А вот это действительно трагедия. Вот это действительно очень крупный Артист погиб. Пальцы дрожат, печатая это…

Вот всегда так кажется: ах, успеется… И я так и не посмотрел «Мотылька»… Но навсегда в памяти – его «Волки и овцы», этот безумный диалог с Тюниной на гамаке, когда зал в течении минут двадцати, если не получаса, слушает их одних и надрывается от хохота… Его «Двенадцатая ночь», когда он «уезжает» с чемоданом или демонстрирует свое «универсальное» танцевальное па… Эти спектакли я видел, кажется, каждый раза по четыре – по три точно… Его невозможно было не полюбить – сразу же, от всего сердца…

И я долгое время искренне переживал: отчего же у всех этих гениальных «фоменок» так не складывается судьба в кино?.. Потом началось – стало потихоньку складываться. У всех понемногу, и у Степанова тоже. Каким был его «Александр Матросов»!.. Пара минут всего – а ведь никак уже без него… Какой он обаятельный в «Актрисе»… Какой он… Не могу поверить… Он был великий, на самом деле. Просто время такое – которое не позволило ему сделать, сыграть больше.

У меня много «фоменковских» раритетов, среди них – набор портретов всех артистов. Была у меня такая мечта: получить автограф каждого на своем портрете. Но так получилось, что за все время автограф у меня получился только один. Юрия Степанова.

Мы встречались почти четыре года назад, в апреле 2006-го. В театре, по поводу фильма «Ленинградец» (или еще как «Чужая жизнь» его показывают).

ЮРИЙ СТЕПАНОВ:
- Мой герой, наверное, из немногих, которые умеют принимать, которые умеют любить - любить, не изменяя своим чувствам. Его чувства бескомпромиссны. Он говорит: любить - это знать. Вот он вывел себе такую теорию и остается ей верен, понимаете. Мне всегда интересны люди, которые пусть и будут плохими, но верны себе. То есть, они не прыгают из лодки в лодку, не перебегают с вокзала на вокзал, не подают документы сразу в десять институтов - они верны себе. Меня это подкупает, что ли… Он остро чувствует предательство, и он, наверное, из тех немногих людей, обладающих колоссальной силой, - когда человек умеет прощать. Вот это ему присуще. И это мне очень интересно, потому как нам очень многим не хватает этого, мы не умеем прощать…

- Вы знаете, давно уже пора бить в колокола. Надо научить, научиться различать хорошее кино от плохого. Надо научиться понимать, что под тем, что преподносят сегодня в нашей стране как культурное явление, может быть просто некий бизнес-план... Не надо решать так: они все посмотрели, а я нет, как это плохо! Вот массы смотрят этот фильм - и мне нужно его смотреть, поскольку мне не о чем будет говорить завтра на работе!.. Да еще тут авторитетные люди сказали, что это культурное наследие!.. - Фигня! Фигня! Это все принадлежит толпе… Не надо так часто смотреть картины, в которых за тебя все разжевывают и после завершения фильма ты говоришь: «О! Какой мощный взрыв!» – и это все твои эмоции. И ты на какое-то время стал беднее. Это плохо.

- Надо смотреть хорошее кино, надо работать вместе с этим кино, надо работать вместе с актерами, которые его вам представляют. Мне так кажется, что если ты смотришь кино, то это все-таки должен быть какой-то акт. Либо ты должен смеяться от души, либо ты должен вместе с героями переживать, либо ты должен думать о чем-то своем - и не пускаться со своими мыслями в массы. И для того, чтобы почувствовать на какой-то момент себя личностью, - я думаю, нужно читать хорошую литературу, смотреть хорошее кино и думать о великом. Вот и все.

Я даже не помню, когда именно прочитал «Над пропастью во ржи», но она не произвела на меня никакого ровным счетом впечатления. Уже после – правда, после - я узнал, насколько почитаема эта книга во всем мире, как ее обожают и любят… Но пока так и не собрался перечитать.

Зато рассказы Сэлинджера – вот эти его совершенно простые, даже бесхитростные какие-то истории из жизни… Они меня совершенно убили. Возможно, тогда я открыл их не в первый раз (а может и в первый), но прекрасно помню, какое впечатление они произвели на меня как раз десять лет назад, только весною. Можно даже сказать, что с ними связана одна из самых прекрасных страниц моей жизни; не то чтобы многим, но я им обязан.

