Нитки
Они сидели втроем, в руках их сплетались нитки, разрывались нитки, свивались и расходились в разные стороны. Нитки образовывали узоры, нитки становились картинами, тканями, покрывалами, буквами и рисунками, стихотворениями и обещаниями; иногда они становились красками или мелодией, записанной нотами, но это было редко, больно редко, поэтому нитки для нот хранились в отдельном ящичке.
Столы их были завалены бумагой, конечно, и нитками, а еще ножницы, блестящие и наточенные, лежали с самого краю и странно блестели, как будто им – острым – можно было бы всё, да только вот лень.
Они сидели втроем, плели что-то руками, вязали что-то небрежно, и тихо, неторопливо так разговаривали.
— Шульгин.
— Шульгина! Лучше девочку.
— Нет, будет мальчик.
— Как скажешь, сестра.
— Александр?
— Владимир.
— Пусть будет Иван.
— Хорошо, это будет Иван.
— Родится он в августе?
— Нет, в сентябре.
— Нет, в июле.
— Тогда лучше в мае.
— Пусть будет в мае.
— Пятнадцатого?
— Девятнадцатого?
— Ша!.. Двадцатого.
— Хорошо.
Нитки взмахнулись, перо на столе записало что-то там на бумаге. Бумага по краям постепенно чернела, и букв на самом деле было не видно, так что зачем там перо пишет – бог его знает зачем, но раз пишет зачем-то, наверно, так надо и будет.
— Волосы будут прямые.
— Волнистые!
— Лучше волнистые.
— Ладно, волнистые.
— Это блондин?
— Нет, брюнет.
— Хорошо.
Перо снова дернулось, буквы посыпались вновь на бумагу, пальцы плясали, узоры плелись. Трое на кухне какого-то дома вели разговор, в чашках их стыл недоваренный чай, чаинки тоже еще танцевали, будто попали в чашку недавно вместе с пахнущим хлоркой и ядом водопровода кипятком, и нет никаких сомнений, что если бы чай был допит до конца и чаинки лежали на дне, то по ним можно было предсказывать чье-нибудь будущее. Только вот чье – неизвестно, и может быть, слава всевышнему.
— Попадет под машину?
— Сорвется с обрыва?
— Умрет от болезни.
— Туберкулез?
— Менингит?
— Саркома.
— Как скажешь.
— А может быть, все-таки лучше во сне?
— Тоже можно.
— Авария?
— Скучно, наверное.
— Ему-то не скучно...
— Завидую парню.
— Лет в двадцать?
— В пятнадцать!
— Да бред, слишком рано.
— В двадцать пять?
— Двадцать семь, и ни годом ра...
— Двадцать восемь!
— Одиннадцать...
— Нет уж, увольте.
— Под какой он звездой там родится?
— Забыла название, по зодиаку-то он Близнецы..
— Это ясно как раз.
— В школу...
— Пусть будет несколько.
— Книжный ребенок?
— Не надо, уж сколько наделали этих читающих...
Улыбки скользили вместе с пером, буквы падали вниз, на бумагу горелую, пальцы шальные плели всё узоры. Судьбы плелись, и полотна из окон падали ниже, чем буквы, все ниже и ниже, на грешную землю; там их подхватывали чьи-то руки, несли далеко и вплетали в сознанье, в подкорку, и кто-то старательный всё выводил тонко-тонко отпечатки пальцев, ни разу не повторившись при этом, этот талантливый мастер рисунков на пальцах. И радужку собирал, подцепив пару образцов прекрасного цвета на дне океана и в гуще лесов, и черную бездну он сжал до размеров зрачка, чтобы вставить в цветную оправу. Он выйдет прекрасным, и будет ему утешением что-нибудь мягкое, да, вроде музыки. Пусть будет музыка – трое кивнули, вплетая, сплетая, срезая, свивая, рисуя пером на бумаге, и буквы, полотна и прочее падало вниз.
Он скоро открыл глаза с его личным круглым куском черной бездны посередине, все трое ему улыбнулись, и пальцы его сжались на чем-то совсем ненадежном, на чьей-то руке, как скоро он выяснит. Но не сейчас.
