Rolf Lidberg. Праздничные заботы троллей.



далее...

Предновогодняя прогулка

Решила прогуляться сегодня по улицам и магазинам-рынкам, завтра уже будет некогда.

Вот такое на мгновение встретило меня небо
У рынка мальчики поют о всякой любви, а по-другому-подрабатывают на новогоднюю ночь.В самом рынке меня встретил вот такой симпатичный дедушка Мороз

далее тоже интересно

Просто процитируйте..

Дорогие друзья, и все те, кто прочтёт этот пост.. Я обращусь к каждому, кто сможет и захочет помочь! Прошу вас, если можете поддержать деньгами и мне ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ, чтобы этот пост облетел весь лиру))) Помогите, я так надеюсь на вас.. http://vk.com/club54633126   http://www.facebook.com/groups/545510392154388/

 http://www.odnoklassniki.ru/group/54270870814729            http://elisamonroe.livejournal.com/244290.html

Ольге, нашему близкому человеку и другу нужна помощь!

фото, реквизиты

2014 год будет

Трудно услышать Бога....


это мой пост 2009 года-я нашел его в свое время в дневнике у Ляли.Сегодня случайно попался мне на глаза и подумал повторить его еще раз...

*******

Почему не "увидеть"? Глаза широко распахнутся, и сетчатка скукожится под ослепительным солнцем. И тогда всё равно придётся "слушать"...

Я никогда Его не слышал, но интуитивно понимаю, что всё равно слушать надо откуда-то сверху. Быть может, прикрыв глаза и чуть закинув голову лицом вверх... И тут ты понимаешь, что услышать неимоверно трудно.

Трудно услышать Бога, когда над тобой в несколько рядов настелены чужие куски линолеума и затоптанных тряпок-ковров. Когда где-то наверху надрывно вопит ребёнок, и ты слышишь пьяные крики отца того несчастного семейства.

Трудно услышать Бога, когда внизу под окнами, до хруста сжимая твоё сердце, раздаётся кошачий вопль. Ты выбегаешь во двор и видишь его - тяжёлая дверь подъезда, ведомая доводчиком, намертво защемила маленькую хвостатую задницу. Он не успел прошмыгнуть. Не рассчитал. И этот вопль. Это не "мяу". Это крик. Ты вытаскиваешь трясущееся тельце, мчишься в ветеринарку, а он по дороге затихает. И эти стремительно высыхающие открытые глаза... Ты не слышишь Бога в эти минуты.

И вспоминаешь другие. Когда укладывал холодные непослушные руки на груди. Потом вставлял в них свечку. Чтобы отправить человека к тому, кого так трудно услышать...

Трудно услышать Бога, когда всё твоё внимание приковано к старушке, идущей вдоль мясной витрины. Она медленно, словно во сне идёт вдоль колбас и всевозможных рулетов. Она шевелит губами. Потом тихонько трогает пуговицу на своём старом, на двести раз перелицованом пальто. С отпоротым воротником. И покупает 400 грамм лапши на развес.

Ты выходишь на улицу и видишь как молодая мать орёт на девочку лет четырёх:

- Ты зае@ала меня, бл@дь!

Девочка оцепенела и до белых костяшек сжимает в кулачках грязную куклу с оторванной головой...

Трудно услышать Бога, когда в Чечне в погребе кто-то стонет, пытаясь комком глины замазать гниющую много месяцев рану. И в Афганистане до сих пор в погребах сухим песком пересыпаются русские слова. Ты даже не слышишь и этих стонов, потому что телевизор орёт, что всё хорошо. И люди со взглядом имбецилов "строят любовь", а на первом - пьют водку, тут же в студии танцуют и крутят барабан, чтобы угадать, какая же буква есть в алфавите...

И снова крик. В подъезде. Женский. Выскакиваешь и слышишь лишь хлопнувшую несколькими этажами ниже подъездную дверь вслед убегающей твари. А женщина сидит на корточках в углу и плачет. Не по зимней сорванной шапке. А от страха...

Трудно услышать Бога, когда из распахнутых окон дома напротив восемнадцатый раз пьяный голос завывает под караоке "Шансоньетка-а-а! Заведённая юла..."

Ты было закрываешь глаза и закидываешь голову лицом вверх, но снова... Внизу. Кошачий жалобный вопль. Тихий. Слабый. Но прорубающий железобетон насквозь...

Мне кажется я знаю, какой он - голос Бога. Он не громоподобный, нет. Иногда он как тихое журчание старого радиоприёмника. Когда сидел в детстве у дедушки в гостях и слышал, как баюкающие голоса тихонько разговаривали на кухне... А иногда - как тихая песня. Милый знакомый голос a capello выводит ту самую - родную твоему сердцу - песню... Тихо-тихо, словно над колыбелью. С улыбкой... Иногда это как старая шипящая пластинка, спокойным размеренным голосом тихонько рассказывающая сказку...

