованный контроль над территорией был ключевым фактором в формировании государства. И уже следующим шагом было формирование, на основе доминирующего в государстве этноса, политической нации.

Это создавало концепцию «плоского пространства» внутри государства. Все граждане были условно равны перед правительством, что закладывало возможность существования демократии, прав человека и всего остального. А если люди ощущали себя частью еще какого-то клана, а не только гражданами государства, то таким обществом можно было управлять только авторитарными методами. Что мы сейчас видим в Ираке, Сирии и Ливане.

Таким образом, распад единого культурного и политического пространства внутри государства, приводит к возникновению общества «меньшинств». Внутри такого общества невозможно сформировать стабильное большинство, которое сформулировало бы общеобязательные для всех правила, и меньшинство, которое имело бы гарантированные права, при исполнении правил большинства. В таких условиях правительству приходится авторитарно навязывать общие правила обществу. При этом не имея стабильной поддержки в обществе.

Опять-таки, если человек больше не выступает как отдельная автономная личность в отношениях с государством, то у него больше нет его отдельных прав. Максимум есть права той группы, к которой он принадлежит. А учитывая неравноценность разных социальных групп, то выборы по принципу «один человек – один голос» теряют всякий смысл, так как они больше не определяют мнение внутри политического сообщества. Теперь государство состоит из отдельных кланов. И именно между ними необходимо устанавливать равновесие, исходя из реального баланса сил.

Однако давайте вернемся от обсуждения вопроса о том, почему крах нынешней формы демократического государства фактически неизбежен, к обсуждению условий, необходимых для формирования государства-корпорации.

ЧИТАЙТЕ ТАКОЖ:

Знаете, сколько россиян воюет за ИГИЛ?

Третьим важным условием для существования корпоративных государств выступает натурализация экономики. Если мы хотим реального существования корпоративного города-государства, то это государство должно производить все, что ему необходимо в пределах своих границ. Для полноценной реализации суверенитета такому образованию, с одной стороны, необходим очень высокий уровень развития, а с другой стороны, чтобы все ключевые ресурсы производились на очень компактной территории. Это необходимо для минимизации влияния окружающих государств. Иначе наша «корпорация» будет либо завоевана, либо расширится до того уровня, что трансформируется в государство привычного нам типа.

Подобного рода вызов для управленцев будущего, скорее всего, простимулирует развитие дешевых и компактных источников энергии, а также энергосберегающих технологий.

В этом плане в голову приходит аналогия с Катастрофой Бронзового века. В свое время, почти 3000 лет назад, цивилизация, которая базировалась на бронзовых орудиях труда, достигла своего наивысшего расцвета. Ближний Восток и Средиземноморье были поделены между огромными империями, приносящими своим народам мир и процветание. И все это благополучие внезапно закончилось «глобальной» кровавой резней и уменьшением численности населения в 7-10 раз. Именно это явление и получило название Катастрофы Бронзового века. Внезапно все достижения цивилизации и империи, существующие столетиями, превратились в пыль. И фактически на пустующем месте началось «средневековье». Именно в этот «средневековый» период были заложены основы античной культуры и произошел переход к железу.

По мнению историков, этот тотальный крах был вызван климатическими изменениями – прямой аналог современных экологических проблем – и нехваткой олова. Бронза делается из меди и олова. По сравнению с железом, это достаточно малораспространенные металлы. Особенно олово, которое для того времени было прямым аналогом нефти. В древности его добывали в Британии, которую тогда даже называли Оловянными островами. Оттуда олово везли на Ближний Восток, где, в оплоте тогдашней цивилизации, изготавливались полезные вещи. Казалось бы, достаточно накладный процесс, поскольку сначала нужно везти олово в такую даль, а только потом делать бронзу. А ведь цивилизации Бронзового века уже за несколько столетий до своего краха умели кое-как работать с железом. Но бронза обладает целым качеством свойств, которых нет у железа. Не ржавеет, ей легче придать необходимую форму… Единственным важным плюсом железа, в те времена, было то, что с ним можно работать в «промышленном» масштабе в пределах одной деревни. А для бронзы необходимо большое, хорошо организованное пространство с контролируемыми путями коммуникации. Только полный развал хорошо организованного государства, создал место, в котором железо смогло выйти из тени бронзы. Причем первые столетия своего массового использования оно, как минимум, не превосходило бронзу по качеству. Так что именно организационный крах в масштабах планеты, послужит поводом для натурализации хозяйства при любой погоде. Единственный вопрос только в уровне эффективности этой натурализации.