— Заболеет.
— Простудится.
— Нет, слишком банально, никакой простуды.
— Что же тогда?..
— Что-нибудь уж придумай.
— Связала уже!
— Какую ты музыку выбрала? Боже, кошмар. Ну ладно, пусть слушает, если понравилось.
— Скоро ему надоест.
— Да я знаю, я знаю...
Его пальцы печатали буквы в экране, по клавиатуре бежали вслепую, и имена тех, кого он не видел, имена тех, кого он не слышал, имена ненастоящие, просто имена – он запоминал их, а те, что в паспорте, узнавал лишь позже, да и то не всегда. Иногда он их видел, и одну из них целовал, а потом еще и еще.
— Какую их них?
— Левую.
— Правую.
— Да хоть ту, что посередине!
— А это кто вообще?
— Откуда взялась?
— Прямо с Луны свалилась!
— Ты ее помнишь?
— Не помню.
— И я не помню.
— Да кто это, черт возьми, кто?..
Пальцы на миг задержались, уже не вязали, уже не крутили ни нитку, ни волос, и ножницы тоже лежали отдельно, холодные, острые – на краю. Они замолчали, слегка удивленные, но слишком древние, чтобы всерьез удивиться чему-либо, поэтому – пальцы дальше бежать, дальше вязать и плести узоры.
— Красивая.
— Встретятся.
— Пусть встретятся.
— В день рождения?
— Позже...
— Ну, дней через пять.
— Хорошо, двадцать пятого...
— Голос? Да, голос красивый.
— Это ты наблюдаешь или вплетаешь?
— Я? Наблюдаю...
— И я.
— Наблюдаем?..
И вот теперь точно пальцы разжались, руки совсем опустились, глаза их закрылись, улыбки слетели с их лиц – напряженность, как будто дыхание сперло или болезнью, или восторгом, кто знает, что видно им было, покуда они не плели – наблюдали?.. Никто ведь не знает, что видно судьбе, когда она смотрит на вас.
— Интересно.
— Занятно.
— Забавно.
— Что делать?
— Не знаю.
— Пусть он уезжает! Ну кто эта девочка, кто?
— Подальше, подальше...
— Пусть он не приедет вообще. Дожди, ураганы, погода.
— Погода не может быть вечной.
— Да, верно. Но всё же, и то вариант, хотя бы на день.
— А после?
— А после сложнее...
— Давайте сейчас.
— Что сейчас?
— Ну, авария, туберкулез, анемия, чего там еще мы придумали раньше...
— Чтобы он не приехал?
— Ну да, не добрался.
— Ну вот, если что – сразу всякие беды на голову людям, да ну вас, серьезно, какие вы!
— Сама ведь такая же, что ты.
— Ну ладно, и что будем делать? Нельзя же так рано.
— Авария?
— Не обсуждается!
— Всё-таки горе вплетем, хоть еще пару ниток...
— Депрессия, ночи бессонные, боль и болезнь, как обычно?
— Пожалуй... но все же, возможно, что это его не сумеет отвлечь от нее?
— Да, скорее всего.
— Он приедет?
— Приедет.
— Подумаешь, голос красивый. Что он в ней нашел?
— Как обычно, вбил себе в голову что-то, придумал, гормоны – влюбился, подросток же.
— Да, понимаю, обычное дело.
— Так все-таки беды.
— Ну, может быть, с родными его что-нибудь сотворить?
— Может быть, вариант.
— Но тогда и ему.
— Да лучше уж сразу ему одному.
— В общем, беды.
— Несчастья...
— ...болезни.
— ...напасти.
— ...злоключения.
— ...горести.
— Беды, короче.
— Да, много.
— Как порчу, вплетем им и боль, и печаль, и глухую тоску, и болезнь, и несчастье, и много падений, усталость души, преждевременное поседение, старость, еще перелом, слепота, глухота, боль в желудке, три язвы, пневмония, полиомиелит, кстати: страхи, боязни, разочарования, боль, много боли, сплошной, беспросветной, в общем, всякого много...
— ... и срочно.
— Немедленно.
— Прямо сейчас.
— Хорошо, начинаю, ищу эти нитки, вот черный моток, вот седая катушка...