Но как трудно, неимоверно трудно услышать Его.

Объявление!!!

Читать далее...

Для Эльпиды:

У хороших людей зажигаются яркие елки,
У хороших людей за столами тепло и светло.
Нехороших людей сьели страшные серые волки,
И следы тех волков новогодней пургой замело.

По веселой земле ходят добрые Деды Морозы,
Из огромных мешков непрерывно подарки дарят.
Разноцветными бусами сделались детские слезы,
И на лапах еловых нарядно и ярко горят.

И не то, чтобы пьян, но шампанского брызгами взвинчен,
Заправляет хозяин научно-разбойничий тост.
И смеется в ответ со стены Леонардо да Винчи,
Словно самый ученый на этой земле Дед Мороз.

Прославляю тебя, новогодняя пестрая полночь,
В серпантинах твоих, в мишуре конфетти и конфет.
А когда мы устанем, придет неизменно на помощь
Незнакомого года загадочный первый рассвет.

Побледнели в лучах фонари на притихнувшей елке,
И, свое отгостив, я на первый троллейбус бреду.
Нехороших людей уже скушали серые волки,
И следы тех волков замело еще в прошлом году.

Еще эти две строчки пели иногда так в моем детстве:

Нехороших людей развезли уже черные «Волги»,
А хороших людей развезло еще в прошлом году.

Немного про НГ

Чет читаю один форум, и становится грустно... речь там в основном о стереотипах. Типа, весь НГ - это один огромный стереотип и уже почти условный рефлекс... и ничего более... не, ну я спорить не буду.... у самой - стереотипы. Но! Стереотипы выбирать тоже надо уметь!



....салаты мы всегда готовили тазиками. Ой, то есть... о чем это я? Нет, мы тазиками делали орешки со сгущенкой! Или - пекли пирожки. Лепили пельмени. Жарили картошку. Или хворост. Такой... хрустящий, ломки и вкусный, знаете? Его еще можно сделать десятков разных форм.... А еще мы делали пончики, песочное печенье в виде елочек и домиков с леденцовыми окошками (окошки делать так просто! А получается так сказочно...), шарлотку, манные и морковные пироги, и кралечки из творога.. Оооо, кралечки! Уральская вкусняшка, рецепт которой, как в сказке, передала нам моя бабка... В общем, чего мы только не делали. Но всегда - тазиками!
Нет, я не могу сказать, что тазик был для нас какой-то своеобразной обязательной мерой. Просто - так получалось. народу собиралось много (иногда - неприлично много), плохим аппетитом никто не отличался, плохой фантазией - тоже. Вот и гудела кухня с самого утра - от жара несчастной польской плиты с неплохой духовкой, от смеха, голосов, и гитарных аккордов. Учет наличных продуктов, короткое, но бурное совещание, и.... поехали! Кто-то раскатывает тесто, кто-то что-то режет и трет, кто-то наигрывает на гитаре, кто-то тут же, за не имение иного места сидя на подоконнике, готовит новогодние предсказания, лотерею или игру-квест. Смех, шум, гам, и вкусные запахи.
Исключением стал НГ, когда в кухню, словно большой медведь, неторопливо и кряхтя, протиснулся мой папа. Цыкнул на всех и сказал, что будем делать пельмени. И что дело это не терпит шума. Тесто не доверил никому, от процесса рубки мяса вообще повеяло стариной - деревянное корытце и "секира", напоминающая оружие гномов. А вот лепили мы их в комнате.. за огромным столом. Все вместе... притихнув и слушая уральские сказы да легенды таежные - папа не одно лето проработал проводником, водя по тайге геологов. Пельменей вышло, пожалуй, два тазика. Мелкие, крепенькие. они были вкусными настолько, что мы и не вспомнили о традиционных "новогодних" блюдах.
А, да... я забыла сказать. кто эти "мы". В детстве мне сильно повезло. Моя мама работала педагогом. Но не в школе - в доме пионеров. И был у нее не кружок, не студия - разновозрастный пионерский отряд. Вышло так, что пара последних выпусков сбилась в весьма сплоченную команду, и собирались вместе всегда, кода это было возможно и не возможно. Или в помещении дома пионеров, или, чаще, у нас дома. Сперва это были старшеклассники, потом - студенты, потом... впрочем, потом собираться стали редко - разъехались по разным городам.
В общем, начинался для меня НГ с утра 31 декабря. С веселой суеты: готовка, уборка, елку нарядить, в лес сбегать за ветками сосны (их там всегда много, сбитых ветром). И все это в хорошей компании, и все это со смехом, игрой в снежки и прочими мелкими радостями жизни.
Как правило, к моменту "застолья" все были так сыты "депутациями", что есть совершенно не хотелось. Так что оно проходило быстро. На столе оставался чай и тот самый тазик вкусняшки, народ сидел на диване, креслах, стульях, полу и подоконниках... и шла по кругу гитара. Играли многие.. пели - все. Даже те, кто не умел, как я. Потому что неважно это было. Важно - что мы были вместе. Но все чаще трещали бенгальские огни и заставляли зажать уши хлопушки, и наступала пора Игры. готовили эти самые игры разные люди, и выходили они - разными. От самодельных настолок или "мафии", от совместных сказок "по кругу" (фантастических и волшебных), до похода в "Страну дураков" - в заснеженный бор (благо, он рядом), с костром, снежками, лепкой снеговиков и великолепной "цыганочкой" под гитару... а потом и снежным вальсом, на торопливо "утоптанной" площадке.
Впрочем, поиграть в снежки и покататься с горки перед новой порцией чая и гитары - это святое. Это было всегда.
Хватало времени и тихонько пошептаться с кем-то особенно близким, и загадать желания, и, притихнув, подставить ладонь под капельку воска - своеобразный обряд, случайно и стихийно сложившийся однажды: "мы все свои..."
А под утро кто-то спорил в пол голоса, кто-то еще наигрыал на гитаре.. кто-то танцевал под старую пластинку с Джо Дассеном... а кто-то уже спал на раскрытом огромном диване, вперемешку и вповалку. Перепутывались руки-ноги-волосы... в комнате было тепло. В комнате не было ни одного ненужного человека.
По сути, мы просто делали на Новый год то, что нам было интересно. То, что нас радовало. И это был основной критерий - радость. А дополнительным стала сказочность... молчаливый уговор - эта ночь для сказки. И сказка жила во всем - от песен до самодельных свечек.

