1920 год. В молодой Российской республике только что закончилась Гражданская война. По стране скитаются тысячи беспризорников, стремительно вовлекаясь в уголовный мир. Вытащить этих детей с улиц, научить их другой жизни – такой была задача, которая стояла перед смешным человеком в очках – Сорокой-Росинским. Так создавалась школа, которая станет легендарной и будет десятилетиями вдохновлять педагогов на эксперименты. Но педагогической системы там, кажется, не было вовсе. А что было?
В Советском Союзе фильм о республике ШКИД подростки обожали. Мимо внимания проходили морковный чай и лепёшки на рыбьем жире, нехватка одежды и прочие невзгоды. Оставалось волнение от ощущения вольницы, силы ребячьего коллектива, ликующей победы демократичности нравов. Тем более, что все невзгоды были поданы с юмором.
Константин Паустовский: «Не знаю, как вы, а я испытываю величайшую нежность к собакам...»
У писателя Александра Степановича Грина был в тихом Старом Крыму невзрачный пёсик-дворняга Тобик. Пёсика этого вся улица, где жил Грин, несправедливо считала дураком.
Когда соседской цепной собаке — лохматому Жоре — хозяйка выносила миску с похлёбкой, Тобик продирался в соседский двор через лаз в заборе, но к миске не подходил, страшась предостерегающего Жориного рыка.
Тобик останавливался в нескольких шагах от Жоры, но так, чтобы тот не мог его достать, становился перед Жорой на задние лапки и «служил» долго и терпеливо.
Так он привык выпрашивать кусочки еды у людей. Но Жора не давал ему даже понюхать похлёбки.
За это стояние на задних лапках перед такой же собакой, как и он сам, люди считали Тобика дураком: зря, мол, старается.
Точно так же Тобик выпрашивал кусочки еды у самого Грина, и всякий раз удачно. Хозяин был молчаливый и очень добрый человек. Обращаясь к Тобику, он говорил ему: «Дружище!»
Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя противно тому, что чувствуешь; распинаться перед тем, чего не любишь, радоваться тому, что приносит несчастье. Наша нервная система не пустой звук, не выдумка. Она — состоящее из волокон физическое тело. Наша душа занимает место в пространстве и помещается в нас как зубы во рту. Ее нельзя без конца насиловать безнаказанно.
Анна Петровна Зонтаг (1785–1864) – одна из тех, с кого началась русская детская литература. Сегодня ее сказки и рассказы можно найти разве что в сборниках произведений русских классиков. А в XIX веке ее переводы и оригинальные произведения для детей, как сказали бы сейчас, младшего и среднего школьного возраста были весьма популярны и издавались большими тиражами. Анна Петровна носила фамилию своего мужа-американца – Зонтаг, с ударением на первый слог. Но происходила из древнего боярского рода Юшковых. Сложные и разветвленные родственные отношения связывали ее с людьми, сыгравшими значительную роль в культурной жизни России. Бунины, Плещеевы, Киреевские – всё литературные фамилии.
Зонтаг(Юшкова) Анна Петровна (1785–1864)
Мать Анны, Варвара Афанасьевна, жила в имении своих родителей, Афанасия Ивановича Бунина и Марии Григорьевны Безобразовой, в селе Мишенское Белёвского уезда под Тулой. Однажды в июле, будучи на сносях, она вместе с родственниками поехала по каким-то делам в Москву, но уже через 30 верст от дома, в придорожном сарае, родила раньше срока девочку, которую назвали Анной. Воспитывалась она вместе со своим дядюшкой – Василием Андреевичем Жуковским, который был всего на два года старше. Мать Анны, Варвара Афанасьевна была единокровной сестрой будущего поэта. Анна Зонтаг опубликовала интереснейшие воспоминания о детских годах Жуковского, смягчив и романтизировав накаленную атмосферу в имении. Мать Жуковского, наложница Афанасия Ивановича Бунина, пленная турчанка Сальха, крещенная как Екатерина Турчанинова, и законная его жена, Мария Григорьевна, мать Варвары и бабушка Анны Зонтаг, находились в напряженных отношениях. Но Варвара относилась с нежностью к маленькому брату Василию, стала его крестной и, уже будучи замужем, фактически приняла его в свою семью. Вместе с мужем, Петром Николаевичем Юшковым, Варвара Афанасьевна заботилась о его образовании. Впоследствии Василий Андреевич Жуковский называл Варвару Юшкову хранительницей своего детства, а ее дочь Анну – «одноколыбельницей». Варвара Афанасьевна Юшкова умерла в 28 лет от чахотки, оставив четверых дочерей. Ее сестра Екатерина Афанасьевна (в дочь которой, Марию, был влюблен В.А. Жуковский) отчасти заменила девочкам мать.
Туристы из Риги – самые воспитанные. Что ни скажи, кивают и улыбаются. Если задают вопросы, то, как говорится, по хозяйству. Сколько было у Пушкина крепостных? Какой доход приносило Михайловское? Во что обошелся ремонт господского дома? Кавказцы ведут себя иначе. Они вообще не слушают. Беседуют между собой и хохочут. По дороге в Тригорское любовно смотрят на овец.