А пальцы тянулись уже к серым ниткам, и к черным ниткам тянулись, когда дверь открылась, и вихрем влетела какая-то девочка. У нее были странные глаза, хотя нет, вроде бы обычные; на плече у нее сидели зверьки и мысли сидели тоже, разные мысли с приглаженной шерсткой от частых поглаживаний, а также всякие мелкие мохнатые чудеса, приятные неожиданности и удивительные совпадения. У каждого было свое имя, чтобы звать было легче, но каждое имя было сперва ненастоящим, и лишь потом становилось им, как это часто бывает.
Она подлетела к столу и мгновенно схватила все беды, которые там лежали: и серые нитки, и черные нитки, и нитки цвета болезни суставов, и нитки цвета пролившейся крови, и нитки цвета ночных кошмаров, и прочие нитки, которые беды. И ножницы тоже схватила, на всякий случай.
И самыми прочными прозрачными нитками она связала руки им трём, она залепила им рты и закрыла цветные глаза. И ушла, не закрыв за собой двери, не оставив следов на пороге.
Они смотрели друг на друга из-под закрытых век и обменивались молчанием:
— Зачем она это сделала?
— Ну зачем же вмешалась?
— Совсем безобразие.
— Что теперь будет со всеми и с нами?
— Она сумасшедшая!
— Подумаешь, беды.
— Да ну, несчастья!
— Да что ей в нем?
— Теперь он ее забудет!
— И хорошо.
— И правильно.
— Но только как же нам быть, если он никогда не умрет, что же делать?..
...Он к ней не приехал, потому что погода: дожди, ураганы, грозы. На завтрашний день у него ничего не болело, он спал крепко-крепко и снились ему прекрасные сны; вся боль и печаль из сердца куда-то делась, ступалось по земле очень легко, будто ветер подхватывал на руки и нес вперед. Дела улаживались удачно, дышалось свободно и пахло жасмином и морем и лесом.
Имя ее он забыл, и голос ее забыл. Она пришла еще только раз, не окликнув его по имени, остановившись на расстоянии двадцати шагов, она села на корточки и вытянула руки вперед; с них скатилось несколько мелких мохнатых чудес, неожиданных радостей и большая удача; приятные сны, хорошее настроение и прочие зверьки со странными именами, которые она прошептала им на ушко. Ее руки были обвиты черными нитками и серыми нитками, в волосах были нитки цвета пролитой крови, вокруг головы – нитки бессонных ночей и ночных кошмаров. Его смерть лежала у нее в кармане. Усталость были привязана к ее ногам, боль его была вшита прямо в сердце.
Зверьки, которых она отпустила, побежали за ним. Один из них вцепился зубами в дорогу прямо под его ногами и повернул влево; справа была дорога, где через пару мгновений должна будет ехать машина, под которую он должен попасть, но теперь уже не попадет. Другой щекотал ему щеки и нос, отчего он чихнул и опять улыбнулся, в который раз за день.
Третьи вытягивали из его тела болезни. Четвертым пока оставалось ждать своего часа.
Она улыбнулась и пошла домой. Там она достала из кармана острые ножницы и принялась отстригать чужие нитки со своих рук и своих ног, серые нитки, черные нитки и прочие беды. Только всё это было больно: те, что вокруг головы, отрезались лишь вместе с волосами, те, что в руках, вросли в кожу, поэтому ножницы окрасились кровью; нитки из сердца вырвать так и не удалось.
Через какое-то время она вернулась к ним троим, они сидели, и пальцы их снова играли с нитками, сплетали нитки, скручивали нитки, свивали узоры на трех полотнах. Чаинки предсказывали будущее: нет, не умрет, не умрет, не умрет, не заболеет, не будет грустить. Чаинки говорили: всё-будет-хорошо. Она вошла неслышно, не оставляя иных следов, кроме собственной крови, она была усталая и поникшая, глаза ее были полуприкрыты, зверьков на плечах осталось не так уж много. Она вытащила острые ножницы из кармана и положила на стол.
Трое кивнули ей, и она ушла.
![[info]](http://stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
neivid, отсюда.