Прошло время, и у меня появились свои ученики... и точно также мы готовили тазиками, и точно так же смеялись и дурачились. И точно так же в полночь старались дозвониться до своих чад любящие родители. И точно так же весело было лепить снеговиков, играть в снежки и кататься с горок. Иными стали песни. Но точно так же звенели струны старой-старой "шиховки". И не хватало стульев.

Сейчас и мои ученики разъехались по разным городам. Новогодье стало спокойней, и мы больше не готовим тазиками. Но почти каждый раз все же раздается звонок в дверь: "Ага, вы не ждали?! А это мы!!!!" И в квартире на какое-то время становится шумно, бестолково и радостно.

Чего я жду от этого Нового года? Да, собственно, как и обычно: сказки. Снежки и горки отменяются в силу отсутствия снега, как такового. Гитара как-то незаметно отменилась сама, исчезла из моего дома.
Но сказку-то отменить нельзя! Она начинается с подбора подарков - необычных и чуточку волшебных. Таких, чтобы человек тихонько улыбался, взяв в руки, и не сразу нашел слова. Она живет в том настроении, с которым сжигаются новогодние пожелания и вытягиваются новогодние же предсказания (а иногда могу и погадать - раскинув карты... и будет это почти совсем игрой, веселым "театром"... но - именно "почти"), она - в азарте самодельной игры-лабиринта, с его забавными ловушками, которые каждый придумывает сам на своей части "карты", и в том, как осторожно обнимают во время танца руки партнера.... и в хрипловатости внезапно осипшего голоса, когда читаешь любимые стихи, и понимаешь, что все, совершенно все в комнате воспринимают их сейчас так же, как ты - оголенными нервами.

У всех свои стереотипы... мой стереотип: сказка. Меня заразили им в детстве.. и я честно поделилась "заразой" со всеми, с кем смогла. и сейчас активно "инфицирую" сына. И даже этот пост - он сказка о том, какие сказочные НГ были у меня ) Как-то так. )

Совсем чуть-чуть...(Игорь Приклонский Елена Ломакина - И.П.)

Sting - Shape Of My Heart


* * *
Я чуть-чуть не такая, как ты бы того хотел...
Что ж... решительно вычти из избранных королев...
Нарисуй что-то более нежное на холсте...
Напиши что-то менее грешное... Отболев,

Читать далее...

С поздравлениями...

Поздравление с Новым годом от собак и кошек 

Художник Jenny Newland.   

 

Какие русские слова учат иностранцы в первую очередь)

Преподаватель испанского из Аргентины, танцор танго, архитектор из Греции, сингапурский студент, экономист из Франции и турист из Китая рассказали, какие русские слова необходимо выучить в первую очередь, чтобы, оказавшись в России, не попасть в нелепую ситуацию.

Читать далее...

♥ღ♥Ушедшим в 2013 году посвящается...♥ღ♥

Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы — как истории планет.
У каждой все особое, свое,
и нет планет, похожих на нее.

А если кто-то незаметно жил
и с этой незаметностью дружил,
он интересен был среди людей
самой неинтересностью своей.