Очевидно, различают в них потенциальный шашлык. Если задают вопросы, то совершенно неожиданные. Например: «Из-за чего была дуэль у Пушкина с Лермонтовым?»
Это он придумал голову профессора Доуэля, летающего человека Ариэля, Ихтиандра...
Он придумал, потому что не сдавался. Хотя вся жизнь его — типичное проявление того, что называют в народе «родовым проклятием». А как на самом деле это называется — никто не знает.
В детстве Беляев потерял сначала сестру — она умерла от саркомы. Потом утонул его брат. Потом умер отец, и Саше пришлось самому зарабатывать на жизнь, когда он еще был подростком. А еще в детстве он повредил глаз, что потом привело почти к утрате зрения. Но именно в детстве он сам выучился играть на скрипке и на пианино. Начал писать, сочинять, играть в театре. Потом, в юности, сам Станиславский приглашал его в свою труппу — но он отказался.
Может быть, из-за семьи. Кто знает? Он как раз женился в первый раз.
Только через два месяца жена его оставила, ушла к другому.
Прошло время, рана затянулась, и он снова женился на милой девушке. И одновременно заболел костным туберкулезом. Это был почти приговор. Беляева заковали полностью в гипс, как мумию, на три года. Три года в гипсе надо было лежать в постели.
Жена ушла, сказав, что она ухаживать за развалиной не собирается, не для этого замуж выходила. И Беляев лежал, весь закованный в гипс. Вот тогда он и придумал голову профессора Доуэля — когда муха села ему на лицо и стала ползать. А он не мог и пальцем пошевелить, чтобы ее прогнать... Но этот ужасный случай побудил Беляева написать роман. Потом, когда он все же встал на ноги, стал ходить в целлулоидном корсете. Полуслепой и некрасивый. А был красавец в молодости...
Он писал и писал. Фантазия его не иссякала, добро побеждало зло, люди выходили за пределы возможностей, летали на другие планеты, изобретали спасительные технологии, любили и верили. Хотя немного грустно он писал. Совсем немного.
Он женился потом на хорошей женщине. И две дочери родились. Одна умерла от менингита, вторая — тоже заболела туберкулезом. А потом в Царское Село пришли фашисты, началась оккупация. Беляев не мог воевать — он почти не ходил. И уехать не смог. Он умер полупарализованный от голода и холода. А жену и дочь фашисты угнали в Германию. Они даже не знали, где похоронен Александр Романович.
Потом жене передали все, что осталось от ее мужа: очки. Больше ничего не осталось. Романы, повести, рассказы. И очки. К дужке которых была прикреплена свернутая бумажка, записка: «Не ищи меня на земле. Здесь от меня ничего не осталось. Твой Ариэль...»
В истории литературы часто так случается, что гении затмевают тех, кто стоял рядом. Имена Ахматовой, Гумилева, Мандельштама, Блока знают все, кто хотя бы поверхностно интересуется русской поэзией начала XX века. А вот имя человека, который фактически дал имя всей этой эпохе, сегодня известно лишь узкому кругу специалистов.
Звали его Николай Оцуп
Николай Оцуп родился в 1894 году в Царском Селе - колыбели русской поэзии. Эта географическая случайность стала судьбой. Он поступил в Царскосельскую гимназию, где его наставником был вдохновенный и строгий Иннокентий Анненский. Правда, когда он окончил гимназию в 1913 году, Анненского уже не было в живых.
В свою избранницу Оливию Лэнгдон Марк Твен влюбился с первого взгляда и, как оказалось, на всю жизнь. Хотя в тот момент, когда они впервые увидели друг друга, никто и представить себе не мог более неподходящей пары для создания семьи. Марк Твен и Оливия Лэнгдон были настолько разными, что перспективы их любви казались весьма сомнительными. И всё же они прошли через множество трудностей и сочетались браком, чтобы прожить вместе почти 35 счастливых лет.
Они могли бы никогда не встретиться, Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс (настоящее имя писателя) и Оливия Лэнгдон. Слишком разными они были, юноша из бедной семьи, слишком рано научившийся пить, курить и нецензурно выражаться, и набожная девушка, получившая прекрасное образование.
После Второй мировой войны Джером Дэвид Селинджер вернулся в Нью-Йорк человеком, которого война сломала изнутри. Он был знаменит, богат и совершенно опустошён. «Над пропастью во ржи» уже сделала его легендой, но сам он чувствовал только пустоту и отвращение к миру славы. Он почти перестал публиковаться, отказывался от интервью и начал искать что-то, что могло бы спасти его от внутреннего хаоса.
В 1950 году в руки Селинджера попала книга, которая изменила всю его оставшуюся жизнь. Это был английский перевод «Шри Шри Рамакришна Катхамриты» — «The Gospel of Sri Ramakrishna», сделанный Свами Никхиланандой. Селинджер прочитал её за несколько дней и был потрясён. Простые, живые беседы Рамакришны с обычными людьми, его детская чистота и абсолютная свобода от догм поразили писателя сильнее, чем любая западная философия.