И, возможно, в этот момент у вас возникнет мысль. Ну, хорошо, вроде все складно рассказывается и концы с концами сходятся. Но корпоративный город-государство – это лишь плод фантазии, теория, по большому счету.

Однако это не так. Уже сейчас на нашей планете можно увидеть пришельца из второй половины XXI столетия. Я говорю о Сингапуре. По своей сути этоединственный на сегодня независимый город-государство. Причем,именно государство, а не историческое недоразумение вроде Монако или Ватикана.

Сингапур изначально возник как маленькая изолированная китайская колония в море враждебных соседей. Которая, несмотря на свои стремления влиться в состав Малайзии и стать частью полноценного государства, была изгнана и предоставлена сама себе. Это вынудило его население, во главе с широко известным Ли Куан Ю, совершить чудо и построить государство, которое во многом отличается от всего того, что ранее видела история.

Сингапур является мультиэтническим обществом, потому его система голосования достаточно специфична и предполагает голосование по этническому признаку. При этом никакой демократии там нет. Выборы и политическая деятельность там не способ разрешения противоречий между различными социальными группами. Выборы – это еще один способ тестирования управленцев и получение обратной связи от населения. Что радикально меняет привычное нам представление о сути правления.

ЧИТАЙТЕ ТАКОЖ:

Новая война Путина: почему катастрофа в России неизбежна

Правительство там делает особый упор на поиск талантов. Начиная с 10-12 лет дети проходят разнообразные тесты, и те, кто «отличаются умом и сообразительностью», берутся на особый контроль. Правительство формируется по результатам тестов и психологической проверки. Для этого разработана целая система. В стране присутствуют телесные наказания и законы крайне жесткие.

Таким образом, ВВП Сингапура на душу населения является третьим в мире, а уровень коррупции стремится к нулю. Дополнительной милой черточкой этой системы является склонность режима к евгенике: государству нужны талантливые люди, а не посредственности. В рамках защиты суверенитета была разработана программа NeWater. После ее реализации сингапурцы больше не импортируют воду с континента, стали независимы. Теперь каждый сингапурец может пить тщательно отфильтрованные канализационные помои. Согласно экспертному заключению ВОЗ, после процесса фильтрации это самая чистая вода на территории Сингапура.

Выводы

Человечество находится на грани самого крупного кризиса в своей истории. Этот кризис радикально изменит все наши политические институты. В ближайшие годы нам предстоит измениться или погибнуть. Анатомию этого кризиса блестяще описал Юрий Романенко в своей статье «Угроза глобальной войны: движущие силы, противоборствующие коалиции и перспективы Украины»

Однако необходимо понимать, что за прилизанным словосочетанием «глобальный кризис», стоит потенциальная возможность самого массового кровавого жертвоприношения в истории человечества. Ведь достаточно всего одного локального ядерного конфликта, будь-то на Ближнем Востоке или между Индией и Пакистаном, чтобы климат «незначительно» изменился, и тогда только побочные жертвы будут исчисляться миллиардами. Представьте себе на мгновение, что в Индии и Африке выпал снег и морозы уровня — 10 C продержались всего лишь два-три месяца? Какой, по-вашему, там будет уровень выживаемости среди населения? А после нескольких лет неурожаев?