У каждого — свой тайный личный мир.
Есть в мире этом самый лучший миг.
Есть в мире этом самый страшный час,
но это все неведомо для нас.

И если умирает человек,
с ним умирает первый его снег,
и первый поцелуй, и первый бой...
Все это забирает он с собой.

Да, остаются книги и мосты,
машины и художников холсты,
да, многому остаться суждено,
но что-то ведь уходит все равно!

Таков закон безжалостной игры.
Не люди умирают, а миры.
Людей мы помним, грешных и земных.
А что мы знали, в сущности, о них?

Что знаем мы про братьев, про друзей,
что знаем о единственной своей?
И про отца родного своего
мы, зная все, не знаем ничего.

Уходят люди... Их не возвратить.
Их тайные миры не возродить.
И каждый раз мне хочется опять
от этой невозвратности кричать.

Все знаменитости, ушедшие от нас в 2013 году
http://www.liveinternet.ru/users/3166127/rubric/1173868/

Ирина Юферева. Рыжая сказка

 

Рождественская сказка. Улица Счастливая

Самое классное поздравление лично от Деда Мороза ребенку!

Здравствуйте, друзья! Все меньше и меньше времени остается до всеми любимого праздника – Нового года. И мы, родители, ломаем голову – что бы такого подарить своему ребенку, чтобы ему запомнился этот подарок надолго, а может, и на всю жизнь? А теперь представьте: ваш малыш смотрит мультики по телевизору. И вдруг, сразу по окончании мультфильма, на экране появляется настоящий Дед Мороз с бородой и красивой елочкой за спиной. Он обращается по имени к вашему малышу и поздравляет его с наступающим праздником. Как вы думаете, ваш ребенок останется равнодушным к такому поздравлению? Уверяю вас, нет! Во всяком случае, мой шестилетний сын первый раз был в шоке, сидел с открытым ртом. Радости и изумлению его не было предела! А тут еще в избушке Деда Мороза на камне оказалась наша собственная фотография! Такое изумительное поздравление запомнится вашему ребенку на долгие-долгие годы. Рекомендую вам сайт, на котором вы можете заказать такую красоту, тем более что стоит все это удовольствие совсем не дорого: Стоимость для девочки или мальчика - 149 руб. без фото, 189 руб. с фото у камина Стоимость для двух детей - 249 руб. без фото, 289 руб. с фото у камина Самое приятное, что ждать заказа вам не придется. Вам просто надо выбрать имя ребенка, загрузить его фотографию, и сразу же после оплаты вам будет доступен ролик на скачивание и онлайн просмотр. Выбирайте любой формат – можете показать ребенку видео письмо от Деда Мороза на компьютере или на телевизоре. Море эмоций обеспечено! Подробности вы можете узнать на сайте http://mother-and-baby.ru/imennoe-video-pozdravlen...da-moroza-dlya-vashego-rebenka

Флеш Бродилка по Новогодним фильмам

КИНО. РОМАНТИЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ. ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО. ВСЕ СЕРИИ ВМЕСТЕ

По стечению обстоятельств двое, молодые и незнакомые, встречают Новый год вместе. Девушка переживает измену жениха, и это накануне праздника, а он поссорился с девушкой...
И вроде бы у них нет общего будущего – у них только одна ночь. Но это ведь ночь новогодняя, а Новый год – это время чудес!

ХАСИД

Восьмидесятивосьмилетний Ион Лазаревич Деген, посетивший недавно Москву по приглашению РЕКа и правительства Москвы, совершил алию 36 лет назад и с тех пор в России ни разу не был. Деген личность легендарная, он не просто чудом уцелевший герой, удостоенный многих орденов и медалей, дважды представленный к званию Героя Советского Союза; доктор медицинских наук, защитивший диссертацию в области ортопедии и травматологии; поэт-фронтовик, перу которого принадлежит немало книг, рассказов и очерков, посвященных Великой Отечественной.

Деген — автор знаменитого стихотворения:

Мой товарищ, в смертельной агонии

Не зови понапрасну друзей.

Дай-ка лучше согрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони, ты не маленький,

Ты не ранен, ты просто убит.

Дай на память сниму с тебя валенки.

Нам еще наступать предстоит.

На свободолюбивых советских кухнях в 1960–1970‑х годах это стихотворение декламировали, когда хотели противопоставить отцензурированную «партией и правительством» Великую Отечественную войну войне подлинной. Интеллегенция, конечно, знала, что никакие это стихи не народные, что принадлежат они перу какого-то еврея-лейтенанта, который то ли погиб, то ли чудом спасся. Имя автора мало кто знал, разве что в писательских домах на «Аэропорте». Об авторстве Иона Дегена широкой публике стало известно только в конце 1980-х годов, когда Евгений Евтушенко опубликовал стихотворение в «Огоньке». Напечатано оно было также с искажением, что, конечно, не могло не вызвать негативную реакцию одного из лучших танкистов второй мировой. Спустя годы, вспоминая «огоньковскую» публикацию, он писал: «…Мне не хочется ничего менять и казаться лучше и умнее, чем я был в ту пору. Без моих опусов литература не обеднеет. Я ведь врач, а не литератор. Не надо ничего менять ни в моем имени, ни в том, что я написал».