И потом у меня долгие годы (ну, пару лет точно, по-моему) была такая мечта: купить себе на день рождения красивый такой том, где весь Сэлинджер. По частям не хотелось – хотелось, чтоб был сразу весь. А он дорогой тогда для меня был, и с каждым годом всё дороже… Но потом все-таки я решился – и купил.

И вот он у меня потом долго лежал. Выяснилось, что я его купил не для того, чтобы читать – мне просто было внутренне важно, что он у меня есть. Он еще тяжелый такой – и его на работу с собой так запросто не потаскаешь, чтобы в метро читать. Но в какой-то момент – может, год, или два прошли - все-таки нахлынуло. И всё тоже самое: свежесть, чистота, прекрасный глоток воздуха.

Конечно, бывает иногда обидно: ну что же он так мало написал!.. Другие вот – томами исходятся, а у него всего – на книжку, пускай и толстую… Зато как он это немногое написал!..

Вот так если прикинуть (как обычно это бывает в тестах), что бы я взял на необитаемый остров – если приравнивать этот вопрос к самому главному, самому значимому для жизни – то я сейчас, ненадолго задумавшись, из книг вспомнил три: вот как раз тот томик Сэлинджера, «Доктора Живаго» и «Сто лет одиночества».

Это прекрасно, что он так долго был с нами.

Самое страшное впечатление года – каких-то совершенно производственных масштабов вал громких потерь. Нет, люди – и знаменитые тоже - всегда, к сожалению, умирали – но чтоб так, чтоб месяца, недели не проходило без некрологов…Не помню такого.

Причем 2009-й привнес в это дело такую печальную особенность… Неожиданно как-то стало понятно (это было ясно и ранее, но, мне кажется, именно в последний год как-то по-особенному кристаллизировалось – благодаря, наверное, тому, какой размах приобретает это каждый раз в виртуальном пространстве), что будь ты хоть кто – ты смертен, и что самое неприятное (хотя что уж может быть хуже) – смертен внезапно. Ты можешь быть мега-пупер-звездой, тобой может быть обвешана вся Москва, ты можешь трепаться напропалую с миллионом человек каждый день – и ты, будучи мужчиной в самом расцвете сил, увы, можешь в любой день умереть. Да более того: ты можешь умереть, даже будучи молодой голливудской актрисой – хотя с ними-то как это может случиться?..

Притом что с этим делать – совершенно непонятно. Меня позабавила недавно замеченная в троллейбусе листовка: типа, борись с гипертонией, береги сердце, а внизу приписочка: в рамках борьбы с гипертонией, намеченной на 2009 год. Смешное тут в том, что у меня такое ощущение (конечно, могу и ошибаться), что не висела в троллейбусе эта листовка весь год – а повесили ее только сейчас, в декабре, чтобы и денег по-минимуму потратить, и отчитаться по этому пункту обширной программы…

Самая непостижимая смерть – Янковский. Недавно крутили «Любовника» - я не смог даже рядом с телевизором сидеть, настолько тяжело… Со смертью, например, Тихонова – безусловно любимого, безусловно великого – можно хотя бы примириться: возраст. К тому же он давно был, скажем так, за пределами вот этого великосветского, постоянно обсуждаемого круга, и он давно уже был, скажем так, велик своими прошлыми ролями. Но Янковский – он всегда был здесь и сейчас, на вершине – и неизменно в центре внимания… Год как раз начался с этого страшного известия… Помню, еще на каникулах шел «Влюблен по собственному желанию», задумались, сколько ему там было лет… А закончились каникулы, приезжаем – и… Нет, невозможно осознать, поверить…

В мировом масштабе – Майкл, конечно, бедняжка…

И еще снова стали убивать. Вернулись «Смутные 90-е»? Похоже на то.

У меня был в жизни восхитительный случай: я видел, как на Васильевском спуске снимают «Сочинение ко Дню Победы». Понимаете, да? Ефремов, Ульянов, Тихонов! Вместе!.. Как ни упасть в обморок. Сцена была маленькая (в фильме на полминутки), помахали руками и разошлись. У Тихонова успел взять автограф. У Тихонова – это обалдеть ведь можно!..