После этого глобального кризиса, скорее всего, выживут только очень хорошо организованные и высокоэффективные общества. Пожалуй, оптимальным способом, которым могла бы закончиться Третья мировая война, будет формирование мирового правительства в той или иной форме. Либо путем однозначной победы одной сверхдержавы над остальными конкурентами, что более вероятно, либо путем какого-либо консенсуса между ведущими государствами планеты, что менее вероятно, но потенциально также возможно.

Скорее всего, такое правительство будет достаточно тоталитарным. Ведь, учитывая объем стоящих перед ним задач, действовать ему придется в жестком командно-административном режиме. При этом распад и деградация норм традиционных культур продолжится. Фактически, с точки зрения цивилизационной теории, будет сформирована первая действительно мировая империя, где кавычки будут не нужны. Но это не изменит того факта, что под этим правительством не будет культурной почвы. И в перспективе, спустя несколько десятилетий, решив множество насущных проблем, оно потерпит крах по причине слишком большого «внутреннего пролетариата».

Возникновение же мира, где возможно существование корпоративных городов-государств, будет признаком того, что все государства и культуры, которые сейчас сражаются за контроль над миром, потерпели поражение.

С одной стороны, такие государственные образования выступят в роли шлюпок на Титанике. А с другой стороны, станут финальным этапом классового расслоения во всемирном масштабе и триумфом постиндустриального общества.

Потому что постиндустриальное общество – это общество, нацеленное на производство интеллектуального продукта. В своей книге «Расколотая цивилизация» В. Иноземцев говорит о том, что в производстве инновационных технологий, задействовано от 20 до 80 миллионов человек. По сути, эти люди и воплощают в себе основную часть умственного потенциала человечества. Не так уж много, если подумать. Если большая часть этих людей сохранится, то научно-технический прогресс человечества в целом сохранится на нынешнем уровне.

В обстановке тотального хаоса и катастрофы города-государства станут магнитом для этих людей, начнется тотальная утечка мозгов. Фактически ситуация будет, как в романе Айн Рэнд «Атлант расправил плечи»: мир останется предоставленным самому себе и начнет разваливаться без поставки новых инновационных технологий и решений.

Не стоит представлять себе население такого города-государства, как собрание исключительно интеллектуалов. Естественно, им потребуется обслуживание, начиная от медицины и заканчивая официантами. И в любом случае кто-то должен работать на станках и выращивать пищу. Однако такие города будут, по сути, воплощением концентрированного элитаризма. Это в современном массовом обществе на каждого «гения» приходиться 20 посредственностей. Ведь если есть «звезда»– гениальный хирург для элиты – то есть и 20 середнячков, которые как-то лечат на уровне районных поликлиник. Создание профессионально подготовленных середнячков – это признак массового индустриального общества, где элита заботится не только о себе, но и спускает культурные и материальные блага к широким «рабоче-крестьянским» массам. В постиндустриальном городе-государстве таких масс не будет, они будут умирать за пределами городской черты. Без нормальной государственной поддержки и доступа к новым технологиям, которые могли бы их спасти.

Таким образом, возникает жестко стратифицированное вдоль когнитивных линий общество. Где наверху будет каста «творцов», способных производить новые технологии. А у кого деньги – у того и власть. Дальше будет идти различный обслуживающий персонал. Начиная от военных, продолжая медиками и высококлассными специалистами на производствах. Такое расслоение приведет к тому, что правящий класс будет действительно радикально превосходить «широкие народные массы» в интеллектуальном плане. При этом большая часть населения будет разделена на множество мелких профессиональных групп, там не будет марксистского пролетариата, как такого.

Естественно, не стоит ожидать, что жизнь вне корпоративных мегаполисов прекратится. Однако, скорее всего, состояние политической концепция пространства будет отброшено назад, в средневековье. Вся предыдущая история человечества – это история борьбы за контроль над территорией. Территория значила все. Все нынешние представления, что о национальном, что об имперском государстве, строятся на невысказанном предположении необходимости установления контроля над территорией. Контроль над территорией был, по сути, равнозначен контролю над ресурсами. А ресурсы – это хорошо.