С любезного разрешения Иона Лазаревича мы публикуем рассказ «Хасид» из его книги «Невыдуманные рассказы о невероятном».

В студенческие годы я с благоговением относился к именам выдающихся ученых. Они казались мне небожителями, непохожими на нас, на простых смертных. В их созвездии, вызывавшем у меня почтительный трепет, было имя видного советского физиолога Василия Васильевича Парина.

С годами притупилась юношеская восторженность. Общение с «олимпийцами», наделенными человеческими слабостями, недостатками и, нередко, пороками, вытравило из меня благоговейное почитание научных авторитетов. И все-таки что-то от неоперившегося студента, по-видимому, оставалось во мне, хотя в ту пору я уже был кандидатом медицинских наук, приближавшимся к защите докторской диссертации.

Во всяком случае, когда мне передали приглашение академика Парина посетить его, я почувствовал былой студенческий трепет. Профессор, передавший приглашение, сказал, что академика заинтересовали результаты проведенного мною эксперимента. Я уже оформил статью и взвешивал сомнительную возможность ее опубликования. Описанные результаты настолько отличались от ортодоксальных представлений, что их опубликование даже в каком-нибудь рядовом журнале казалось маловероятным. А я мечтал не о рядовом журнале, а о «Докладах Академии наук СССР». Но в «Доклады» статья должна быть представлена академиком. Случайное ли совпадение, что именно в эти дни меня пригласили в Москву на конференцию? Как мог бы я оставить работу, чтобы поехать к академику Парину, не будь этой конференции?

Едва устроившись в гостинице, я позвонил по телефону, сообщенному профессором, передавшим приглашение академика Парина. Ответил мне женский голос, принадлежавший, как выяснилось, супруге академика. Она сказала, что Василий Васильевич болен и не работает. Он даже не выходит из дому, но готов принять меня в любое удобное для меня время.

Добротный дом на Беговой улице. В нерешительности я остановился на лестничной площадке, не зная, в какую из двух дверей позвонить — прямо или направо. Ни номера, ни таблички. Потоптавшись, нажал на кнопку звонка прямо перед собой. Отворилась дверь справа. Уже через несколько секунд я понял, что квартира занимает весь этаж. Пожилая женщина, жена академика, пригласила меня войти. Она подождала, пока я снял пальто в просторной прихожей, и проводила меня в спальню.

Академик Парин полусидел в постели, обложенный подушками. Я осторожно пожал протянутую мне руку. Василий Васильевич был бледен, изможден, с глубоко ввалившимися глазами. Мне стало неловко, что я пришел по делу к старому больному человеку. Парин, вероятно, понял мое состояние. Он пригласил меня сесть, объяснил, что сейчас уже вполне здоров, просто чувствует себя недостаточно окрепшим после перенесенного воспаления легких. Я дал ему статью и стал внимательно следить за выражением его лица, пока он, как мне казалось, очень медленно читал ее. Украдкой посмотрев на часы, я засек время, за сколько он прочитывает каждую страницу. Действительно долго — около четырех минут. У меня такая страница занимала две минуты.

Он прочитал статью и с интересом осмотрел меня, словно сейчас я отличался от того, кто сел на этот стул полчаса назад.

— Если у вас нет других планов, я с удовольствием представлю эту статью в «Доклады Академии наук».

О чем он говорит? Других планов! Я не знал, посмею ли попросить его о подобном одолжении, а он говорит о каких-то других планах!

— Но вам придется сократить ее чуть ли не вдвое — до четырех страниц.

Я кивнул.

— У вас большая лаборатория?

- Василий Васильевич, я практический врач. У меня нет никакой лаборатории.

Я объяснил Парину, что это исследование провел в свободное от работы время, что подопытными были мои родные, друзья, добровольцы-врачи, сестры, студенты. Парин с удивлением слушал мой рассказ.

— И в таких условиях вы сделали эту работу за пять месяцев?

— За четыре. В промежутке в течение месяца был в отпуске.

— Невероятно! Если бы мои физиологи — я говорю о всей лаборатории — в течение года сделали такую работу, они бы носы задрали. А вы один — за четыре месяца. Между прочим, их зарплата вам даже не снится. — Он положил руки на одеяло и помолчал. — Невероятно. Удивительный вы народ, евреи.

Не знаю, как именно неудовольствие выплеснулось на мое лицо. Академик сделал протестующий жест:

— Нет-нет, вы меня не поняли. Я мог бы сказать, что всю жизнь работал с евреями, что ближайшие мои друзья — евреи. Но ведь это обычные аргументы даже матерых антисемитов. Нет, я не замечал национальности моих друзей и сослуживцев.

