Мы стояли у Москвы-реки,

Теплый ветер платьем шелестел.

Почему-то вдруг из-под руки

На меня ты странно посмотрел —

 

Так порою на чужих глядят.

 Посмотрел и улыбнулся мне:

— Ну, какой же из тебя солдат?

Как была ты, право, на войне?

 

Неужель спала ты на снегу,

Автомат пристроив в головах?

Понимаешь, просто не могу

Я тебя представить в сапогах!..

 

Я же вечер вспомнила другой:

Минометы били, падал снег.

И сказал мне тихо дорогой,

На тебя похожий человек:

 

— Вот, лежим и мерзнем на снегу,

Будто и не жили в городах...

Я тебя представить не могу

В туфлях на высоких каблуках!..

 

Юлия Друнина, «Два вечера»

 

 

Солдат спускается с пригорка,
С семьёю встреча впереди.
Медаль «За взятие Нью-Йорка»
Я вижу на его груди.

Я вижу: дочка его Танька
На речку гонит двух гусей,
Где с башни натовскового танка
Сын Федька ловит карасей.

 

Когда я слышу, что на той войне
Нам лучше было сдаться той стране,
Чьи граждане богаче нас намного,
Я благодарна, что по воле Бога
Тогда не ваши были времена,
Была не вашей та страна и та война.

Теперь - всё ваше. На своей войне
Свою страну сдавайте той стране,
Чьи граждане богаче вас намного.
Я благодарна, что по воле Бога
Ни глазом, ни наощупь не видна
Моя страна и в ней моя дорога,
Моя дорога и моя страна,
Чьи граждане в любые времена
Свободней всех, богаче всех - намного.

Юнна Петровна Мориц

 

 

Все слова мои – невпопад,
И сбоит строка.
Ведь моя любовь - водопад,
А твоя - река.

 

Ты смеющийся даришь взгляд,
Ты почти близка.
Но моя любовь - водопад,
А твоя - река.

 

Я не спорю с тобой ничуть,
Подчинясь судьбе.
Будет к морю всегда твой путь,
Мой всегда - к тебе.

 

Это вовсе не "злобный рок",
Не пижонский риск –
У твоих разбиваться ног
Миллионом брызг!

 

Скроет ряска небытия
Наших лиц черты.
Но пока не иссякну я –
Не иссохнешь ты.

 

И неважно, какой расклад
Нам сулят века,
Ведь моя любовь - водопад,
А твоя - река.

 

Лев Болдов

 

Мы так привыкли к определённым образам, что женщина справа кажется фотографирующей на айфон.
 

Амшей Маркович Нюренберг (1887-1979). «День дебюта». 1955 год.

Кстати, мастер интересный - начинал, как авангардист, и смотрел в сторону еврейской темы, как Марк Шагал, и дружил с Шагалом, а потом всё равно стал соцреалистом.

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

Над домами, домами, домами

голубые висят облака –

вот они и останутся с нами

на века, на века, на века.

 

Только пар, только белое в синем

над громадами каменных плит…

никогда никуда мы не сгинем,

Мы прочней и нежней, чем гранит.

 

Пусть разрушатся наши скорлупы,

геометрия жизни земной –

оглянись, поцелуй меня в губы,

дай мне руку, останься со мной.

 

А когда мы друг друга покинем,

ты на крыльях своих унеси

только пар, только белое в синем,

голубое и белое в си…

1996

 

Утром 7 мая 2001 года ушёл из жизни один из самых тонких, умных, ранимых и сложных в своей простоте поэтов 90-х. Он не дожил трех месяцев до своего 27-летия. Борис Рыжий покончил с собой, затянув петлю, привязанную к дверной ручке его екатеринбургской комнаты.
Ничто, кажется, кроме стихов, не предвещало близкой трагедии. Но стихи – материя тонкая и двусмысленная, а в жизни (должно быть, мы знали его не слишком близко) Борис умел выглядеть предельно уравновешенным в самых пиковых ситуациях – страшно подумать, чего это ему стоило. Домашние вспоминают, что в последний вечер своей жизни Борис был трезв, жизнерадостен и умиротворен...

 

…поздним вечером на кухонном балконе,

закурив среди несданной стеклотары,

ты увидишь небеса, как на ладони,

и поймешь, что жизнь твоя пройдет недаром.

В черном мире под печальными звездами.

То — случайная возможность попрощаться

с домочадцами, с любимыми, с друзьями.

С тем, что было. С тем, что есть. И с тем, что будет…

июнь 1994

 

 

Поэзия его была и осталась не совсем поэзией со всей её музыкой слов. Это – мудрость, которой не перестаёшь удивляться. Это магический круг Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Высоцкого. Он и на Шукшина похож, а тот ведь с невероятной остротой видел самые простые вещи. Он впивался во все движения действительности, во все её изгибы и несуразности, кошмар и красоту. И когда читаешь его, плачешь и смеёшься. И сердце болит от восторга. И плачешь опять. И понимаешь, что самое ужасное неизбежно: сильный человек идёт туда, откуда не возвращаются.

 

Не вставай, я сам его укрою,

спи, пока осенняя звезда

светит над твоею головою,

и гудят сырые провода.

 

Звоном тишину сопровождают,

но стоит такая тишина,

словно где-то чётко понимают,

будто чья-то участь решена.

 

Этот звон, растягивая, снова

стягивая, можно разглядеть

музыку, забыться, вставить слово,

про себя печальное напеть.

 

Про звезду осеннюю, дорогу,

синие пустые небеса,

про цыганку на пути к острогу,

про чужие чёрные глаза.

 

И глаза закрытые Артёма

видят сон о том, что навсегда

я пришёл и не уйду из дома…

И горит осенняя звезда.

1998

 

Ему всего было мало. И любви, и поэзии. И постепенного, подчас излишне осторожного признания. Душа не останавливалась. Вторчермет с трубами и чёрным снегом бессилен. И бессильны задворки огромной страны, и вся она целиком, со всей Москвой и всем Петербургом, куда он хотел уехать, но так и не уехал. И вся эта наша замусоренная действительность, в которой всегда трудно всё, а особенно – жить…

 

В те баснословные года

Нам пиво воздух заменяло,

Оно, как воздух, исчезало,

Но появлялось иногда.

 

За магазином ввечеру

Стояли, тихо говорили...

Как хорошо мы плохо жили,

Прикуривая на ветру!

1997

 

Его любили, им восхищались. Он добился самого вожделенного для стихотворца – внимания тех, чьи стихи были ему дороги, а мнения важны. Он был на гребне успеха.

Но за всем этим внешним, анкетным благополучием и преуспеянием роился тот психомахический «страшный мир» – мир душевных междуусобиц и смертельных разладов, который Борис Рыжий с такой настойчивостью воссоздавал и пересоздавал в стихах...

 

Осыпаются алые клёны,

полыхают вдали небеса,

солнцем розовым залиты склоны —

это я открываю глаза.

 

Где и с кем, и когда это было,

только это не я сочинил:

ты меня никогда не любила,

это я тебя очень любил.

 

Парк осенний стоит одиноко,

и к разлуке, и к смерти готов.

Это что-то задолго до Блока,

это мог сочинить Огарёв.

 

Это в той допотопной манере,

когда люди сгорали дотла.

Что написано, по крайней мере

в первых строчках, припомни без зла.

 

Не гляди на меня виновато,

я сейчас докурю и усну —

полусгнившую изгородь ада

по-мальчишески перемахну.

 

 

Европеец и не поймет: как ни странно, Борис Рыжий любил этот несчастный и страшный мир. Этот мир был частью его души. Борис жил в нем, «пользуясь свободами на смерть, на осень и на слезы».

Так он и понимал предназначение поэта: поэт – бухой лабух на похоронах дольнего мира, уличный музыкант в его ночной метафизической подворотне:

 

Над саквояжем в черной арке

всю ночь играл саксофонист,

пропойца на скамейке в парке

спал, постелив газетный лист.

 

 Я тоже стану музыкантом

и буду, если не умру,

в рубахе белой с черным бантом

играть ночами на ветру.

 

Чтоб, улыбаясь, спал пропойца

под небом, выпитым до дна, –

спи, ни о чем не беспокойся,

есть только музыка одна.

1997

 

Он и любил подлинную, неигрушечную поэзию (ту, которая убивает, – но чего стоила бы жизнь без нее!) –  Пушкина и Блока, Анненского и Мандельштама, Георгия Иванова и Набокова, Бродского...

Все хорошие стихи – по существу об одном и том же: о любви и смерти. «Радость – страданье одно!» Потому, вероятно, и кажется, что поэт накликает ими беду, репетирует в них свой уход – свой трагический выход. Теперь, после его гибели, многие строки Бориса обретают пророческий смысл, наполняются сумеречной угрозой, предвосхищают тот последний майский рассвет.

 

 

Неужели жить? Как это странно –
за ночь жить так просто разучиться.
Отдалённо слышу и туманно
чью-то речь красивую. Укрыться,

поджимая ноги, с головою,
в уголок забиться. Что хотите,
дорогие, делайте со мною.
Стойте над душою, говорите.

Я и сам могу себе два слова
нашептать в горячую ладошку:
«Я не вижу ничего плохого
в том, что полежу ещё немножко –

ах, укрой от жизни, одеялко,
разреши несложную задачу».
Боже, как себя порою жалко -
надо жить, а я лежу и плачу.