Но современные средства коммуникации разрушают то обращение с пространством, под которое созданы нынешние государства. Раньше, если вы хотели с кем-то поговорить, это надо было делать только при личной встрече в определенном месте. Теперь же можно свободно говорить с человеком на другой стороне земного шара. И добраться до него в разумные сроки. Это лишает необходимости создания больших непрерывных территориальных массивов, как необходимого условия для реализации государственной власти. В этой ситуации перед государством возникает две перспективы. Первая – это стремительное дробление и, в потенциале, «клочкообразное» существование, при котором есть какое-то количество анклавов, организованных сетевым образом и взаимодействующих между собой. Второй же подход – это распространение власти на большие территории. Этот подход предполагает безграничность, формирование больших массивов пространства под единым управлением.

Скорее всего, государство-корпорация будет существовать в формате сети из относительно изолированных городов-мегаполисов. Пять-шесть городов- миллионников, разбросанных в стратегических точках земного шара, оазисы Первого мира в странах Третьего. Уже сейчас такое образование может функционировать как единое целое, а технологии завтрашнего дня еще более упростят решение проблемы расстояния.

По моему мнению, в будущем, в случае, если мировое правительство не возникнет, мы сможем увидеть реализацию обоих подходов к государственному контролю над пространством. С одной стороны, будут существовать локальные города-государства, а с другой стороны возникнут огромные тоталитарные империи. История показала, что тоталитарные государства могут держаться на плаву. Даже если их население стремительно уменьшается, их тоталитарная государственная машина способна мобилизовать для проведения модернизации огромные ресурсы. Таким образом, даже в условиях нехватки ресурсов и тотальной экологической катастрофы, такая форма организации общества имеет будущее.

В совокупности это ознаменует крах нынешней, знакомой нам, модели демократии. В ней просто не будет нужды. Зато при этом мы сможем увидеть новые модели эффективного авторитаризма.

Фактически, в описанной выше социально-политической конструкции, слова «права человека» или «демократия» будут таким же анахронизмом, как сейчас «церковная десятина» или «право первой ночи».

Когда мы говорим о будущем и «выбираем» между возникновением мирового правительства и мира, где планету делят между собой корпоративные города-государства и империи, мы фактически делаем выбор между продолжением «агонии» современных нам культур в лоне «мировой империи» и началом новой исторической главы в состоянии «неосредневековья».

С одной стороны, корпоративные города-государства фактически могут выступить инструментом интеллектуальной сегрегации человечества. При этом они сформируют новые культурные смыслы, которые подымут нас всех на новый уровень. Но, будем откровенны, для нас, ныне живущих, эти смыслы будут абсолютно чужды и непонятны. Хотя, возможно, в результате человечество наконец-то перерастет состояние «обезьяны с гранатой».

С другой стороны, не стоит идеализировать новую главу человеческой культуры. Цивилизационная теория истории создает опасную иллюзию, что развитие различных культурных типов идет от хорошего к плохому. Но это не так. Когда культура греков была целостной и «здоровой», греки были лишь кучкой «вонючих» крестьян. И вершиной их достижений было сжечь какую-то «Трою». Именно распад традиционной греческой культуры породил таких титанов, как: Аристотель, Платон, Сократ. А римляне мощью своих легионов завоевали империю, научили варваров мыться и построили дороги с акведуками. Так же и достижения современного нам Запада в разы превосходят достижения средневековья, когда он был целостен и юн.

Мне кажется, тут уместно сравнение между 14-тилетним подростком, пьющим с друзьями дешевое пиво в подъезде и влюбленным в Таньку с соседнего двора, и тем же подростком 40 лет спустя, пьющим шампанское за 1000 евро бутылка на фоне Эйфелевой башни с умной и красивой женщиной. И пускай подросток был счастлив и здоров, а взрослый мужчина может иметь проблемы со здоровьем, пустоту в душе и сожаление о несбывшихся надеждах, но, согласимся, «упадком» это по отношению к более ранним годам его жизни не является. Опять-таки жизнь показывает, что можно и в 50 лет быть гнилой развалиной, как Россия, и в 100 лет активно интересоваться окружающим миром и даже претендовать на мировое господство, как Китай. Впрочем, не стоит забывать, что это лишь футурология.