Академик умолк. Кисти рук вцепились в пододеяльник. Казалось, ему понадобилась опора. Парин поднял голову и спросил: 

— Вам известна моя биография?

— Еще будучи студентом, я знал имя академика Парина. Мне даже известно, что вы начальник медицинской части советского космического проекта, хотя это почему-то считается государственной тайной.

Парин горько улыбнулся:

— Начальник!.. Гражданин начальник... Нет, я не начальник. Я руководитель. Большой русский писатель, подчеркиваю, не советский, а русский, сказал, что писателем на Руси может быть только тот, у кого есть опыт войны или тюрьмы. Мне уже поздно становиться писателем, хотя, имея опыт тюрьмы, я мог бы кое-что поведать. Вероятно, ваше возмущение моей безобидной фразой катализировало рвущиеся из меня воспоминания. Не откажите мне в любезности выслушать этот рассказ. Именно вы должны меня выслушать.

Не ожидая моей реакции, он продолжал: — В нашу камеру (в ту пору я имел честь пребывать в знаменитой московской тюрьме, обвиняемый по статье 58-й уголовного кодекса — антисоветская деятельность)... Так вот, и в нашу камеру проникли слухи о несгибаемом человеке, об этаком супергерое, грозе следователей. В нашей камере, к счастью, не было уголовников, Там собралась компания интересных интеллигентных людей. Все по ТОЙ же 58-й статье. К сожалению, я не могу поручиться, что среди них не было антисемитов. Тем удивительнее было восприятие слухов о супергерое, которым оказался еврей из Подмосковья, обвиняемый в сионизме, религиозном мракобесии и т. д. и т. п. Говорили, что после допросов этого еврея следователи сваливаются от нервного потрясения. Знаете, в камере нередко желаемое принимают за действительное. Все мы люто ненавидели наших мучителей-следователей. Среди нас почему-то не оказалось героев. Поэтому я воспринимал рассказ о подмосковном еврее cum grano salis, как красивую легенду.

Наконец троих из нас осудили и отправили по этапу. Не стану описывать «столыпинский» вагон. В наше купе втиснули генерал-лейтенанта, симпатичного полковника, бывшего военного атташе в Канаде, и меня. Четвертым оказался тот самый легендарный еврей из Подмосковья. Надо было вам увидеть этого героя! У Бориса Израилевича было добрейшее умное лицо. Голубые глаза младенца излучали тепло. Муху не мог обидеть этот герой. Толстовский Платон Каратаев в сравнении с ним был Соловьем-разбойником. Естественно, нас интересовало, есть ли хоть малейшая доля правды в слухах, циркулировавших в камерах. Мягким голосом, выражавшим его деликатную сущность, Борис Израилевич рассказал, что он глубоко верующий человек, хасид Любавичского Ребе, что у него не было бы никаких претензий к советской власти, если бы она выполняла обязательства о свободе вероисповедания. Для себя лично он желал возвращения на землю своих предков, на Землю Израиля. Его удивил наш вопрос, действительно ли он доводил следователей до нервного потрясения. Возможно, предположил он, речь шла всего лишь о теологических дискуссиях со следователями, во время которых он не уставал повторять, что вся их грубая сила даже не песчинка в пустыне в сравнении с Б-жественной силой, данной его народу. Эта сила проявлялась в течение тысячелетий, и ни легионы, ни костры, ни погромы не могли справиться с этой силой. И уж если Любавичского Ребе в прошлом веке не сломал и в Петропавловской крепости царские жандармы из Третьего отделения, то его, рядового хасида, конечно не удастся сломать благородным следователям самой демократической и справедливой системы.

Нас позабавил его рассказ. Вероятно, этим бы и закончился процесс дегероизации Бориса Израилевича, если бы мы не стали свидетелями чуда. Да, я

не побоюсь отнести происшедшее к категории чудес. Вы знаете, кто такие «вертухаи»? Это не просто охранники, а особая порода человеческого отребья. Если говорить о причинно-следственных отношениях, то не работа делает их такими, а такими их подбирают на эту работу. Начальником «вертухаев» в нашем вагоне был младший лейтенант, отвратительнейший экземпляр этого отребья. Маленький, несуразный, уродливый, он избрал наше купе объектом удовлетворения своей садистской сущности, обусловленной комплексом неполноценности. А в купе больше всего доставалось генерал-лейтенанту и мне. Судите сами, младшему лейтенанту предоставлена неограниченная власть над генерал-лейтенантом; невежеству, недочеловеку — над академиком. Я еще как-то крепился, а генерал был на  грани самоубийства. Добро, у него не было средств осуществить этот ужасный замысел. Однажды это чудовище появилось у нас среди ночи. Он поднял генерал-лейтенанта, уличил его в каком то несуществующем нарушении и заставил быстро ложиться на грязный пол, вставать и снова ложиться. 