1995

 

***

 

Помнишь дождь на улице Титова,
что прошел немного погодя
после слёз и сказанного слова?
Ты не помнишь этого дождя!

 

Помнишь, под озябшими кустами
мы с тобою простояли час,
и трамваи сонными глазами
нехотя оглядывали нас?

 

Озирались сонные трамваи,
и вода по мордам их текла.
Что ещё, Иринушка, не знаю,
но, наверно, музыка была.

 

Скрипки ли невидимые пели,
или что иное, если взять
двух влюблённых на пустой аллее,
музыка не может не играть.

 

Постою немного на пороге,
а потом отчалю навсегда
без музыки, но по той дороге,
по которой мы пришли сюда.

 

И поскольку сердце не забыло
взор твой, надо тоже не забыть
поблагодарить за все, что было,
потому что не за что простить.

2000

 

***

 

Ветер, надев папильотки табачного дыма,
метался седыми, как старость, аллеями сада
и исчезал, а над зубьями черно-лесными
на взмахе застыли кровавые крылья заката…

А Бог сам с собою играл в бильярд небосвода,
сквозь тучи протиснув косою ухмылкою месяц…
И я, улыбаясь, глядел на обочину леса,
где шлялись, забытые напрочь, прошедшие годы,

в которых я жизнь прометался каким-то поэтом,
которого, в общем-то, не было или… не станет…
А ночь разыгралась и бросила запахи лета
в аллеи седые, как ста… лепестками фиалок.

А ветер, табачного дыма надев папильотки…
А Бог сам с собою играл в бильярд небосвода…
А я, улыбаясь, глядел и всей силою легких
вдыхал в себя сад, ощущая седую свободу.

1992

 

***

 

Что ж, и я нашёл однажды
— в этом, верно, схож со всеми —
три рубля, они лежали
 просто так на тротуаре.

Было скучно жить на свете.
Я прогуливал уроки.
Я купил на деньги эти
 музыкальную шкатулку.

— Это что? — спросила мама. —
И зачем оно? Откуда?
Или мало в доме хлама? —
 — Понимаешь, это — чудо,

а откуда — я не знаю.
…Ну-ка, крышечку откроем,
слышишь: тихая, незлая,
под неё не ходят строем…

1996

 

 

 

Серых сумерек скольженье

По наклонной вниз…

Немота… Изнеможенье…

Лист, упавший на карниз…

 

От секунд, бегущих в часе,

Колею увидишь вдруг

И поймёшь, что твой недуг

Представляет собой счастье…

 

«Вечер».

 

 

У древних евреев был царь Соломон.
Богат был, удачлив и очень умён.
За годы правления царство его,
Всегда процветало, невзгодам назло.

 

Когда он был молод, почтенный мудрец,
С подарком к нему приходил во дворец.
Кольцо преподнёс он царю от невзгод,
На нём была надпись: «И это пройдёт».

 

С тех пор, если в дом приходила беда,
Царь больше печали не знал никогда,
Он был терпеливым и знал наперёд,
Что всё завершится: «И это пройдёт».

 

Когда плодороден и счастлив был год,
Царь помнил про счастье: «И это пройдёт»
Умерен был в тратах, в еде и питье,
И делал запасы, готовясь к беде.

 

И всё хорошо, вот уже много лет -
Хранит Соломон процветанья секрет,
Всегда он готов к переменам и ждёт.
Всё вскоре проходит. «И это пройдёт».

 

Но вот накатилась на царство беда -
Чума неожиданно ходит всегда.
Заразною мглою закрыт небосвод,
Но верит царь свято: «И это пройдёт»

 

Потом умирают и дочь и жена.
За что же заплачена эта цена?!
Истёртая надпись смеётся в лицо
И в гневе срывает царь с пальца кольцо.

 

Случайно, на внутренней части кольца,
Он новую надпись прочёл мудреца -
Кольцом была скрыта, пока то одето,
В уме словно вспышка: «Минует и это».

 

И брызнули слёзы ручьями из глаз.
Судьбу не изменишь — жену Бог не спас,
Стране не поможешь, печалясь об этом.
Он жив с сыновьями. «Минует и это».

 

Текли мимо годы, забылся кошмар.
Растут сыновья, а отец уже стар.
Он старшему сыну кольцо отдаёт.
Ведь жизнь на исходе: «И это пройдёт».

 

С улыбкой он вспомнил в постели кольцо.
Всё реже дыхание, спокойно лицо.
За ночью восход непременно придёт.
Смерть тоже не вечна: «И это пройдёт.

 

Алексей Маров

 

 

 

Источник

https://poembook.ru/poem/107817

 

В нем узнает себя каждая женщина:

Как-то вечером родители смотрели телевизор. Мама сказала: «Уже поздно! Я так устала, ПОЙДУ-КА ЛЯГУ спать!»

Мама встала и пошла на кухню. Вымыла посуду из-под фруктов и поставила на место. Положила заварку в чайник, это она готовится к завтраку.

Посмотрела в сахарницу, доложила сахар, вытащила из холодильника хлеб на завтрак и переложила мясо из морозильника в холодильник на ужин. Для того, чтобы приготовить стол к завтраку, ей надо было сперва убрать вещи со стола. Положила телефонную трубку на аппарат, закрыла телефонную книжку и поставила на место.

Вытащила все вещи из стиральной машинки, развесила и заново наполнила ее. Освободила мусорное ведро. Повесила на батарее мокрое полотенце, чтоб оно высохло к утру. Проутюжила одну рубашку, пришила оторвавшуюся пуговицу. Полила цветы. Потянулась зевая. И пошла в сторону спальни. Проходя мимо стола братишки, остановилась.

Написала письмо учительнице, посчитала и оставила денег на предстоящую прогулку класса, нагнулась, достала книжку, которая упала под стул и положила на стол. Вытащила заметки из сумки, дописала и положила в сумку. Написала список продуктов, которые нужно захватить и тоже положила в сумку.

А потом пошла помыла лицо лосьоном 3 в 1, почистила зубы. Намазалась ночным и увлажняющими кремами. Посмотрела на ногти и немного подпилила.

На возглас отца: «Ты разве не собиралась спать?» Ответила: «Да, да. Иду».

Наполнила водой кувшин, проверила все окна и двери, включила свет в прихожей.

Зашла в комнату брата, он уже спал, выключила компьютер, повесила рубашку, собрала грязные носки и бросила в корзину, выключила свет. И подошла ко мне.

Сказала: «Давай ложись, и завтра наработаешься!»

Пошла к себе, поставила часы на будильник, приготовила вещи на завтра. Дописала ещё три пункта в список срочных дел. Пожелала сама себе сладких снов, закрыла глаза и начала представлять осуществление своих желаний.

Вот в этот-то момент отец встал с дивана, выключил телевизор. Почти про себя сказал: «Ну, пошёл я спать».

И лёг спать.

Вы не находите в этой истории ничего странного?

Почему говорят, что по статистике женщины живут дольше мужчин?

Потому что женщины сделаны иначе (и не закончив намеченное, не могут умереть)!

 

 

Принято считать, что у Николая Гумилева была единственная муза, и имя ей – Анна Ахматова. Однако на протяжении нескольких лет молодая и своенравная поэтесса отвечала на предложение руки и сердца своему будущему супругу отказом, что заставляло Гумилева совершать безумные поступки. Он несколько раз пытался покончить жизнь самоубийством, убегал от будущей супруги чуть ли не на край света, участвуя в исследовательских экспедициях. И, наконец, влюблялся в различных девушек, надеясь таким образом избавиться от всепоглощающего чувства к Ахматовой.

Одной из дам сердца Гумилева в этот период была поэтесса Елизавета Дмитриева, с которой автор познакомился еще в Париже.

 

 

И именно ей в 1908 году он посвятил стихотворение "Мне снилось: мы умерли оба…", которое стало финалом бурного, но весьма краткосрочного романа.

 

Мне снилось: мы умерли оба,

Лежим с успокоенным взглядом,

Два белые, белые гроба

Поставлены рядом.

 

Когда мы сказали — довольно?

Давно ли, и что это значит?

Но странно, что сердцу не больно,

Что сердце не плачет.

 

Бессильные чувства так странны,

Застывшие мысли так ясны,

И губы твои не желанны,

Хоть вечно прекрасны.

 

Свершилось: мы умерли оба,

Лежим с успокоенным взглядом,

Два белые, белые гроба

Поставлены рядом.

 

Николай Гумилев, сентябрь 1907

 

Этим произведением Гумилев словно бы поставил точку во взаимоотношениях со своей избранницей и, тем самым, признался себе, что он по-прежнему влюблен в Ахматову, которая продолжает его игнорировать.

Гумилев прекрасно знал, с какой нежностью и теплотой к нему относится Елизавета Дмитриева, поэтому понимал, что разрыв отношений причинит ей сильную душевную боль. Но и сам поэт страдал от неразделенной любви. Поэтому в его сознании и сформировался образ двух мертвых влюбленных "с успокоенным взглядом", которые в своей смерти нашли избавление от страданий.

Словно бы удивляясь самому себе, поэт отмечает: "Но странно, что сердцу не больно, что сердце не плачет". И это было действительно так, потому что Гумилев ясно осознавал – вся его последующая жизнь не имеет смысла без Анны Ахматовой, а разлуку с Елизаветой Дмитриевой он способен пережить легко, безболезненно и без каких-либо эмоций.