Намного важнее тот факт, что в нынешнем обществе смогла возникнуть глупая мода на рассказы о постобъектном мире, сетевых структурах и корпоративных государствах. Поскольку это говорит о том, что мы начинаем забывать те ключевые культурные смыслы, которые стоят за нашей эпохой. Мы понемногу становимся морально готовы к новому «средневековью», поскольку нам проще мечтать о побеге в виртуальные государства, где нам будет сытно и тепло, чем защищать свое реально существующее государство. Мы больше не готовы умирать за «свой Рим», когда к нему придут «варвары».

Несколько наивно в этом случае призывать к индивидуальной совести. Если крыса хочет сбежать с корабля, она это все равно сделает. Однако «крыса» должна понимать, что «корабль» находится посреди океана. И бежать с него, на самом деле, некуда. И даже если она каким-то чудом доплывет до берега или другого корабля, то, скорее всего, ее там встретит зондер-команда, которая положит конец ее мучениям. Потому ей не нужно бежать, а нужно приложить максимум усилий, чтобы ее корабль остался на плаву.

Александр Вольский

Ryan Bradley | Kill Screen | December 2015 | 13 minutes (3,122 words)

Our latest Longreads Exclusive is a new essay from Ryan Bradley andKill Screen, the videogame arts and culture magazine. Kill Screen is currently wrapping up a Kickstarter campaign to reinvent their print magazine, so donate here.

* * *

No one wore stripes that spring and summer in Leavenworth. Stripes were for rule breakers, and no one was breaking the rules. “Baseball As A Corrective” read the front page of the New York Times that May. It was 1912 and “the magic of baseball” had “wrought a wonderful change in the United States Penitentiary.” For the first time in Leavenworth’s history, for months at a time, everyone behaved, because everyone wanted to play or watch the baseball games. “Chronic trouble makers began to be so good that the officials were startled,” the Times reported. Prison guards were planning more amusements for the winter, “such as vaudeville entertainments and moving picture shows, to keep the men on their good behavior.”

Understand that at the root of punishment in America and its long strange history lies shame. For decades into the 19th century, we didn’t incarcerate, didn’t lock people up, put them away, out of sight, like today. Just the opposite: They went on display, placed in stocks and cages, tied to whipping posts, marched to the gallows or hanging tree where their beaten bodies remained for days afterward. Sometimes, in small colonies or towns surrounded by wilderness, repeat offenders were banished, but mass banishment into prisons was not embraced as an institutional form until the 1820s. Until then, public shaming was the central mode of punishment in America, for it was only through shame that one may find forgiveness and, eventually, redemption. In America, where spiritual belief has been refracted back into political culture from the beginning, sin is crime, and crime is sin. Mark the sinner. Make her wear a red letter, make him wear stripes.

Adam Lovell is the president of WriteAPrisoner.com, a company that helps match prisoners with pen pals and pen pals with prisoners. He writes a newsletter every month and sends it to some 1,500 of these letter-writers, inside and out. In April, he included an item titled “Video Games & Inmates.” “Does your incarcerated loved one or pen-pal play video games while incarcerated? How about before they were incarcerated?” He told his letter-writers to “get out your pen and paper and ask your inmate if they’re a video gamer,” and he included my email, to get in touch.

My reasons for wanting to get in touch were not, I’d told Lovell, moralistic. Maybe anthropological was the right word. Or aesthetic. I wanted to know what it was like to play video games in prison, or think about video games in prison. Or just: be a prisoner, who also identified as a gamer. The question of whether it is right or wrong to allow prisoners to play video games—to give an incarcerated person access to this form of entertainment—was not interesting to me, then.