Потом я видел его еще несколько раз. Помню, был митинг у Госкино, когда Путин в числе первых своих подвигов упразднил всю эту творческую шарашку с министерства, кажется, до комитета. Пришло немного сочувствующего народа. Выступали – почему-то сейчас кажется, что с грузовичка, но не уверен. Смысл речей сводился к следующему: вот он, кровавый режим, началось. Поднялся и Тихонов. И начал говорить совсем, совсем не то. Что-то про то, что, может быть, и не случилось страшного ничего, что, может быть, нет смысла паниковать и строить баррикады, а надо просто продолжать работать, двигаться дальше, творить… Его освистали – хотя это сильное слова для столь малолюдного собрания… Тихонова!.. Время показало, что действительно, ничего такого не произошло, кино по-прежнему снимали. Федор Сергеевич вот, вообще говорит, что только благодаря Путину вошел в профессию… А если что пошло и не так – так точно уж не Тихонов в этом виноват.

Еще мне посчастливилось побывать на его юбилейном вечере – 75 лет. Организовывали все дочка с зятем. Было ужасно, ужасно. Апофеоз пошлоты – пригласили какого-то чмыря из «Аншлага». Не глядя – просто потому, что он мог быть, а зрителей в зале надо как-то, оказывается, развлекать. При мне он спросил, с чем лучше «выступить»: есть две шутки, одна не помню про что, другая – про офицеров. Сразу сошлись, что Тихонову офицеры будут ближе. Бедный старик! Как он вынес эту ересь (офицеры оказались вдупель пьяны), эту гнусную чушь, что неслась со сцены?.. Но вынести пришлось – «дочкин подарок». Даже вежливо улыбался, пожал потом «артисту» руку… Ужасно было его жалко. Образец Чести, Достоинства, Благородства – и собственными детьми в собственный юбилей был сравнен с навозом… Потом Гверцетели, как водится, голосила – у нее все «короли», черт бы ее побрал, без разбора…

Вообще, как раз на примере Тихонова я убеждался, как беззащитна старость. Вы видели «Глазами волка»? Зять как раз режиссер, а дочка – в главной роли. Не безобразно даже – трэш чистой воды, всех святых выноси. Как такое вообще возможно???! У них, когда они деньги собирали, уверен, был универсальный ответ: да вы что, у нас Тихонов играет, великий артист, легенда советского кино – как это можно не снять?.. Бедный Тихонов. Да, он там играет. Не смог дочке отказать. Последняя его роль, наверное. Ужасно даже представить, как эти «дети» будут сейчас с утроенной силой торговать этой «картиной»: последняя роль, последняя роль, покупай подороже!.. Хотя был еще, по счастью, Бог в «Андерсене» - как ни крути, подостойнее точка.

Другой вариант беззащитности – Штирлиц в цвете («Россия» его собирается в дни памяти повторять?). Интересно, он видел?.. А «Исаева»? Тут как раз хорошо, что успели показать. Сейчас не обошлось бы без дешевых спекуляций… Там странный финал, кстати. Лиознова не раз уверяла, что Штирлиц едет обратно на верную смерть. А Тихонов, кажется (я не уверен), с нею спорил – был сторонником того, что герой выживет. И вот по версии «Исаева» (не знаю, как у Семенова) он выжил.

У меня последние несколько лет висел на стене этот кадр: Штирлиц сидит на пригорке. Я несколько порывался перевернуть страницу (это был посвященный фильму календарь) на другую фотографию – но каждый раз останавливался, не решался. Это глупо, конечно, но было какое-то такое чувство, что нельзя ее переворачивать, нельзя. Мало ли что. А в сентябре я переехал – и календарь вовсе снял… Непоправимое случилось…

Я счастлив, что столько лет был современником Тихонова. Сейчас, как водится, началось: «Ушел Последний Великий, Последний Герой Эпохи»… Но вспомните – так говорят всегда. Точно так говорили и в дни смерти Ульянова, Лаврова… А я всегда недоумевал: а как же Тихонов?!.. У нас есть Тихонов!.. Просто ради красивого клише про него тогда забывали – и «великими», «героями», «легендами» были другие; пока ты жив – не катит. Но теперь давайте все же помнить, что у нас есть еще Баталов, Яковлев. Рязанов, Данелия, Любимов. Живы менее великие, но не менее восхитительные Зельдин, Броневой – и это я не беру тех, кому «просто» за семьдесят... С нами рядом еще много творцов – тех, кто своими работами помогает жить остальным. Давайте не только скорбеть по уходящим – давайте сильнее любить тех, кто остается. Не секрет – многим из них не хватает сейчас этой любви. Давайте вспоминать, каждый день вспоминать их именно сейчас.