 

М. Кудреватый. "Поэты и судьбы". 1990

 

 

 

Холодно… холодно… теплее… теплее…
Это начинается дом.
Скорее, скорее – там немного светлее!
Это притом, что за это «немного»
Обманут потом...

«Дом голубого света» … Музыка …
Ансамбль Deep Purple,
В переводе – яркий пурпур …
Свет, разжигающий пепел невинных волос,
Ультрамарин…
Усталые джинсы скорбят,
И уже не дочесть «Чевенгур»…

Гости смеются, игра продолжается в жмурки.
Глаза под чужим полотенцем,
К рукам подбирается пламя свечи…
Холодно… холодно… теплее… теплей…
Горячо!
Почему горячо и чьё под руками плечо?!

 

Из кармана летит валидол,
Он похож на патрон для двухстволки,
Значит – хищник будет повержен,
Он кровью чужой захлебнётся –
Умирать не умеет иначе …
Холодно … холодно … горячо …
Агония …
Лихорадочное плечо …

 

Панкрат Антипов, Памяти Тамары Глытневой, московской художницы

 

Тамара Васильевна Глытнева родилась в 1948 г. в Москве. В 1965 г. окончила детскую школу Общего художественного образования Краснопресненского района г. Москвы. В основе творчества художница лежит техника неопуантелизма. В этой технике выполнены портреты, пейзажи, натюрморты.

 

 

Тамара принадлежала к знаменитой двадцатке художников на Малой Грузинской, 28. 1975—1991. Муж ее, Владимир Петров-Гладкий, тоже входил в это сообщество.

 

 

Тамара Глытнева – одна из наиболее последовательных учениц Ситникова писала: «Бытие света во всех его проявлениях – мое видение».

 

Ветерок.

 

Погашенная лампа. 1983

 

Метаморфозы осени. 1982

 

Глытнева много работала в жанре натюрморта. Она любила писать очень простые постановки – один, два предмета, обычно располагая их на подоконнике своей мастерской. Художнице было важно естественное освещение, идущее из окна.

 

Ожидание Пасхи. 1987.

Свет моделирует объемы и нежную цветовую гармонию белого, голубоватого . Молчание. Безмолвное и чистое движение света в пространстве, прикосновение света к предметам. Традиция символизма оживает в живописи Глытневой в восприятия видимого: его хрупкость, ускользание, и прочность, непоколебимость.

Из нескольких десятков Тамариных работ в нашей стране осталось сегодня чуть больше десяти. Это те, которые после Тамариной смерти её муж Владимир Петров-Гладкий отказался продавать. И еще несколько, которые висят у друзей и знакомых.

 

Окно. джинсовый мир. 1979

...Вот портрет девушки в джинсовом костюме. Тамара написала его на джинсовой ткани. Голубые джинсы, голубоватое лицо, голубая ткань, голубые глаза... Эта картина в Голландии.

Тамара Глытнева рано ушла из жизни. Она умерла на даче. Зимой. Поехала туда одна работать. У нее стало плохо с сердцем. Тамара выбежала на улицу из пустого дома. Никого не было вокруг. Ее нашли - замерзшую на снегу.
...Остались картины. Которые будут жить уже без нее.

 

Красные дома. 1981

 

Ожидание весны. Багульник. 1983

 

Плоть и камень. 1980.

 

Сон. 1978.

 

Стеклянное молчание. 1981.

 

Детство золотое, праздник Первомай –

только это помни и не забывай...

Потому что в школу нынче не идём.

Потому что пахнет счастьем и дождём.

 

Потому что шарик у тебя в руке.

Потому что Ленин – в мятом пиджаке.

И цветы гвоздики – странные цветы,

и никто не слышит, как плачешь ты...

 

Борис Рыжий, 1995

 

Борис Кустодиев. Первомайская демонстрация у Путиловского завода. 1906 г.

 

Исаак Бродский. Первомайская демонстрация на проспекте 25 октября. 1934 г.

 

Константин Юон. Первомайская демонстрация на Красной площади в 1929 году. 1930 г.

 

В. Мочальский. После демонстрации. Они видели Сталина. 1949 г.

 

Диего Ривера. Праздник Первого мая в Москве. 1956 г.

 

Николай Жуков. Первое мая.

 

Что такое происходит в апреле? Весной, когда вся природа просыпается, наш организм начинает «бастовать»: ни с того, ни с сего наваливается усталость, мысли становятся вялыми и безрадостными, все буквально валится из рук, а окружающие раздражают и кажутся ужасными занудами. Хочется обидеться на весь мир и лежать, отвернувшись от него к стене...

По-научному это называется – херофобия. То есть боязнь веселья (а не то, что вы подумали).

А, может быть, это просто жажда любви?

 

Убежит молоко черемухи,

и душа босиком убежит

по траве, и простятся промахи

ей за то, что не помнит обид.

 

И очнется мечта-заочница,

и раскроет свою тетрадь.

И не то чтобы жить захочется,

но расхочется умирать.

 

Вера Павлова

 

 

 

Светлый праздник бездомности,

тихий свет без огня.

Ощущенье бездонности

августовского дня.

 

Ощущенье бессменности

пребыванья в тиши

и почти что бессмертности

своей грешной души.

 

Вот и кончено полностью,

вот и кончено с ней,

с этой маленькой повестью

наших судеб и дней,

 

наших дней, перемеченных

торопливой судьбой,

наших двух переменчивых,

наших судеб с тобой.

 

Полдень пахнет кружением

дальних рощ и лесов.

Пахнет вечным движением

привокзальных часов.

 

Ощущенье беспечности,

как скольженье на льду.

Запах ветра и вечности

от скамеек в саду.

 

От рассвета до полночи

тишина и покой.

Никакой будто горечи

и беды никакой.

 

Только полночь опустится,

как догадка о том,

что уже не отпустится

ни сейчас, ни потом,

 

что со счета не сбросится

ни потом, ни сейчас

и что с нас еще спросится,

еще спросится с нас.

 

Юрий Левитанский, 1976

 

 

О, дни лукавства! Злобы лета!         

Лжи и предательства стезя!          

Отрадней в дуло пистолета         

Взглянуть, чем ближнему в глаза.                   

 

Тут даже мало быть поэтом,         

Здесь только Богом надо быть,         

Чтобы людей за всё за это         

Не ненавидеть, а любить.

 

Николай Александрович Зиновьев.

 

 

После гибели Анны Карениной под колесами поезда ее дочь Анну на воспитание берет Каренин. Вронский в глазах общества превращается в чудовище, и все, кто раньше злословил по поводу Карениной, теперь выбирают своей мишенью Вронского. Он вынужден уехать из Москвы, но и высшее общество Петербурга его не принимает. Следы Вронского теряются где-то в глубине России.

Каренин воспитывает детей Сергея и Анну одинаково строго. Но подрастающей Анне кажется, что с ней он обходится особенно сурово. Сережа иногда, обвиняя Анну в гибели матери, грозит ей, что папа оставит ее без наследства, что не видать ей приличного общества и что, как только она подрастет, ее вышвырнут на улицу.

Романа Льва Толстого в доме Карениных не держат, но Анна прочитала его довольно рано, и в ее сердце вспыхивает желание отомстить.

В 1887 году совпадают сразу несколько событий: умирает Каренин, Сергей Каренин осуществляет свою угрозу — выгоняет Анну из дому, и становится известно, что Вронский жив. Практически разорившись, бывший блестящий офицер живет в небольшом волжском городе. На последние деньги Анна покупает билет на поезд и, похитив из дома Карениных револьвер, едет, чтобы отомстить отцу.

Вронский живет в приволжском городе Симбирске одиноко. Свет даже такого маленького городка после выхода в свет романа «Анна Каренина» не принимает его, и Вронский вынужден вращаться в полусвете. Однажды он знакомится там со странной парой бывших каторжан, недавно амнистированных. Его зовут Родион Раскольников. Его молодая подруга — Катя Маслова.

К Раскольникову Вронского привлекает еще и то, что волей случая они оба стали героями романов. Катя Маслова, бывшая проститутка, убившая любовника, завидует обоим и иногда говорит: «Вот напишу Льву Толстому, он и меня в роман вставит». Она даже иногда по вечерам пишет нечто вроде дневника, а потом отправляет листки в Ясную Поляну. На каторге она потянулась к овдовевшему там Раскольникову, но на свободе постаревший Родион не может идти ни в какое сравнение с сохранившим столичные манеры Вронским.

Раскольников в отчаянии, но сам он уже не может поднять руку на человека. Он решает найти исполнителя своей мести. Выбор Раскольникова падает на семнадцатилетнего гимназиста, у которого недавно казнен брат за покушение на царя. Володя Ульянов, читавший о судьбе Родиона Раскольникова, соглашается и из рогатки, почти в упор, свинцовым шариком в висок убивает Вронского. На крик Масловой сбегаются люди, собирается толпа, и в этот момент к дому на извозчике подъезжает Анна Каренина. Она понимает, что опоздала, что месть осуществить не удается.