Dozens of people wanted to talk, but talking was difficult. Time was limited, phone calls and emails expensive (one four-minute call cost $18; a single email $3.50; when I was able, I reimbursed inmates for their time and efforts). Most didn’t have access to video games in prison, but had been gamers before. They dreamed about games, they said. Ed, who was serving out a ten-year sentence for possession of a stolen firearm, wanted to hear about what video games were like now. He’d been inside for five years, and had two more years, he hoped, with good behavior. “I wasn’t paying enough attention to what I was playing when I could play,” he said. “I wish I had been paying more attention to a lot of things.” Another prisoner wrote to say he dreamed about the cheat codes you could make on games, the way you could walk through walls in Doom, and dreamed of doing that here, inside, just walking through walls until you were out.  

The change to the US prison system that ushered in the era of banishment was brought about by fear, the same fear that today has turned the United States into the undisputed world champion of locking up young black men. In the 1820s, the argument was the same: these individuals (young, recent immigrants, minorities) were a threat to family and society and so must be removed and reformed through solitude, order, and control.

The most expensive and famous prison of all was Philadelphia’s Eastern State Penitentiary, which opened in 1829. Each cell was vaulted and skylit: “only the light from heaven, the word of God (the Bible) and honest work (shoemaking, weaving) to lead to penitence,” reads the prison’s history. De Tocqueville visited in 1831 and wrote, “Can there be a combination more powerful for reformation than that of a prison which hands over the prisoner to all the trials of solitude, leads him through reflection to remorse, through religion to hope; makes him industrious by the burden of idleness?” Charles Dickens visited eleven years later and found the prison’s intent, borne out of the Quaker’s own sequestered forms of punishment, to be in purpose “kind, humane, and meant for reformation.” And yet, in practice the “slow and daily tampering with the mysteries of the brain” made such solitary confinement “immeasurably worse than any torture of the body.” By 1909, Eastern State had loosened its single-cell model. Prisoners were gathering in group workshops on occasion. They even had a newspaper, The Umpire, that ran almost nothing but rosters and scores from the prison’s baseball league. Four years later, Eastern State abandoned the single cells that had made it famous.  

Two inmates, Christopher and William, wrote to me. They were working on the development of a new video game together, though the pair didn’t have access to any video games where they were held, in Buena Vista, Colorado. Well, they did, they wrote, but “games are played on tablets that are sold on Canteen at inflated prices,” and the games were extremely basic. Christopher said he held a bachelor’s degree in Game Art and Design, and was “versed in 3D Max, Maya, Illustrator, Photoshop and Flash.” William, for his part, was “much more adept with functionality and playing of video games.” They, too, wanted to hear about what I was playing, what games were exciting, and didn’t want to discuss the details of what they were working on over email. We tried to schedule a call but I didn’t add money to their J-Pay account in time and they couldn’t connect. I emailed them again, through one of the slow, antiquated email systems used by prisons, but didn’t hear back. Then, as happened with many who wrote me, we lost touch.

Ed wrote again. He had to sign up for a computer class in the computer room, which had about ten stations. You get a password, which you can only get if you sign up for the classes, but the room was open all day. There was no internet access. “I usually use the computer to play games for a couple hours a day. Usually but sometimes more if I have spare time.” The main thing he thought about was the game itself, which was important, because it took his mind off everything else. But this feeling of forgetting never lasted long, because it couldn’t. “I do get so focused that I lose myself in the game…I do forget that I am in prison for a short period of time but can’t stay out of focus for too long because of the unpredictable nature of where I’m at (in prison) and what could happen at anytime (violence) around me. No clowns with balloons!”