- Что Вы ждете от нашего нового кино?
- Хорошего кино, что я могу еще ждать от него?

- Довольны ли Вы его состоянием сегодня?
- Ну где вы видели довольного человека? Покажите мне его и отведите к психиатру. Слушайте, есть такой миф, пошлый на самом деле, про великое могучее советское кино. Хорошего кино всегда было очень мало. Гениальным был вообще на десять-пять лет один фильм. Хороших фильмов тоже было мало. Среднего крепкого кино в Советском Союзе было больше, чем сейчас. Но и денег государство тогда давало несоизмеримо больше, чем сейчас. Поэтому поток фильмов был больше. Ну и профессии, может быть, обучали чуть подробнее в советские времена. Сейчас так, немножко… Но это во всём, не только в кино. Сейчас жизнь дилетантов. Дилетанты приходят и забирают кусками всё время какие-то вещи. И вот такой расцвет дилетантизма. Но это же не кино в этом виновато.


Михаил Калатозишвили


Его «Мистерии» в свое время не оставили никакого впечатления, кроме скучного. Продюсерские попытки тоже были как-то… сомнительны. Поэтому его успех с «Диким полем» показался мне поначалу странным. В какой-то мере и сейчас кажется…

У меня, кстати, с «Диким полем» такая история связана. Сам слышал, как бабушка внучке этот фильм пересказывала, как сказку: «Жил-был доктор…».

Я его совершенно не знал. На интервью он был совершенно не настроен, либо вопросы мои казались глупыми, либо он и без того все уже сказал, либо, напротив, мне нечего было спросить; уложились в пять минут. Так что вроде, с чего бы мне…

Убивает сам факт дичайшей несправедливости. Человек только нашел свою волну. Только получил свое собственное, настоящее признание. Только-только…

И еще, однажды мне посчастливилось держать в руках «Золотую пальмовую ветвь» его деда. Это был совершенно невероятный момент.