Вечером в гостинице она узнает имя гимназиста, убившего Вронского, и то, что в городе созрел своеобразный заговор молчания. Из сострадания к матери Ульянова, уже потерявшей сына, и оттого, что Вронского все равно никто не любил, в свидетельство о смерти Вронского вписан апоплексический удар. Анна, не имеющая средств к существованию, в гостинице знакомится с купцом и на пароходе уплывает с ним.

 

 

Маслова в отчаянии, она должна вот-вот родить, но к Раскольникову возвращаться не хочет. Дождавшись родов, она подбрасывает родившуюся дочку в бедную еврейскую семью, а сама кончает жизнь самоубийством. Еврейская семья Каплан, приняла подкидыша, назвав девочку Фанни. Девочка знает, кто виноват в том, что ей приходится воспитываться в еврейской семье. Фанни решает отомстить.

Анна Каренина намеренно бросается в разгул, жизнь превращается в череду пьяных компаний и в переход от одного купца к другому. Идут годы. Однажды осенью 1910 года после пьяного кутежа в затрапезной гостинице Анна находит зачитанные прислугой книги Льва Толстого «Анна Каренина» и «Воскресение». Старая боль вспыхивает в душе Анны, и ей начинает казаться, что во всем виновен Лев Толстой, что именно он виноват в том, что брат выгнал ее из дому. Анна решает убить Толстого и отправляется в Ясную Поляну, послав по дороге телеграмму с угрозой. Лев Толстой понимает, что это не шутка, все бросает и бежит из Ясной Поляны. По дороге простужается и умирает. Анна снова опаздывает. Снова загул, попытка утолить воспоминания в вине. Приходит в себя Анна только в 1917 году, когда узнает, что в Петрограде произошла революция, и во главе ее стоит тот самый гимназист из Симбирска, который убил Вронского. Это единственный человек, который сделал для Анны хоть что-то.

Анна принимает революцию, уходит из занятого белыми города и присоединяется к отряду красных, которым командует Василий Иванович Чапаев. Она становится матерью этого отряда, обстирывает бойцов и готовит еду. Иногда в бою она ложится к пулемету. За это ее прозвали Анна-пулеметчица. Глядя на нее, комиссар отряда, уже выросшего в дивизию, Фурманов говорит: «Напишу роман, обязательно о ней расскажу, только придется фамилию изменить, а то не поверят. И помоложе сделаю».

В 1918 году Фанни Каплан настигает Ленина возле завода Михельсона и сказав: «Помни о смерти моего отца», — стреляет в Ленина из браунинга. Ее быстро казнят для того, чтобы никто не узнал о том, что Ленин в молодости был убийцей.

Гибнет штаб Чапаева, в живых остается только Анна, потому что ее узнал командир белых Сергей Каренин, ее брат.

Заканчивается Гражданская война и Анна перебирается в Москву, чтобы хоть иногда видеть Ленина, но в 1924 году Ленин умирает, и жизнь Анны теряет всякий смысл. Она опускается и идет работать в домработницы.

Однажды, сходив в лавку за подсолнечным маслом, она идет домой и на трамвайных рельсах вдруг вспоминает о смерти своей матери. Приближающийся трамвай кажется ей тем самым поездом. В ужасе Анна бежит, выронив бидон с подсолнечным маслом на трамвайной линии возле Патриарших прудов...

Валерий Лебедев

 

 

 

Мама мне говорит: — Я увидела сверху рай.
Там холмы и река течёт, умирать не страшно.
Отвечаю я маме: — Не надо, не умирай.
Я не знаю про рай, но, наверно, он свой у каждого.

Лично мне бы и там хотелось увидеть снег.
Как блестит он на солнце, падая ниоткуда.
Мама тихо вздыхает: — Мне жаль, но там снега нет.
Да и солнца там тоже нет, хоть светло, как утром.

— Это грустно, что там нет осени, наших зим.
Говорят, там другое время, другие краски.
Я веду её под руку медленно в магазин.
Нынче скользко и ей одной выходить опасно.

— Там есть ангелы… Хочешь, думай, что это сон —
мы летели звездою белой под небом тёмным.
Но я помню детали и помню подробно всё.
Так во сне не бывает, я сны никогда не помню.

И ещё — там при деле все, и такой покой,
будто каждый там что-то понял и что-то знает…
Я держу её за руку, мама идёт за мной,
рассуждая про рай и немножечко отставая.

А дорогу метелью утренней замело,
мы идём осторожно, след оставляя свежий —
то ли ангела я веду за его крыло,
то ли ангел меня ведёт по дороге снежной.

 

Мария Махова

 

 

Люди спросят у порога:

– Что за пазухой твоей?

– Прячу внутреннего Бога

От соборов и церквей.

 

Он не любит позолоту

На крестах и образах.

И в душе моей свободу

Поселяет, а не страх.

 

– Где ж ты взял его?

– Не важно, если вера глубока.

Я нашел его однажды

На снегу у кабака.

 

Был февраль, и он дрожал весь,

В ледяную глядя тьму.

И казалось мне, что жалость

Проявляю я к нему,

 

Но когда его я поднял,

Озарилось все вокруг!

За мгновение я понял:

Он мне самый близкий друг!

 

– Веришь в Бога?

– Верю слепо!

И с того неважно дня:

Я несу его по свету,

Или он ведет меня.

 

Вячеслав Иванов, 2014

 

 

Странная женщина: тонкая, тихая,

вяжет судьбу и сидит у окна.

Время ее не стремится, не тикает —

медленно льется подобием сна.

 

Звездное небо в ней, рядом с ней холодно,

но без нее — словно нечем дышать.

Тихая, тонкая, острая. Больно мне.

Острая, вечная, словно душа.

 

 

 

Романова Елена Борисовна. «Ночь в середине лета». 1982 год

 

 

Пациент хрипит: «Да ладно, нет же никакого вируса, это все придумали…»

 

Поразительно, конечно, устроен человек. Вот это упорное нежелание принять очевидное просто вымораживает. Ну, открой ты глаза, посмотри в окошко – «скорые» несутся одна за одной, аж вой от сирен стоит. Все новости свелись к единственной теме, но знакомый лифтер и блогерша в инстаграмме «авторитетно» сообщили людям, что никакой болезни нет. Не потому что им лично плохо, а просто так по закону жанра положено: «А!!! Не верьте люди, нас обманывают! С обычными соплями насильно вяжут и волокут в боксы! Заговор, тотальное чипирование, экономический передел! Земля квадратная, а в «Коммунарке» засели масоны, которые хотят…»

Вот, например, поступил вчера мужик. Прямо сходу в реанимацию. Судить трудно, кто он, там же у нас все «без галстуков», в памперсах одних. Классика жанра - пневмония, хрипит и клокочет, горячий, как мартеновская печь. Молодой, 45 лет. Кандидат на ИВЛ (на подключение к аппарату искусственной вентиляции легких, - ред.). И вот, еле мутные глаза открывает и сразу: «А чего, тут правда все с вирусом этим? Да ладно, нет же никакого вируса… Это же придумали…». Блииин

 

«Во сне отключаешься от кошмара наяву»

 

Вспомнилось стихотворение школьное. Оно меня в детстве очень пугало. Кажется, «Смерть пионерки», называется. «Я всегда готова, слышится окрест, на плетеный коврик упадает крест»... Вот напомнил мне этот больной с запекшимися губами ту самую пионерку… И если они в реанимации хрипя, все еще не верят в кошмар происходящего, то что говорить о тех, кто упорно шляется по улицам по сей день. И добро бы по делу, а нет. В знак какой-то тупой отваги и «шапкозакидательства».

А у нас новостей и событий не много. Живем в нашем заразном «городке», как теперь говорят, «ровно», от смены до смены. Мне вообще кажется, что я существую только в больнице, потому что прихожу домой и сплю-сплю. В последний раз чуть в лифте не уснула, стоя, как лошадь. Бужу себя силком, чтобы главное маме позвонить и сказать псевдободрым голосом, что все отлично. Ну, и дочке тоже самое. И дальше спать, ведь во сне хоть не нервничаешь и не думаешь обо всем этом. Отключаешься от кошмара наяву.

 

 

 

 

 

Источник.
https://www.kp.ru/daily/27122.5/4205337/

 

 

Былое нельзя воротить, и печалиться не о чем,
у каждой эпохи свои подрастают леса...
А всё-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеичем
поужинать в «Яр» заскочить хоть на четверть часа.

Теперь нам не надо по улицам мыкаться ощупью.
Машины нас ждут, и ракеты уносят нас вдаль...
А всё-таки жаль, что в Москве больше нету извозчиков,
хотя б одного, и не будет отныне... А жаль.

Я кланяюсь низко познания морю безбрежному,
разумный свой век, многоопытный век свой любя...
А всё-таки жаль, что кумиры нам снятся по-прежнему
и мы до сих пор все холопами числим себя.

Победы свои мы ковали не зря и вынашивали,
мы всё обрели: и надежную пристань, и свет...
А всё-таки жаль — иногда над победами нашими
встают пьедесталы, которые выше побед.

Москва, ты не веришь слезам — это время проверило.
Железное мужество, сила и стойкость во всём...
Но если бы ты в наши слёзы однажды поверила,
ни нам, ни тебе не пришлось бы грустить о былом.

Былое нельзя воротить... Выхожу я на улицу.
И вдруг замечаю: у самых Арбатских ворот
извозчик стоит, Александр Сергеич прогуливается...
Ах, нынче, наверное, что-нибудь произойдёт.