He included a list of some of the games he was allowed to play. “They are educational but so what to a gamer they are just fine.” They were mostly typing games, “Typing with Sharks” and “Tomb Typer” were two. I wrote back to Ed. I told him that his story of retreating into the computer lab had reminded me of when my elementary school computer lab opened, and how, sometimes, to avoid recess, the shame of getting picked last or nearly last in kickball, I would get permission to go to the lab instead. We were only allowed to play educational games, too. Mario Teaches Typing was the one I remembered best. Ed wrote to say that “Every once in a while an old issue of Gamepro will float around and we will all reminisce about the games we used to play. Then recently a new issue of Game Informer came around and we were all ooooohs and aaaahs with drooling in-between.” He thanked me for writing him and wrote that, even though he understood that my grade school experience wasn’t the same, he could see how it was, too. “We’re both escaping something,” he wrote. He wanted me to know that it was important for everyone out there who might read this to realize that even though he was away, and could only play a certain type of sort of dumb game and not the top name titles, he and his friends inside were still trying to find out about them, and looking forward to playing them, and thinking about them all the time. He didn’t want to seem too different, too marked. It was important not to forget that they were, he wrote, “like you, and like all the other gamers who might be reading your story.”

My old roommate, Brian, is my favorite person to talk with about video games. When we lived together, he was getting his PhD in philosophy and studying riots, specifically the movements and shows of force among riot police. We didn’t play games much together—our apartment was too small, and we were too frugal, to have any system of our own—but no one else I knew was more fun about intellectualizing, say, the police AI movements and mannerisms in Grand Theft Auto. I remember this conversation in particular, because we meandered into what it meant for a society when it saw its police force routinely wielding big, brutal weapons, like assault rifles. Sure it was preventative, but at what cost?

I told Brian then about my experience living in New Delhi, India, where armed guards with automatic weapons were everywhere. I told him about my first day on the job, when one of my new coworkers slipped me his number and told me if ever I had any dealings with the police or military or anyone in power to call him, please, first, because no one in those positions could be trusted, and the feeling of heightened awareness, the edge I was forced to take on, an exhausting edge, living within such a society. When I finished, Brian—who is black—paused a moment, then said, “You realize you’ve just described what it’s like to be me, here, everyday?”

Solitary confinement never went away. The slow and daily tampering with the mysteries of the brain were not relegated to solitary anyway, but the entire incarceration apparatus, or something larger still, that lasts longer than incarceration and affects those outside the system, too—a whole race, even. By the 1970s, at the outset of our strange and modern era of imprisonment on a massive scale, the U.S. abandoned all its Quaker-inspired notions of rehabilitation and began to slash funding for in-prison education programs. Inmates were always meant to suffer, but now the suffering was outright. Suffering was the point. Activities that pulled a prisoner away from the experience of being in prison—a class, a game—were deemed particularly troublesome. Culturally, we’ve adopted this stance, too. The typical news story about video games in prison most often mentions the irony or outrage of criminals filling their days with first person shooters. Any ex-con who had access to a real gaming system will tell you, as several told me, that the games with the most bang for your buck inside are not shooters but either sports games (because other inmates will pay to play them, too) or incredibly long and complex role-playing games. Shooters are usually too fast, too simple.

Malcolm, who was on a 355-month federal sentence for firearms and drug trafficking, wrote me. He wanted to tell me about his son. Video games are what he and his son talk about, when they talk on the phone, which is as often as possible but not very often. He’s been gone four years now. He had an Xbox 360 in his car and he and his son used to play in there together. He can’t play games in federal, no, but it’s impossible not to think about, because it’s impossible not to think about his son. “Of course,” he wrote, “there is a bad part of prison life that is in some ways like a game.”

“Prison socializes an inmate to behave hyper-rationally,” begins Marek Kaminski’s “Games Prisoners Play.” Kaminski was a twenty-two-year-old Polish sociology student, arrested for running an underground, anti-communist publishing house in 1985. For three years he observed prison from the inside, making note not just of the endless violence but the events preceding and following a fight or a rape. He wrote his master’s thesis about the experience, which then became the book. Prison, Kaminski observed, rewards generously for smart action, and punishes severely for mistakes. There is constant feedback. The rules are different from real life. What might at first appear chaotic and lawless from the outside is in fact governed by its own internal, and in a sense, hyper-rational, rules. In this way prison is like an almost endless, exhausting game. To be a prisoner you have to become someone else, endlessly present to the moment, because every moment carries within it the possibility of turning deadly. No wonder, given the choice, an inmate would rather be in his cell, playing a video game. One inmate, in a message conveyed to me in an email sent by his Write-A-Prisoner pen-pal, said that “sometimes the only thing that keeps me sane is the moments I get to think about anything else.”