Про Дыховичного у меня есть парочка историй. С одной стороны, быть может, и не стоит про них вспоминать. Но с другой, про то, какой он интересный режиссер, вы и так везде прочитаете – а жизни, объема, так сказать, выпуклости там и не будет. Не то чтобы эта «выпуклость» была у меня – я этого человека совсем не знал; но раз эти воспоминания у меня есть – не оставаться же им навечно только моими…
Я «Прорву» пару раз смотрел, причем оба раза – когда совсем еще маленький был, только насматривался, скажем так. И применительно к тому времени легко употреблю это слово: поразило. Определенно, имя режиссера запомнил – и искренне жаль, на самом деле, что ни одна другая его картина не произвела на меня впоследствии подобного впечатления.
И случилось так, что мне повезло (тогда я считал, что и вправду повезло) высказать свою благодарность Дыховичному лично. Дело было в декабре, по-моему, 97-го, он и сотоварищи приступали к съемками «Крестоносца-2» - и давали по этому поводу пресс-конференцию. Я там выпил слегка, задал даже вопрос какой-то. Не могу уже вспомнить, как он звучал, но кажется, я как-то сводил новую работу мэтра с его программой «Уловка-22», которую в свое время я старался смотреть регулярно – что-то типа, наверное, как он будет использовать опыт тех режиссеров, про которых там рассказывает; не суть важно. И вот когда основная часть закончилась и все приступили к так называемому «личному» общению, я, зеленый совсем, не смог сдержаться – и прям подсел так к Дыховичному (благо он за барной стойкой был, а не за столиком), даже отодвинул от него кого-то, кажется, и как на духу все выложил: спасибо, мол, за «Прорву», мне, вот, мало еще лет, но большое впечатление она на меня произвела, так держать, в общем. И даже, наверное, выхватил режиссерскую руку и крепко пожал.
Меня потом ругала одна девушка, свидетельница: что не стоило, да и вообще. Я тому искренне удивлялся: как же, я – зритель, я хочу сказать спасибо, человеку должно же быть приятно!.. В принципе, подобного мнения я придерживаюсь и сейчас – и если случай подворачивается, свое спасибо говорю обязательно, но уже не подсаживаясь, как тогда, а во время интервью, например, когда человек и без того готов со мной побеседовать. А вот так чтоб – просто сесть напротив и все выложить, – я так потом перестал делать. И в Доме кино, и на фестивалях как-то не кидаюсь уже – хотя, кто знает, может, и другие режиссеры ждут этого, чужого «спасибо»…
Обидно, конечно (повторюсь), что затем благодарить мне Дыховичного стало как-то не за что. Тот же второй «Крестоносец» - понятно, что он взялся за него, чтоб просто без дела не сидеть в те лихие 90-е, чтоб хоть что-то вообще снимать; но то, что там так грустно все (хотя планировалось смешно) – ну не извиняет все равно. Я потом на этот счет с продюсером, с Иншаковым, разговаривал – и он сам, все понимая, старался закруглить тему: что как-никак, но там и Еременко, и Павлов, фильм ценен уже как память о них… Хотя с исторической точки зрения там еще и Безруков – баба; ну да ладно…
Или вот «Вдох-Выдох», который, помнится, даже вполне себе широким экраном попытались выпустить, с рекламой, то, сё. Я беззастенчиво заснул прямо на премьере, очнулся уже на титрах. И совершенно нет желания пересматривать, разбираться…
Хотя, может, и стоит. Потому как вот какой показательный случай с «Копейкой». Смотрел ее в свое время на пресс-показе, совсем не оценил: ужас, ужас. А потом, почти сразу (тут я сам не свидетель, с чужих слов передаю), Михалков устроил такой особый показ этой самой «Копейки», на который специально круг интеллигенции созвал, как бы «товарищеский суд» – типа, давайте посмотрим, каково оно, это «наше новое кино», и выскажемся; ну, как я понимаю, что-то в этом роде он сейчас с «новой волной» хотел бы сделать – чтоб все дружно собрались и осудили. И потом, значит, со мной (по знакомству) один крупный очень режиссер поделился мнением своим о просмотре: как все дружно ужаснулись, ну и он, в частности; какой кошмар, какое невероятное г*; говоря это, мой собеседник еще глаза театрально закатывал: дожили, типа. На тот момент я был с ним солидарен.