 

Борис Рикман. Кирьят-Малахи. 1980-е годы

 

Вдруг поднялся Борис Израилевич и, слегка раскачиваясь при каждом слове, обратился к нам со странной речью. Говорил он мягко, тихо, словно не было здесь этого выродка: «Г-сподь создал человека по образу и подобию своему. Глядя на гражданина начальника, даже глубоко верующий человек может начать кощунствовать. Но не следует забывать, что тело всего лишь вместилище души, и не так уж важно — Аполлон он или Квазимодо. Душа — вот поле боя». Стоя спиной к подонку, в нескольких сантиметрах от него, Борис Израилевич обратился к генерал-лейтенанту, взмокшему, грязному, несчастному: «Вы командовали армией, и не мне вам объяснять, что такое противодействие сил. Не мне объяснять вам, что временно превосходящие силы противника еще не решают исход сражения. А вы, полковник, сколько подобных примеров могли бы привести из вашей дипломатической практики? Конечно, академик объяснит все это высшей нервной деятельностью и комплексами у гражданина начальника. Но каббала объясняет это именно противоборством Б-га и Сатаны за душу человека. Друзья, поверьте мне, гражданин начальник, в котором почти не осталось ничего, что делает человека человеком, еще не полностью завоеван силами ада. Он еще может возродиться для добра».

Самым удивительным во время этого монолога было поведение «гражданина начальника». Он стоял неподвижно, словно в состоянии каталепсии. На его тупом лице просто не могла отразиться мысль. Но вдруг, не произнеся ни слова, он вышел в коридор. До самого прибытия в зону эта гадина не посетила наше купе. Мы поверили в то, что Борис Израилевич как-то мог воздействовать на следователей, интеллект которых, несомненно, выше, чем у этого зловредного насекомого.

Не смею занимать вашего времени рассказом о моей лагерной одиссее. Но если я выжил, то всецело и полностью обязан этим необычному человеку — Борису Израилевичу. Любой истинный ученый (а я смею тешить себя надеждой, что я истинный ученый) не может не верить в Б-га. Нет, я не исповедую определенную религию. Но, будь я религиозным, несомненно, выбрал бы иудаизм. Борис Израилевич повторял неоднократно, что иудаизм проповедует мессианство, но отвергает миссионерство. Я безоговорочно верю в мессианское предназначение евреев. Вот почему, заметив, как мне показалось, нечто отличающее вас от массы знакомых мне ученых-неевреев, я не удержался и произнес обидевшую вас фразу. Надеюсь, сейчас вы простите старика и поймете, что у меня и помысла не было вас обидеть.

Я действительно простил старика. Его деловые письма, написанные мелким, дерганым, но разборчивым почерком, хранили тепло последнего рукопожатия. Больше я не встречал Василия Васильевича Парина. Он умер еще до того, как мне снова довелось приехать в Москву.

...Шли годы. Новые события заполняли мою жизнь. В сравнении с ними статья и представление ее в «Доклады Академии наук» оказалась преходящим малозаметным событием. Не просто рассказы о человеческих трагедиях, а непосредственное участие в десятках из них было моими буднями. Я помнил ушедших людей. Я хранил благодарность многим из них. Но счастлив человек, что умеет забывать. Рассказ Василия Васильевича затерялся в пакгаузах моей памяти. Фамилия, имя и отчество подмосковного еврея забылись напрочь, тем более что долгие годы мне ни разу не приходилось их вспоминать.

Через десять лет после встречи с академиком Париным, в конце ноября 1977 года, мы прилетели в Израиль. Среди многих, встречавших нас в аэропорту имени Бен-Гуриона, двух человек я увидел впервые — мою сестру и этакого коренастого мужичка из русской глубинки, оказавшегося мужем нашей доброй киевской приятельницы. Мужем он стал совсем недавно. Молодые со свадьбы приехали в аэропорт. Семен намного моложе меня. Но тождество мировоззрения и восприятия окружающего мира сделало нас друзьями.

Многое в Израиле происходило для нашей семьи впервые. Праздники, привычные для людей, живших еврейской жизнью, были для нас откровением. На первый Суккот Семен пригласил нас к своим родителям в Кирьят-Малахи. Нас очаровало ненавязчивое гостеприимство пожилой интеллигентной супружеской пары. Мы сидели в любовно сооруженной сукке. Семин отец интересно объяснял символичность четырех непременных атрибутов праздника. Семина мама накормила нас вкусными блюдами еврейской кухни.

Знакомство с этими милыми людьми прибавило что-то неуловимое, но существенное к нашему еврейскому мироощущению. С тех пор не прерывалась наша дружба.