 

Булат Окуджава

 

 

Я помню только дух сосновый,
удары дятла, тень и свет...
Моряк косматый и суровый,
хожу по водам много лет.

Во мгле выглядываю сушу
и для кого-то берегу
татуированную душу
и бирюзовую серьгу.

В глуши морей, в лазури мрачной,
в прибрежном дымном кабаке —
я помню свято звук прозрачный
цветного дятла в сосняке.

Владимир Набоков, (22 апреля 1899 - 2 июля 1977).

 

 

Недавно в Фейсбуке стали обсуждать Марину Цветаеву. Вернее, её дочерей, которых поэтесса отдала в приют, где младшая скончалась от голода. Публика шокирована. Как могла уморить дочку голодом автор строк «Воспоминанье слишком давит плечи»?

Да запросто!

Она всего лишь не любила дочь

Обыватель при встрече с искусством всегда склонен совершать две ошибки. Он, во-первых, отождествляет творцов с героями их произведений, а во-вторых, обожествляет и превозносит любого человека, имеющего отношение к высокой литературе, живописи, музыке. И эти две наклонности мешают обычным людям наслаждаться искусством. Потому что они не хотят верить, что талант и мораль несовместимы.

Да, дочь Цветаевой умерла от голода. И не просто умерла, а в то время, пока у матери сохранялись ценности и была работа. Цветаева после революции осталась с новорождённой Ириной и пятилетней Ариадной. Муж поэтессы ушёл с белой армией. Она в первые послереволюционные годы работала в разных советских структурах: то в Наркомате по делам национальностей, фактически — органе цензуры, то в Наркомпросвещения. Получала какую-никакую зарплату. Много и плодотворно писала стихи, пьесы. Участвовала в поэтических вечерах, ходила в гости, заводила хорошие знакомства. Младшую дочь при этом запирала дома, привязав к ножке кровати. Старшую часто ссылала к тётке. Ирина от недоедания медленно развивалась, почти не говорила, чем очень раздражала тщеславную Цветаеву. В 1919 году она отдаёт детей в приют. Подбрасывает, как беспризорников. Не приезжает к ним — работает. В конце концов её вынуждают навестить дочек. Заведующая приютом рассказывает Цветаевой, как дочь Ирина всё время кричит от голода, на что мать оставляет в дневнике запись:

«Ирина, к<отор>ая при мне никогда не смела пикнуть. Узнаю ее гнусность». Цветаева приносила немного еды только старшей дочери. Персонал просил кормить и младшую. На что поэт снова пишет в дневнике:

« — А что ж Вы маленькую-то не угостите?

Делаю вид, что не слышу. — Господи! — Отнимать у Али! — Почему Аля заболела, а не Ирина?!!»

Она очень любила дочь Ариадну. Однако с двух до четырёх её лет Цветаева почти безотлучно проживала со своей любовницей Софьей Парнок.

Мать не хотела работать для содержания детей на скучной работе — всё время увольнялась. Продавать вещи на рынке тоже не стала: она безмерно любила мужа и каждый день ждала, что тот напишет из эмиграции и позовёт её с собой. Так и случилось: когда в 1921 году ей передали от Сергея Эфрона письмо, она стала собираться в Прагу. Имевшихся у неё ценностей хватило, чтобы уехать с Ариадной в Европу и первое время жить там без работы. Когда умерла от голода дочь Ирина, мать не приехала на похороны, а мужу написала об этом в двух словах, пожелала побыстрее забыть девочку и обещала родить сына.
Сына, кстати, скоро родила. Но, судя по всему, от любовника Константина Родзевича. Муж об этом романе знал и предложил развестись. Цветаева так испугалась потерять мужа, что предложила ребёнка выбросить, если тот будет напоминать об измене. Сергей Эфрон сжалился над мальчиком.

Любовь Цветаевой к мужу была безграничной. Когда он, уже завербованный ОГПУ, захотел вернуться из Франции в Россию и склонил к этому дочь Ариадну, девушку решили отправить первой — мать хотела убедиться, что в СССР безопасно. Только потому поехал на родину Эфрон, а за ним Цветаева с сыном. Ариадна Эфрон вскоре после приезда матери была арестована. Провела восемь лет в лагерях и шесть лет в ссылке.

Порченные девки, любовный квинтет и гей-бордель

Но ведь стихи Цветаевой блестящи! Как же выходит, что отвратительная мать может быть прекрасным поэтом?

Мы все пали жертвой усвоенных ещё в школе строк о том, что «гений и злодейство — две вещи несовместные». Но мало кто из нас помнит, что в пушкинской трагедии эти слова Моцарт говорит Сальери ровно в тот момент, когда завистник высыпает композитору в бокал яд. И под гением имеет в виду их обоих. И ещё меньше людей знают, что сам Пушкин своей бессмертной фразе не вполне соответствовал. Пушкин был страшным бабником и завсегдатаем борделей. С проститутками обходился плохо. Писал матерные стихи, был мстительным, мнительным. Перепортил много крепостных девок. Хоть и водил дружбу с декабристами, но считал крепостную жизнь вольготной и необременительной. При этом очень хотел эмигрировать или хотя бы переправить рукопись «Евгения Онегина» за границу. Россию не любил и страдал от того, что так и не выехал за её пределы.

Практически одновременно с Пушкиным писал свои незабываемые стихи Байрон. Английский романтик и эстет. Его книги держала под подушкой вся просвещённая Европа. А сам Байрон был бессовестным любовником. Известно, что за один только год в Венеции он переспал с двумястами пятьюдесятью женщинами. Причём у всех своих пассий поэт состригал волосы с лобка и бережно их хранил в специальных конвертах. Ещё Байрон очень страдал от полноты, пил для похудения уксус, им же надеялся достичь аристократической бледности. Воздушный поэт Афанасий Фет был скаредным, мелочным и болезненно переживал лишение его потомственного дворянства. Тридцать лет он днём и ночью бился за право носить дворянскую фамилию Шеншин. А в перерывах писал про причудливый хор облаков. Были поэты и пострашнее. Так, французский символист Поль Верлен избивал беременную жену за то, что та не разрешала приводить в дом несовершеннолетнего любовника Артюра Рембо.

А сколько порочных людей было среди писателей! Достоевский, по свидетельствам многих современников, имел склонность к малолетним, тема развращения девочек интересовала его всю жизнь. Как и Максима Горького, который, опять же по слухам, тоже имел в жизни такие эпизоды. А ещё — спал с женой своего сына. Марсель Пруст финансировал публичный дом для геев и вызывал к себе в номер мальчиков-проституток. Достигал оргазма, мастурбируя под одеялом: брезговал притрагиваться к беднякам. Иван Бунин поселил вместе с женой любовницу Галину Кузнецову, а чтобы жена не отвлекала от романа, нашёл ей поклонника и тоже привёл в дом. Позже Кузнецова влюбилась в женщину и какое-то время квинтет проживал у Буниных в Грассе. Нобелевскую премию писатель потратил на любовницу и её подругу.

Лучше не читать перед сном биографий

Всего этого нам ни в школах, ни в университетах не рассказывают. Потому большинство людей воспринимают поэтов, писателей и художников небожителями. Знать правду обычный человек не хочет, потому что не сможет от неё отстраниться и смотреть не на автора, а на искусство. Как не может он порой и понять природу художественного вымысла. Благочестивого семьянина Набокова обыватель считает педофилом, скромного журналиста Паланика — садистом.

А правда в том, что автор и литература не всегда одинаково красивы. Талант и даже гений выпадают случайно. И даже если дар достался хорошему человеку, слава и деньги вполне способны его испортить. Поэтому людям, не умеющим абстрагироваться от личности автора, лучше не читать биографических монографий и ограничиться краткой справкой. Потому что, узнав однажды о подлости или слабости любимого автора, иной читатель уже никогда не сможет получать удовольствия от литературы, созданной бесчестным человеком.

Лёгкая биография, не обременяющая литературного наследия, должна выглядеть так:

«Марина Цветаева, великий русский поэт, прозаик и переводчик. Дочь профессора и пианистки, была замужем за царским офицером, родила троих детей, одну дочь потеряла, жила в эмиграции, вернулась на родину и покончила с собой от тоски», — для обывателя этого жизнеописания достаточно. Томик Цветаевой будет читаться перед сном куда лучше, если не знать, что эта женщина пожалела для умирающей дочери кусок сахара.

Анастасия Миронова

Избранное

http://izbrannoe.com

 

…Мальчик ждет возле елочки чуда —
две минуты до полночи целых.
Уберите ж конфеты и блюдо
желтых, сладких и розовых, спелых.

Не солдатиков в яркой окраске,
не машинку, не ключик к машинке —
мальчик ждет возле елочки сказки.
Две минутки растают, как льдинки.

Погляжу за окошко невольно —
мне б во мрак ускользнуть и остаться.
Мне сегодня за мальчика больно,
я готов вместе с ним разрыдаться.

Но не стану, воспитанный строго,
я ведь тоже виновен немножко —
вместо чуда, в отсутствии Бога,
рад вложить безделушку в ладошку.

