Есть жизни, о которых — что в биографии, что в автобиографии — писать нечего. А есть биографии, в которые можно поместить полдюжины жизней — места хватит на все!

Анатолий Александрович Наливаев за свои восемь десятков лет успел побывать в роли рабочего художественного комбината, реставратора, члена еврейской малярной бригады, создателя музея, драматического актера, исполнителя канторских песнопений… Он провел неделю в Шкловском гетто, дважды был в шаге от расстрела, евреи его считали белорусом (как же, отец — белорус!), белорусы — евреем (как же, мать — еврейка!). Он учился пению у народного артиста СССР Ивана Паторжинского и у солиста Ла Скала, профессора Пражской консерватории Михаила Забейды-Сумицкого, идишу — у заслуженной артистки БССР Юдифи Арончик и поэта Гирша Релеса, живописи — у Сергея Каткова. Его дизайнерские работы украшают Русский театр, зал заседаний Совета СНГ и другие знаковые здания.

Но для меня Анатолий Александрович — в первую очередь автор картин с сюжетами из жизни послевоенного Минска.

14-летним мальчиком, сразу после войны, он пришел во Дворец пионеров в студиюк Сергею Петровичу Каткову, и учитель, обнаружив у ученика феноменальную зрительную память, немедленно нашел ей применение. Толя Наливаев, как заправский разведчик, отправлялся в назначенный минский угол, вглядывался и запоминал пейзажи своего разрушенного города — города, в котором запрещено было не только фотографировать, но и рисовать с натуры! — и, вернувшись в студию, переносил их на холст. В результате сегодня мы имеем десятки картин с видами Минска, которого нет.

В одну из наших встреч разговор зашел о местах, изображенных на картинах, о том, как они связаны с жизнью художника. Так возникла серия коротких рассказов-воспоминаний, которые я назвал «Рассказы в картинах».

Здесь меня чуть не расстреляли…

 

На углу Немиги и Раковской в 1942 году меня застукал немец за подозрительным занятием:я следил за домом, который потом нарисовал. Нет, я не был ни партизаном, ни подпольщиком. Скорее, нормальной шпаной. Как и большинство военных мальчишек, я убегал из дому, лазил, где не надо, подворовывал по случаю и занимался многими другими вещами, которыми в мирное время заниматься не принято. Иногда нас о чем-то просили взрослые, и, случалось, мы им помогали. В тот раз меня попросили последить за домом.

До войны район был еврейским, но всех евреев выселили в гетто, которое начиналось за Раковской. Квартиры заняли немцы. В доме на углу поселился какой-то большой начальник. Вот за ним-то я и наблюдал! Тут меня и поймали. Спасло то, что мой белорусский дед был попом. Еще прежде, в первые дни войны, он нас с мамой вытащил из гетто — надел крест, рясу и отправился к немцам в Рогачев доказывать, что мама не еврейка. Подделал документы и вытащил всех нас! Так вот, в момент, когда немец, поймав меня, приставил ко лбу пистолет и принялся кричать, что я служу партизанам и что сейчас расстреляет, я вспомнил о дедушке, и, как нормальный шпаненок, огрызнулся: «Я внук попа и не буду служить красным!» Был я настолько искренне зол, что мне поверили.

А почему на вывеске магазина только «Охота»? — спрашиваю я. — Там же еще вроде бы было и рыболовство? Говорят, в магазин приезжали за рыболовной снастью даже из других городов. Мол, директор считал делом чести достать редкую блесну, крючок или грузило. Мог заказать хоть из Риги, хоть из Тбилиси…

Я жду реакции, но Анатолий Александрович не реагирует. Рыбалка ему не интересна. Как и охота. И вообще он давным-давно вегетарианец. Но об этом как-нибудь в другой раз.