В следующем году они пригласили нас на Песах. В маленькой квартире Семиных родителей собралось значительное количество гостей. Стульев для всех не хватило. Семин отец предложил спуститься в расположенную рядом синагогу грузинских евреев и попросить у них скамейку.

Я пошел вместе с Семой. Услы-шав нашу просьбу, евреи отреагировали значительно эмоциональнее, чем можно было ожидать от самых эмоцио-нальных людей:

— Скамейку! Да мы душу готовы отдать этому праведному человеку! — Они не позволили нам прикоснуться к скамейке. — Что? Гости Рикмана сами отнесут скамейку? Где это видано такое? — Наши протесты остались без внимания. Скамейку принесли в квартиру люди из синагоги грузинских евреев.

Не только посещая Кирьят-Малахи, но нередко в разговорах с религиозными людьми, особенно с хасидами Любавичского Ребе, мы слышали восторг, когда речь заходила о Семином отце.

...Шли годы. В ту пору мы отдыхали в Тверии вместе с Семеном, его женой и его родителями. Был тихий весенний вечер. Тоненькие цепочки огней прибрежных кибуцев и поселений на Голанских высотах отражались в черной воде Кинерета. Легкие волны едва слышно плескались у наших ног. Семин отец рассказывал о мессианстве, о лже-Мессиях, о том, как Папа Климентий VII спас от костра Шломо Молхо, бывшего португальского рыцаря Диего Переса, перешедшего в иудаизм. Он спрятал его у себя, а на костер повели другого человека. «Знаете, — сказал он, поправляя ермолку, — нет в мире ничего случайного. Папа все же не помог ему. Он только отсрочил сожжение. Карл V выдал Диего-Шломо. Вторично Папа не смог спасти его от костра.

Он замолчал и долго смотрел, как вода лижет прибрежную гальку. Потом, словно вспомнив о нашем существовании, продолжил:

— Эту историю я как-то рассказал своим попутчикам, когда зашла речь о мессианстве. Нас осудили и везли по этапу. У меня оказались очень интересные попутчики...

Семнадцать лет назад академик Парин назвал имя, отчество и фамилию подмосковного еврея. За ненадобностью я забыл их. Я забыл детали рассказа. И вдруг не из памяти — из Кинерета пришли ко мне внезапно ожившие образы: академик, обложенный подушками; кисти рук, впившихся в пододеяльник; взволнованный надтреснутый голос; голубоглазый еврей, интеллигентный, тихий, не могущий обидеть мухи; хасид Любавичского Ребе. Борис Израилевич Рикман! Я отчетливо вспомнил благоговение в голосе академика Парина, когда он произнес это имя.

Но ведь я знаком с Борисом Израилевичем несколько лет! Почему же только сейчас так ярко озарилась моя память? Я пристально посмотрел на Бориса Израилевича и в спокойной повествовательной манере, словно продолжая малозначащий разговор, подтвердил:

— Да, у вас действительно были интересные попутчики: Василий Васильевич Парин, генерал-полковник... — Генерал-лейтенант, — поправил Борис Израилевич, с недоумением глядя на меня.

— Да, генерал-лейтенант и бывший военный атташе, не помню его звания.

— Полковник. Откуда вам это известно?

...Рикманы, старые и молодые, моя жена и Кинерет слушали взволнованный рассказ о встрече в Москве на Беговой улице.

Когда я умолк, Борис Израилевич тихо произнес:

— Конечно, с точки зрения теории вероятности... — Он задумался и добавил: — Нет, в мире нет ничего случайного.

Источник: http://www.lechaim.ru/ARHIV/260/provereno-vremenem.htm

ИЗРАИЛЬ ГЛАЗАМИ МОСКОВСКОЙ ТУРИСТКИ

http://tema357.com/blog/2013/12/%D0%B8%D0%B7%D1%80%D0%B0%D0%B8%D0%BB%D1%8C-%D0%B3%D0%BB%D0%B0%D0%B7%D0%B0%D0%BC%D0%B8-%D0%BC%D0%BE%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B9-%D1%82%D1%83%D1%80%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%BA%D0%B8/

Эта зарисовка прибыла ко мне по электронной почте. Я живу в Израиле уже 17 год. Под каждым словом подписываюсь, несмотря на то, что все было — и ностальгия по прошлому, и неурядицы, и много много таких жизненных моментов, которые никак не согласовывались с прошлой, казалось-бы размеренной жизнью.
Данное эссе способно представить Израиль совсем под неожиданным ракурсом всем скептикам, которые называют Израиль «агрессором» и «узурпатором», не совсем представляя вообще кто мы на самом деле.
Это эссе очень личного свойства, посему имя гостьи изменено по ее просьбе — мир невелик, и гостья не желает быть легко узнаваемой своими московскими знакомыми, а я как раз надеюсь, что данное эссе докатится и до них..
Спасибо, Ира Левингер.