А вот прошли годы, и я эту «Копейку» пересмотрел – не сам по себе, по надобности рабочей. И как понравилась! Ну смешно же, смешно. Особенно как раз спустя время, когда весь этот смех буквально на глаза всем вылез и, обернувшись, его хорошенько разглядеть можно стало. Для меня этот повторный показ стал очередным доказательством, что фильмы пересматривать надо, особенно те, которые либо не понравились, либо были недопоняты – может случится реальная переоценка ценностей.
Правда, именно тогда случилась и неприятная такая история. Мы (моя помощница, вернее) с Дыховичным об интервью договорились – как раз насчет «Копейки», вспомним былые годы, что называется. Застолбились в одном приличном месте общепита, приехали заранее, расставились: свет, камера, ждем. Не едет. Ну, понятно – пробки, бывает; главное – мы здесь, а он – пусть опаздывает, дождемся. Чуток погодя все же звоним: как там? Он (опять же, не мне, помощнице) говорит: скоро буду, застрял – и уточняет еще, как проехать. «Скоро» проходит – а его нет. Снова звоним – он утверждает, что вот уже совсем, совсем рядом. Ждем. Причем между звонками приличное такое время проходит, не то чтобы мы каждые пять минут его доставали – понимаем же. И теперь уже перезванивать не решаемся: сказал же человек – буду. Значит, будет. Но вот проходит еще полчаса – нет его. Набираем. Нет ответа. Глухо. Ну, думаем, сейчас перезвонит. Или придет. Нет. Тишина. Звоним – так же. А время идет. Может, случилось что?.. Причем время уже поздне-осеннее, почти мороз, а помощница, значит, в легоньком совершенно одеянии, оставив пальто в гардеробе (он же уже где-то рядом идет-едет!), то и дело выбегает на улицу – встречать (потом, разумеется, заболела). А Дыховичного все нет.
Где-то уже через час после последнего с ним разговора (это не беря в расчет время. назначенное для встречи) режиссер, наконец… не, не объявляется – откликается на звонок. Помощница моя, слушая его, сереет буквально на глазах. Потом пересказывает: оказывается, он проехал – в пробке – мимо, и общепит наш не заметил. Пропустил. А возвращаться и искать не стал. И поехал спокойно себе дальше. Как будто и не было нас. И час, значит, не брал телефон – зная, что мы его ждем… И никаких, разумеется, сожалений.
У меня бывало еще, пожалуй, пару раз, чтоб интервью срывались – но чтоб вот так… Причем у нас ведь оператор со светом не наш был, со стороны брали – и реально мог возникнуть вопрос, чтоб мы с помощницей из своих его оплачивали, в связи с «плохой организацией»; хорошо еще, что обошлось и как-то все списали – но «пятно» на нас еще долго висело… Но фамилию «Дыховичный» мы себе запретили тогда произносить, только разве как самую страшную и злую шутку…
После летнего «Кинотавра» я несколько раз встречал мнение о его последнем фильме – сходное с тем, каким выше отмечалась «Копейка». Теперь, наверное, все те же люди задним числом отписывают, как это они вовремя такую тонкую картину недооценили.
Как-то надо завершать все это, пожалуй… А как – не знаю. Общие слова говорить не хочется… А, вот. Мне когда передали, что по радио сказали, что Дыховичный умер, я первым делом, извините, насчет наших журналистов пошутил: а что он друг Высоцкого – сказали?.. И действительно, читаю потом интернет: везде так и стоит в числе первых заслуг: «друг Высоцкого». Я при этом всегда поражаюсь страшно: не тому, как много у Высоцкого было близких друзей, а тому, как высоко у нас ставится это звание - «друг Высоцкого», что его всегда в некрологах первых делом упоминают… Наверное, это обидно для них, для умерших – люди ведь еще что-то в своей жизни за прошедшие почти тридцать лет сделали, кроме этой вот (несомненно, святой) дружбы…
Дыховичный вот – он «Прорву» снял.