Борис Рыжий, «Две минуты до нового года», 1996

 

 

Самым значительным произведением Пушкина считается роман в стихах «Евгений Онегин». Забавная подробность: в этом произведении есть такие строчки (относящиеся к дяде Онегина):

 

Он в том покое поселился,

Где деревенский старожил

Лет сорок с ключницей бранился,

В окно смотрел и мух давил...

 

Мы воспринимаем эту фразу буквально, но речь тут вовсе не о насекомых!

Старинное выражение «задавить муху» означает выпить, отсюда и дошедшее до нас выражение «быть под мухой». Происходят оба выражения от названия маленькой (15-20 граммов) рюмочки, которую называли «мухой».

 

Русская школа. Неизвестный художник. "Знаток".

 

В каком-то интервью Адамо рассказал, что песню написал после того, как во время пребывания в Москве (первый молодежный фестиваль, насколько помню - 50е годы), девушка Наташа не пришла на свидание, поэтому:

 

- Падает снег, ты не пришла этим вечером,

Падает снег, а моя душа покрывается черным...

И этот серебрянный кортеж -

весь белый - как слезы птички на ветке...

 

 

Уму нерастяжимо, в какие эмоциональные дебри провалился романтичный француз от простого русского динамо.

 

https://sadalskij.livejournal.com/

 

 

 

Расскажи мне бабка, бабка Аграфена,
Как пережила ты мужнюю измену,
Как его простила, семерых растила,
Ну, скажи, откуда в тебе такая сила?!

Жила-была, жила не тужила,
Как есть одна, семерых растила,
Мал, мала меньше, семерых растила,
А, впрочем, жила, жила не тужила!

Расскажи мне бабка, бабка Степанида,
Говорят, ты рано мужа схоронила,
Люто – стать вдовою  в девятнадцать, верно,
Зато не знавалась ты с подлою изменой!

Жила-была, жила не тужила,
Однова жила, однова любила,
Однова жила, однова любила,
А, впрочем, жила, жила не тужила!

Расскажи мне бабка, бабка Параскева,
Каково на свете прожить старой девой,
Знать, не повстречалась  со своей любовью,
Зато не знавалась и с горькой долей вдовьей!

Жила-была, жила не тужила,
Чужих мужей с ума не сводила,
Чужих детей, как своих растила,
А, впрочем, жила, жила не тужила!

Расскажи мне бабка, бабка Акулина,
Как прожить на свете жизнь такую длинную,
Говорят, ты знала много слёз и боли,
Но не потеряла веру в Божью волю!

Жила-была, жила не тужила,
С одним жила, другого любила,
C одним жила, другого любила,
А, впрочем, жила, жила не тужила!

Ой, скажи, скажи мне, ты, моя деревня,
Как жила-была ты со дней самых древних,
Любы твои песни мне с русскою тоскою,
Счастье, что не зналась ты с жизнью городскою!

Жила-была, жила не тужила,
С утра молилась, к ночи ворожила,
С утра молилась, к ночи ворожила,
А, впрочем, жила, жила не тужила!

Жила-была, жила не тужила,
Всё раздавала, по миру ходила,
Всё раздавала, по миру ходила,
А, впрочем, жила, жила не тужила!

Жила, иль не жила?!
Была, иль не была?!

 

Олег Варес

 

Александр Курмазов - Одинокая старушка

 

Говорят, у каждого актера – свой Чапаев.

Помню, одна из первых программ Лени Филатова была посвящена этой удивительной актрисе. Съемочная группа тогда останавливала на улице прохожих, показывая им фотографии артистов прошлых лет с просьбой назвать их фамилии. Имя Екатерины Савиновой не вспомнил никто.

На момент съемок того выпуска передачи "Чтобы помнили" ее не было в живых уже больше двадцати лет - в 1970 году она бросилась под поезд узловой станции Новосибирска.

 

 

Долгие годы Катя боролась с мучительным недугом, повлекшим необратимые психические расстройства. Она была верующим человеком, пела в церковном хоре, да и перед смертью пошла в храм, но в советское время отличать самоубийцу от тяжелобольной не стали и отпевать Савинову запретили. Лишь спустя 26 лет ее муж Евгений Ташков добился от епархии разрешения перезахоронить жену по церковному обряду.

После нее остались несколько ярких эпизодов и две мега-роли - фантастическая, гротескная Матрена в "Женитьбе Бальзаминова" и грандиозная Фрося Бурлакова в кинокартине "Приходите завтра".

Сценарий фильма написал специально для Савиновой муж, режиссер Евгений Ташков.

В общем, Катя и была Фросей. С таким же уникальным голосом в три октавы, такая же непосредственная и диковатая, она также отправилась в Москву из глухой сибирской Ельцовки поступать "в актрисы", первый раз в жизни сев в поезд.

Даже в роли профессора музыкального института Ташков снял любимого учителя Екатерины - Бориса Бибикова, чью мастерскую ВГИКа она закончила… Говорят, у каждого актера – свой Чапаев. Фрося Бурлакова стала звездной ролью Екатерины Савиновой, больших побед она достичь просто не успела. Впрочем, есть еще одна победа. Сын Кати, Андрей Ташков, стал замечательным актером, я снимался с ним вместе в картине Леонида Пчелкина "Сердце не камень". Моя подруга, актриса и поэтесса Елена Скороходова родила Андрею сына. Так что, жизнь продолжается.

С. Садальский

https://sadalskij.livejournal.com/

 

 

Я тебя забываю...

Забываю тебя!

Словно в гроб забиваю

желтый труп ноября.

 

Ничего я не знаю,

да и знать не хочу,

я тебя задуваю –

золотую свечу!

 

И навек ли, не знаешь,

Эта осень в красе?..

Ты во мне умираешь!

Умираешь совсем.

 

А душа моя – бойня

злых и сочных обид,

и впервые так больно

от горячих молитв!..

 

Леонид Губанов

 

 

Однажды Мстислава Ростроповича и Галину Вишневскую пригласил на аудиенцию папа римский. Как вспоминал Ростропович, когда встреча была уже фактически завершена, папа обратился к нему: «Теперь в вашей жизни будет лишь одна проблема». Ростропович, по собственному признанию, тогда был просто опутан суетой, поэтому с некоторой иронией попросил папу уточнить эту проблему. Папа сказал: «Есть некая лестница между небом и землей, между Богом и человеком. Вы находитесь где-то на ее середине. Теперь, прежде чем решиться на какой-то поступок, задумайтесь — это будет шагом верх или вниз по этой лестнице...» С того момента, со слов Ростроповича, жить ему стало намного легче.

 

 

http://izbrannoe.com/

 

Я тебя ампутировал,
Я живу, заменив
Суррогатом этиловым
Нашей близости миф.

Снег февральский похрустывал,
Притворяясь судьбой.
Но лишь ложе прокрустово
Мы делили с тобой.

Я тебя ампутировал.
Ропот крови утих.
Я в себя дезертировал
От метаний твоих

Меж Харибдой и Сциллою,
От посулов пустых –
В свою келью постылую,
Где ни веч, ни святых.

Где я смерть репетировал,
Как грошовый Пьеро!..
Я тебя ампутировал.
(Да не дрогнет перо!)

Круг очерчен магический,
Слёз не выжмет финал.
Я ланцет хирургический
Убираю в пенал.

Над притихшей квартирою
Каплет оттепель с крыш.
Я тебя ампутировал.
…Отчего ж ты болишь?

Лев Болдов

 

 

16 декабря 1915 года родился композитор Георгий Свиридов.

Сопряжение музыки и слова — великое таинство. Оно подобно сопряжению стихий: так огонь плывет по воде, и вода отражается в огне, так воздух дышит в теле земли и земля насыщает воздух. И для тех, кому удалось соединить музыку и слово, они стали судьбой, как для великого композитора Георгия Свиридова.

Музыка Свиридова — это одновременное противостояние и сотрудничество звука и времени. Времени как эпохи и как категории. Фольклор, русская поэзия и церковные песнопения — вот три истока свиридовской музыки. Она восходит по временной синусоиде к Божественной бесконечности: от «Курских песен» до пушкинской «Метели», от есенинской «Песни под тальянку» до тихогласного «Святый Боже». Музыка и историческое время сплетаются на этом пути, ведут по непрерывной русской дороге, на которой встречаются тоска и преодоление, немощь и мощь, простота и тайна, битва и победа.

Свиридов, словно провидец, на излете XX века он предсказал многие тревоги, катастрофы и чаяния века нынешнего. Свиридов обладал абсолютным слухом не только как музыкант, но и как мыслитель. Он будто припал своим чутким ухом к земле и распознал поступь чужеродной конницы, песни, плачи, сечи и гимны нового тысячелетия. В подтверждение достаточно привести несколько суждений Георгия Васильевича.

«Если охарактеризовать одним, преобладающим словом то, что делается в искусстве, надо отметить именно эту вопиющую вульгарность, бесцеремонность в обращении с классикой, с великим. Желание унизить, умалить все: героя, автора, событие, саму историю, лишить людей опоры в прошлом и какой-либо надежды на будущее, тем самым завладеть ими и превратить в рабов, не имеющих ни Бога, ни жизненной идеи — одно вытекает из другого».

«Русская музыка превратилась в чужой подголосок, лишенный души, лишенный мелодии и веками сложившейся интонационной сферы, близкой и понятной русскому человеку».