Brendan Jay got out just a few years ago, after eight years in. He’s still on parole, and will be for about another decade, all for robbing some drug dealers who’d robbed his friend. “It basically cost me 20 years of my life,” he told me over the phone. There was still, he said, this “huge gap of not really relating to people, still having the same kind of anxiety and trepidation and hyper vigilance when I’m just, like, sitting around people.” Video games have been an outlet and an escape. He’d found a group of friends online and they always play together—Halo, mostly. Gaming with the group allowed him to socialize while doing something active. It occupied his mind. “I would say that I spent too long in a place where everything is so intense and stressful and extreme that sometimes, when I’m just sitting around, it feels surreal, like, this can’t be life. I get anxiety from sheer boredom. Anxiety from not having anxiety. But when I’m gaming, it’s intense, it requires constant strategizing, it’s a way to distract and almost trick my mind out of the anxiety of regular life.”

At first I didn’t want to deal with the moral question. The moral question being: should video games be in prison? When video games and prison enter the media, most often, they are handled bluntly, dumbly, morally, like: can-you-believe-it? It’s a kind of trap to fall into. But, I’d learned, it’s impossible to avoid, because it’s the whole thing. Few inmates have access to video games, and beyond video games, the few means of distraction from his current incarceration an inmate is allowed are entirely moral choices others have decided for him. Often these choices defy logic—as moral choices often do. My personal favorite involves not video games but Dungeons & Dragons. A 2010 decision by the 7th Circuit Court of Appeals upheld a Wisconsin prison’s ban on the the dice game (as well as the possession of D&D publications and materials) under the rationale that it might stimulate gang activity, though there was no evidence to prove it did. In fact, the only evidence seemed to be indulging in escapism, becoming divorced from reality, and, in one case, from out of state and not even involving inmates or gang members, two D&D players acted out a D&D storyline and, in doing so, committed a crime.

At trial, a specialist testified that cooperative games can mimic the organization of gangs. And that, in fact, because one player in D&D is denoted the “Dungeon Master” and can give directions to other players, this mimics the organization of a gang.

The worst thing about corresponding with prisoners over the course of many months is how easy it is to lose people. Maybe they run out of money or are moved or just don’t have time, but the number of half-formed conversations and dropped thoughts and missed moments would fill a whole other essay. It’s hard to be in touch with people in prison, and that is the point. It’s supposed to be hard because we have created a system that makes it easy for them to be forgotten.

The most dangerous aspect of an inmate playing video games in prison, why inmates think and dream about playing, is so that they might forget, too, if only for a moment, the extraordinarily awful circumstances that surround them. It’s not as simple as an escape. It’s a return to something approaching life.

Is that okay? That they for a moment forget where they are? Or who they are? That they be, for a moment, not an inmate, not a number or a race or class or sexuality but simply someone playing?

Brendan Jay told me how much he’d wished he had video games when he was inside. He said, “I don’t know why they don’t, it would be so helpful. To cope. To maybe feel not normal but not, there.” Then he described how often someone would come up to him, wanting to start something, slap him in the face, talk about his mom. “I just wished, in that moment, I could go back into my room and play Halo. Can you even imagine?” he said. “Can you?”

In 1920, the Times returned upstate to cover baseball in prison, this time to Comstock, New York, to a game pitting the prison team against a company team, from the Union Bag Company. The reporter noted something remarkable, watching the inmates walk out to play. “To an outsider there was nothing to indicate that the men thus crossing the field were prison inmates. They wore no uniforms as such. The trousers of each man were gray. Apart from that there was nothing to show they were members of a correctional institution.”

* * *

Ryan Bradley’s writing has been featured in the New York Times Magazine, VQR, Fortune, The New Yorker, Awl, and New York magazine, among other publications.

* * *

Editor: Clayton Purdom