Свой первый билет в московский театр я купил летом 1996 года, стоил он 20 тысяч тогдашними ценами, была это «Чайка» в «Ленкоме». Так получилось, что до назначенного дня я успел побывать еще и в «Современнике», так что формально «Чайка» стала вторым моим походом в столичный театр. Но вот прошло уже 13 лет, а она по-прежнему среди первых – главных – спектаклей, что я здесь видел (а всякого повидал).
Это было 10 июля. Сейчас, «с высоты лет», отчетливо, конечно, понимаю, что это был один из лучших дней моей жизни. Я сдал последний экзамен, почти, значит, уже поступил, позволил по этому поводу даже выпить шампанского в «ленкомовском» буфете, отметить, погода хорошая, молодость, свобода, долой школу, здравствуй, Москва… И спектакль – необыкновенной силы, энергии, красоты. Не только потому, что я мало тогда что видел – он действительно был очень мощный, действительно, как потом выяснилось, редкий пример безусловного театрального шедевра. И суперзвездный! Причем кто был, тот не забудет, как эффектно там был придуман первый выход этих суперзвезд. Они появлялись в полутьме – и сразу усаживались спиной к зрительному залу: смотреть на колдовское озеро; и там и сидели поначалу, бросая реплики. Янковский, разумеется, прикуривал трубку, молча… Это был первый раз, когда я его увидел.
Через три часа спектакль закончился оглушительной овацией. Артистов вызывали на поклоны раз семь, не меньше. Я тогда думал, что это всегда так, обычное дело – но нет, потом понял, что далеко не обычное, напротив, исключительная редкость (обычно хорошо, если раза три вызовут). И даже удивился, когда Янковский со сцены прокричал в зал, имея в виду такую невероятную теплоту приема: «Это от жары, наверное» - тогда и впрямь жара была сильная. Наверное. Наверное, от жары в тот вечер проникло в театр это зыбкое ощущение лихорадки горячечного больного, когда боль и все, что есть в душе, будто бы передается другому, и в некоторых эпизодах на сцене творилось подлинно что-то магическое. Через несколько лет я решил повторить, проверить ощущения. Такого накала больше не было. Это все равно был сильный, мощный спектакль, но уже не такой, после которого либо умирают, либо живут уже вечно; в театре так бывает.
После того, первого, спектакля я дожидался автографов – собирал. И вот вышел Янковский. Расписался мне и на «чайковской» открытке, и в блокнотике. Сел в машину – я не разбираюсь в марках, у него был такой вроде бы джип, только открытый, классный, самое то летом гонять. И он поехал – и широко улыбнулся мне на прощание, вроде как даже помахал. Он был такой… радостный, такой счастливый, лучезарный, прекрасный…Ему было, значит, 52 года тогда.
На сцене я Янковского потом видел еще только в одном спектакле – «Шут Балакирев». Мне совершенно не понравилось, и в памяти, увы, ничего не осталось. Наверное, можно счесть за спектакль празднование 20-летия «Мюнхгаузена» в декабре 99-го в цирке Никулина, где Янковский, кажется, повторял свой подъем по веревочной лестнице – но это тоже запомнилось отрывочно.
И еще на первом кинофестивале в Ханты-Мансийске, в 2003-м. Соловьев тогда придумал обыграть название «Дух огня» с легендарной свечой в «Ностальгии» - и вызвал Янковского, чтобы тот вновь пронес эту свечу – почти точно так, как это было в финале; кадры при этом шли на экран… А несколькими часами ранее я застал его в фойе тамошнего дворца, показал даже, где там музей находился…
Вообще, так вышло, что я много раз (хотя это только кажется, что много) Янковского просто видел. В том же 96-м, уже осенью, я пробрался в «Россию» на премьеру «Ревизора». У меня куртка висела в служебном гардеробе, а у артистов – в какой-то комнатке, и она оказалась после фильма запертой, и они стояли, ждали, когда ее откроют. И я тоже, молодой, глупый, счастливый, привстал у стенки – справа Табаков (он тогда усики отрастил), слева Янковский; так и стоял.
Или хотя бы на ежегодных пресс-конференциях «Кинотавра», когда он еще был там президентом. Одна, помню, проходила на теплоходе, и когда все расходились уже, я чуть не столкнулся с ним на узкой лестнице – я спускался с одной стороны, он с другой, напротив. Я, естественно, замер, но остановился и он, со своей трубкой; не решившись «играть» в вежливость, я проскользнул вперед…
Помню зато, как на пресс-конференции, посвященной «Мюнхгаузену», подошел к нему с серией глупых вопросов – у меня было задание набрать реплик, кто и как будет встречать Новый год, миллениум тогдашний. Разговор был даже не коротким – сверхкоротким: дома, с семьей, да, нет; ясно было, что Олег Иванович не склонен вступать в такие мелочные дискуссии. А может, вообще не был склонен давать «пищу для материалов» такого рода.
Спустя годы, в 2007-м, после «Золотого орла», я задал ему не менее банальный вопрос про планы на будущее. Он держал в руках свою премию за «Доктора Живаго», радовался, что наконец закончены съемки «Анны Карениной» (которые начинались, кажется, еще когда «Живаго» на бумаге только запускался), что впереди «Без вины виноватые», ну и все, о чем тут еще говорить, да и о чем еще – в такой обстановке – спрашивать…
Последний раз я его видел в прошлом июне на ММКФ на пресс-конференции по «Райским птицам», и разрывался – надо было успеть и с Балаяном поговорить, и Янковского не упустить (увы, тут фестивальная пресс-служба не оказывает поддержки – он же не иностранный гость, а наш, сами ловите). В итоге оставил Янковского девушке-помощнице, определив три главных вопроса («а дальше как пойдет»); она успела задать только два. Я потом смотрел запись – выговорив за минуту все основное, что от него можно было ждать, Янковский вежливо попрощался. Не хотел? не считал нужным? все уже сказал в самом кино?..

Все это глупости, мелочи, какие-то секунды – но ведь всегда, всю мою жизнь было отчетливо ясно, Какой Янковский Великий Актер, самый великий в своем поколении и более того – вообще Первый Российский Актер после ухода Смоктуновского.
Одинаково сочетающий в себе и огромную, всенародную любовь, и немерянный талант, филигранное мастерство.
Глыба.
И как не замереть при его виде?
И как не вспомнить сейчас все эти мелкие мгновения, разбросанные по последним 13 годам и уже никогда, никогда, никогда неповторимым…