«Думаю, что искусство, если ему суждено уцелеть, по всей вероятности, вернется к извечно сопутствовавшим человечеству — простым истинам, но будет выражать их по-новому, своеобразно и увлекательно. Во всяком случае, я хочу в это верить».

«Народ — ни добрый, ни злой, он бывает и таким, другим, он — всякий, он — стихия. Но эта стихия ведет не к разрушению, а к созиданию, в этой стихии нет ничего рационального, «ищущего своего». Эта стихия — Божественное наитие, Божественный промысел, по которому живет русский человек: «Народ — стихийный носитель веры, воплощение Правды и Любви».

О Родине Свиридов сказал глубоко и емко: «Россия — страна слова, страна песни, страна простора, страна Христа». От слова до Христа звучит музыка Свиридова, музыка судьбы народа.

 

 

Мы с тобою лишь два отголоска:
Ты затихнул, и я замолчу.
Мы когда-то с покорностью воска
Отдались роковому лучу.

 

Это чувство сладчайшим недугом
Наши души терзало и жгло.
Оттого тебя чувствовать другом
Мне порою до слез тяжело.

 

Станет горечь улыбкою скоро,
И усталостью станет печаль.
Жаль не слова, поверь, и не взора,
Только тайны утраченной жаль!

 

От тебя, утомленный анатом,
Я познала сладчайшее зло.
Оттого тебя чувствовать братом
Мне порою до слез тяжело.

 

Марина Цветаева

 

 

Когда от мужчины уходит женщина,

она, как беременная в животе,

уносит весь мир с собой: горы, трещины,

и лист, и бабочку на листе.

 

Она уносит все без остатка,

поскольку дело идет к зиме.

Забудет разве что лишь перчатку

на совершенно пустой земле.

 

И поднимает ее мужчина,

не зная, к чему ее приложить:

ей нету пары — и вот причина,

что, в общем, незачем дальше жить.

 

...Когда же мужчина навек уходит,

он не берет с собой ничего:

и солнце всходит, и леший бродит,

и, Боже, столько кругом всего!..

 

Инна Кабыш

 

Глазунов Илья Сергеевич - На мосту. Ссора. 1955

 

Владимир Егорович Маковский писал прекрасные жанровые сцены, которые порой были обличительными по отношению к порокам общества. Русский художник проникнут сочувствием к этим язвам общественной жизни, принесшим в мир немало слез, боли и смертей.

Картина «Не пущу» рассказывает нам о пагубной тяге к алкоголю. Работа была выполнена в 1892 году, когда многие деревни переросли в города. Зрители видят ограниченный рамой картины городской участок.

 

 

Забор выстроен уходящими вдаль блоками – с соблюдением реалистичной перспективы; над ним высятся стоящие поодаль многоэтажки. На ближнем плане – уличный фонарь и открытые двери кабака с яркими вывесками: «Пиво». Три человеческие фигуры изображены на переднем плане. Женская фигура преграждает вход в пивную. За юбку женщины ухватилась девочка. Они вместе обратили взгляды на стоящего напротив мужика. Это муж и отец, высокий мужчина средних лет, в заношенной, грязной и порванной одежде. Забулдыга наметил цель попасть в кабак и, кажется, с ненавистью смотрит на останавливающую его жену. Женщина с отчаянием и ужасом в глазах не желает пускать мужчину. Дочка с жалостью обнимает маму, её грустные глаза ни капли не трогают пристрастившегося к выпивке отца.

Маковский отказывается изображать пагубную привычку в ореоле эстетизации и романтизации. Только правда, пусть и очень горькая, видится зрителями на картине «Не пущу»: трагедия забытой любви, драма детского одиночества и ужас морального и физического облика человека, оказавшегося во власти алкоголя.

Картина написана в стиле реализма, жанр – жанровая живопись. Художник передал печальное настроение с помощью сероватых, тусклых красок. Землистые и грязные зеленоватые оттенки придают атмосфере полотна налет болезненности и обреченности. Драматичность усиливается показным одиночеством семейной пары: нет ни одной живой души, ни единого намека на спасение.

 

Последнее принёс – а тут жена распятьем,

И девочка глядит на пьяного отца.

Душа горит огнем и вырваться проклятьем

Грозит, но он пойдет до самого конца!

 

Жену и кулаком, конечно, можно съездить –

Не преграждай пути! Я муж тебе иль кто?

Вот только дочкин взор мешает куролесить

И не даёт снести последнее пальто.

 

Жена, слышь, - не пущу! – в дверях шинка глаголет.

В туманной голове вскипает ярость зла.

Она ему – окстись! Ты пропил всё! Доколе?

Ребёнка пожалей – две ночи не спала!

 

Дом пуст – шаром кати – ни крошки нету хлеба!

Пивная - бездны ад – всё в мире поглотит.

Христом тебя прошу – побойся гнева неба!

И тут он нож достал – зарежу! Пропусти!

 

Леонид Адрианов

 

 

Ирония судьбы!

Аркадий Гайдар написал сказку о Мальчише-Плохише, его внук (больше известный, как «великий реформатор» ельцинской эпохи) воплотился в этот персонаж, а правнучка пошла ещё дальше – ушла служить гайдамакам, с которыми воевал её героический прадед, попутно меняя гражданства, как изношенную дамскую прокладку.

И ничего тут уже не поправить, ничего не объяснить.

Одна надежда, что «наши мертвые нас не оставят в беде», и лопнет от этой подлости паутина тонких миров и материй. Зазвенят в ночи прадедовы шпоры, цепляя зубчатыми колесиками ворсистый ковролин в уютной спаленке Маши. Сядет прадед в кресло напротив кроватки — хрустнут пружины. Положит Аркадий Петрович свой родовой, тяжелый подбородок, на эфес кавалерийской шашки и будет сидеть и смотреть на Машу долго-долго, пока она не обгадится от инфернального ужаса. И будет гадиться она, пардон муа, до самых третьих петухов, пока вся не изойдет без остатка.

И останется в загаженном будуаре только бочка варенья, да корзинка печенья.

 

Ридус

https://www.ridus.ru

 

 

Парк. Осень. Клены. Желтизна.
И дно фонтана в паутине
И облака, как на картине,
Стоят недвижимо. И сине
С небес нисходит тишина.

Охапку листьев соберу,
Склоняясь в поясных поклонах
Неутомимому Тому,
Кто вновь их вырежет на кленах.

Николай Александрович Зиновьев

 

 

Актёр Валерий Приёмыхов был родом из Райчихинска – другой конец России. И к нему вдруг повадились приезжать его односельчане. А домой ведь особо не поводишь: гражданская женушка приезжих не жаловала.
И Валера их водил – то в кафешку, то в театр...

 

Однажды Приёмыхов решил показать бывшим землякам цирк.
И в самый разгар представления стал размышлять, как предупредить жену, чтоб не волновалась (она была беременна), что будет поздно.
И в этот самый момент на арену выходит клоун Карандаш и показывает дудочку:
– Это волшебная дудочка, по ней можно с кем угодно поболтать.
«Ах, –  думает Валерий, – была не была».
И выходит на сцену. Ему начинают аплодировать.
Он называет телефон диспетчерской «Мосфильма», чтобы нашли супругу.
Все это передается через усилители (за кулисами, естественно, стоит нормальный телефон, через который разыскивают женушку).
В зале тишина.
На арене стоит Валерий и говорит в волшебную дудочку:
– Привет! А к нам гости приехали. А буду поздно.
– А ты откуда говоришь?
– Из цирка по волшебной дудочке.
И тут... В кромешную тишину зала падает цинично-женское:
– Не пиз..ди!
Весь цирк лежал на полу до конца представления.
Номер удался!

 

 

Мария Ивановна Арбатова встала утром, села в автомобиль, собранный и придуманный мужчинами, из металла, вылитого мужчинами из руды добытой мужчинами, налила бензин из нефти добытой мужчинами, переработанной мужчинами, поехала по дороге, построенной мужчинами, зашла в дом, построенный мужчинами из бетона, залитого мужчинами и кирпича, положенного мужчинами, отапливаемого котельной, построенной мужчинами, топливом, добытым мужчинами, поднялась на лифте, смонтированном мужчинами, включила свет по сети, проложенной мужчинами от электростанции, генерирующей электричество, созданной мужчинами, залила кипятком подогретым на газе добытом мужчинами, из водопровода, проложенного мужчинами, кофе, привезённый самолётом мужчинами, с плантаций, обрабатываемых мужчинами, с булочкой из пшеницы, посаженной мужчинами и собранной мужчинами, привезённой мужчинами в магазины, построенные мужчинами, нажала на кнопку компьютера, собранного мужчинами, изобретённого мужчинами, открыла программы созданные мужчинами, зашла в интернет, созданный мужчинами и написала буквами алфавита созданного мужчинами:

«Я независимая женщина, зачем мне эти алкоголики?»

Жизнь наша стала удивительно многообразной: теперь в одних странах женщины борются за право носить хиджаб и фотографироваться на паспорт в нём, не снимая, а в других — не носить.

 

 

М.В.

Она сказала: «Он уже уснул», –
задернув полог над кроваткой сына,
и верхний свет неловко погасила,
и, съежившись, халат упал на стул.

 

Мы с ней не говорили про любовь.
Она шептала что-то, чуть картавя,
звук «р», как виноградину, катая
за белою оградою зубов.

 

«А знаешь: я ведь плюнула давно
на жизнь свою. И вдруг так огорошить!
Мужчина в юбке. Ломовая лошадь.
И вдруг – я снова. Смешно?»

 

Быть благодарным – это был мой долг.
Ища защиты в беззащитном теле,
зарылся я, зафлаженный, как волк,
в доверчивый сугроб ее постели.

 

Но, как волчонок загнанный, одна,
она в слезах мне щеки обшептала,
и то, что благодарна мне она,
меня стыдом студеным обжигало.

 

Мне б окружить ее блокадой рифм,
теряться, то бледнея, то краснея,
но женщина! меня! благодарит!
за то, что я! мужчина! нежен с нею!

 

Как получиться в мире так могло?
Забыв про смысл ее первопричинный,
мы женщину сместили. Мы ее
унизили до равенства с мужчиной.

 

Какой занятный общества этап,
коварно подготовленный веками:
мужчины стали чем-то вроде баб,
а женщины - почти что мужиками.

 

О, Господи, как сгиб ее плеча
мне вмялся в пальцы голодно и голо
и как глаза неведомого пола
преображались в женские, крича!

 

Потом их сумрак полузаволок.
Они мерцали тихими свечами...
Как мало надо женщине, - мой Бог! -
чтобы ее за женщину считали.

 

«Благодарность», 1968

 

Глазунов Илья Сергеевич. "Двое". 1956.

 

 

 

Настало время зеркалу разбиться,

Родного пса услышать завыванье,

Приспело время вам со мной проститься,

А может, время мне проститься с вами.

 

Я, поднимаясь в призрачное небо

И потеряв привычную опору,

Уподобляюсь выпавшему снегу,

Растаявшему в сказочную пору.

 

А всё внизу – прошедшие виденья,

Планеты малой солнечной системы,

Наполненные страхом и сомненьем,

Загадкой нерешённой теоремы.

 

А что ж в конце? Да то же, что вначале…

 

Ну, а вначале было – слово!

Всего происходящего основа.

В нём и начало и итог!

И слово это было – Бог!

 

Олег Анофриев, 2015 год

 

 

Я жду призыва, ищу ответа,

Немеет небо, земля в молчаньи,

За желтой нивой – далеко где-то –

На миг проснулось мое воззванье.

 

Из отголосков далекой речи,

С ночного неба, с полей дремотных,

Все мнятся тайны грядущей встречи,

Свиданий ясных, но мимолетных.

 

Я жду – и трепет объемлет новый.

Все ярче небо, молчанье глуше...

Ночную тайну разрушит слово...

Помилуй, Боже, ночные души!

 

На миг проснулось за нивой, где-то,

Далеким эхом мое воззванье.

Все жду призыва, ищу ответа,

Но странно длится земли молчанье...

 

Александр Блок, 7 июля 1901

 

 

Самый был стыдный стыд, когда пришлось выводить из подъезда случайно туда попавшую бродячую собаку. Огромную. Послушно шла за мной по лестнице вниз, на мороз.

Но сосед сказал, что пристрелит её и потом вынесет. Он такой.

А она слабая была, голодная. Но огромная. Все её боялись. Она послушно покинула тёплое место. Шла рядом со мной и иногда смотрела мне в лицо.

Вспоминаю - и стыд, и слёзы. Три года уже прошло. На улице дала ей припасённую колбасу (а выходила она без приманки, будто всё понимала). Какой-то мужик шёл из магазина, тоже что-то дал.

cambria_1919

 

 

На остановке возле сквера,
Напротив шумного вокзала,
собака..,брошена, наверное,
Или хозяев потеряла.

Берет с ладони осторожно
Все, что дадут; благодарит!
В глаза смотреть ей невозможно...
Приняв отсутствующий вид,

Все ждут, когда она исчезнет...
Ей не решить такого ребуса,
иная мудрость ей дана:
на остановке ждут троллейбуса,
и лишь хозяина - она...

Аля Воронкова

https://sadalskij.livejournal.com/

 

 

Для справки.

Зимой на морозе смерть настигает собаку через 15 часов, а кошку через 6 часов. Несколько простых действий, немного ваших денег и времени помогут спасти самое ценное - жизнь. Не заколачивайте окна подвалов, или просто впустите замёрзшее животное в подъезд погреться, это уже поможет ему выжить. Дайте хоть немного еды. Сытому животному легче выжить на морозе. И, пожалуйста, проходя мимо, подумайте о том, что если вы уйдёте, следующий прохожий может просто не успеть.

 

 

Открыли дверь, и в кухню паром
Вкатился воздух со двора,
И все мгновенно стало старым,
Как в детстве в те же вечера.

 

Сухая, тихая погода.
На улице, шагах в пяти,
Стоит, стыдясь, зима у входа
И не решается войти.

 

Зима, и все опять впервые.
В седые дали ноября
Уходят ветлы, как слепые
Без палки и поводыря.

 

Во льду река и мерзлый тальник,
А поперек, на голый лед,
Как зеркало на подзеркальник,
Поставлен черный небосвод.

 

Пред ним стоит на перекрестке,
Который полузанесло,
Береза со звездой в прическе
И смотрится в его стекло.

 

Она подозревает в тайне,
Что чудесами в решете
Полна зима на даче крайней,
Как у нее на высоте.

 

Борис Пастернак, «Зазимки», 1944

 

 

 

Каждая женщина любит неправду –  
И комплименты, и лесть.
Если понравишься, будет награда,
Если прогневаешь, месть.
 

Каждая женщина любит измену –
И униженья и… бич.
Женщина любит такие контрасты,
Что невозможно постичь.

Игорь Северянин, июнь 1909

 

 

Белла...

Всегда облаченная в черное, со множеством колец на тонкой руке, Белла Ахатовна Ахмадулина очень похожа на свои стихи — изысканные, чуть надменные, с легким привкусом декаданса. Когда часами, вытянувшись в струнку и воздев подбородок к небу, она читает их наизусть, физически ощущаешь, как ее ликующе-плачущий, хрустальный голос обволакивает, завораживает, вводит в транс. Лишь после того, как супруг и ангел-хранитель Борис Мессерер скажет: «Беллочка, довольно!», она обмякает, будто воздушный шарик, из которого вышел весь воздух.

 

Б. Ахмадулиной

 

Нас много. Нас может быть четверо.

Несемся в машине как черти.

Оранжеволоса шоферша.

И куртка по локоть – для форса.

 

Ах, Белка, лихач катастрофный,

нездешняя, ангел на вид,

хорош твой фарфоровый профиль,

как белая лампа горит!

 

В аду в сковородки долдонят

и вышлют к воротам патруль,

когда на предельном спидометре

ты куришь, отбросивши руль.

 

Люблю, когда выжав педаль,

хрустально, как тексты в хорале,

ты скажешь: «Какая печаль!

права у меня отобрали...

 

Понимаешь, пришили превышение
         скорости в возбужденном состоянии..
                  А шла я вроде нормально...»

 

Не порть себе, Белочка, печень.

Сержант нас, конечно, мудрей,

но нет твоей скорости певчей

в коробке его скоростей.

 

Обязанности поэта

не знать километроминут,

брать звуки со скоростью света,

как ангелы в небе поют.

 

За эти года световые

пускай мы исчезнем, лучась,

пусть некому приз получать.

Мы выжали скорость впервые.

 

Жми, Белка, божественный кореш!

И пусть не собрать нам костей.

Да здравствует певчая скорость,

убийственнейшая из скоростей!

 

Что нам впереди предначертано?

Нас мало. Нас может быть четверо.

Мы мчимся –
                    а ты божество!

И все-таки нас большинство.

Андрей Вознесенский, 1964

 

 

Белла Ахмадулина заменила когда-то Анну Ахматову и Марину Цветаеву. Именно она, Рождественский, Вознесенский и Евтушенко творили во второй половине XX века, их называли «шестидесятниками». Они собирали полные залы и стадионы своих поклонников, заряжали положительной энергией и были любимы.

 

Цветы росли в оранжерее.

Их охраняли потолки.

Их корни сытые жирели

и были лепестки тонки.

 

Им подсыпали горький калий

и множество других солей,

чтоб глаз анютин желто-карий

смотрел круглей и веселей.

 

Цветы росли в оранжерее.

Им дали света и земли

не потому, что их жалели

или надолго берегли.

 

Их дарят празднично на память,

но мне – мне страшно их судьбы,

ведь никогда им так не пахнуть,

как это делают сады.

 

Им на губах не оставаться,

им не раскачивать шмеля,

им никогда не догадаться,

что значит мокрая земля.

 

Б. Ахмадуллина, 1956 год.

 

 

Однажды студент спросил у Дитмара Эльяшевича Розенталя:

— Скажите, пожалуйста, как пишется слово «пох*й» — слитно или раздельно?

— Если это характеристика моего отношения к Вам, молодой человек, — невозмутимо ответил Розенталь, — то слитно. А если обозначение глубины великой еврейской реки Иордан, то раздельно.

 

Для справки.

 

Сидят на помойке два бомжа. Бухают.

Один говорит:

- Меня всё время с Карлом Марксом путают.

Другой:

- Так ты бороду бы сбрил...

- Пробовал... А умище-то куда девать?

 

Андрей Пашкевич. "Москва. Пушкинская площадь". 1990