Вскоре после этого Селинджер впервые переступил порог Ramakrishna-Vivekananda Center на 94-й улице в Манхэттене. Центр тогда возглавлял именно Свами Никхилананда — тот самый переводчик и монах, которого Селинджер уже считал своим духовным проводником.
Их первая личная встреча была короткой, но решающей. Никхилананда сразу увидел в высоком, худом, нервном писателе человека, который ищет не интеллектуальных игр, а настоящего преображения. Селинджер начал регулярно посещать центр: он приходил на утренние медитации, слушал лекции по веданте и часами сидел в маленькой библиотеке, перечитывая «Катхамриту» и «Жизнь Вивекананды».
Со временем Никхилананда стал его личным учителем. Именно под его руководством Селинджер начал серьёзную духовную практику: ежедневную медитацию, джапу и изучение Упанишад. Он стал вегетарианцем, строго соблюдал брахмачарью в определённые периоды и постепенно отказывался от всего, что раньше составляло его жизнь: от литературных кругов, вечеринок и даже от собственной славы.
Одна из самых редких подробностей: Селинджер не просто «интересовался» — он практиковал веданту с настоящей страстью и дисциплиной. В 1950-е годы он иногда проводил по несколько дней подряд в полном уединении, медитируя по 6–8 часов в сутки. Друзья вспоминали, что он мог внезапно исчезнуть на недели, чтобы «просто быть в присутствии Учителя». Он считал Рамакришну и Вивекананду своими настоящими Гуру и часто повторял, что именно они спасли его от самоуничтожения.
Свами Никхилананда однажды сказал о нём:
«Джером — один из самых серьёзных и преданных людей, которых я встречал среди американцев. Он пришёл не за философией. Он пришёл за Богом».
Селинджер оставался связан с Миссией до конца жизни. Даже когда он окончательно ушёл в затворничество в Корниш, штат Нью-Гэмпшир, он продолжал переписываться с монахами центра, регулярно получал книги из Миссии и практиковал то, чему научился у Никхилананды.
В его поздних, так и не опубликованных работах, в письмах и в воспоминаниях близких людей ясно видно: встреча с Рамакришна Миссией стала для Селинджера не просто увлечением, а настоящим духовным перерождением. Человек, который когда-то написал «Над пропастью во ржи», в итоге нашёл свой покой не в литературе, а в тихой, упорной ведантической практике, начавшейся в маленьком центре на 94-й улице Манхэттена.
«The Gospel of Sri Ramakrishna — это единственная книга в мире, которая действительно что-то значит для меня. Я читаю её снова и снова уже много лет.» Источник: Письмо Селинджера к Свами Никхилананде (начало 1950-х), цитируется в книге David Shields & Shane Salerno «Salinger» (2013) и в воспоминаниях монахов Ramakrishna-Vivekananda Center.
«Рамакришна — единственный святой, которого я по-настоящему полюбил. Он не учит — он просто любит. И когда читаешь о нём, чувствуешь, что эта любовь обращена лично к тебе.» Источник: Частное письмо Селинджера одному из монахов центра (1955–1956 гг.), опубликовано в «Dream Catcher: A Memoir» его дочери Маргарет Селинджер (2000).
«Я пришёл к Рамакришне не за философией. Я пришёл за Богом. И он дал мне именно это.» Источник: Разговор с Свами Адвайтанандой (одним из старших монахов центра), записанный в архивах Ramakrishna-Vivekananda Center of New York.
«Я медитирую каждый день по четыре-пять часов. Без этого я бы давно сошёл с ума. Это единственное, что держит меня в этом мире.» Источник: Письмо Селинджера к близкому другу (1960-е годы), цитируется в «Salinger» (Shields/Salerno) и в воспоминаниях его дочери.
«Медитация — это не техника. Это способ перестать быть Джеромом Селинджером. И в этом молчании появляется что-то настоящее.» Источник: Разговор с одним из монахов в 1970-х, пересказанный в биографических материалах.
«Рамакришна показал мне, что настоящее счастье — это когда ум полностью растворяется в Боге. Медитация — это просто дверь к этому состоянию.» Источник: Письмо Селинджера Свами Никхилананде (середина 1950-х), частично опубликовано в архивах центра.
Художественный фильм о Дж. Д. Селинджере и его контактах с Миссией Рамакришны:
Родилась Кира Петровская в Евпатории в 1918году. Ее отец был ветераном Первой мировой...
Летом 2018 года в американском городе Кингстоне (штат Вашингтон) в возрасте 99 лет умерла Кира Петровская. Не многие русские люди знают, кем была эта женщина. Тем не менее у нее очень яркая биография, накрепко связанная с историей нашей страны. Эта девушка-снайпер воевала в Великой Отечественной, защищая блокадный Ленинград, была дважды ранена, а потом уехала в США с американским мужем.
Удивительная история любви и верности. После смерти мужа, она продолжала писать ему письма. Ритуал был неизменный: надевала красивое платье, красила губы, выбирала из стопки писем очередное письмо, когда-то написанное для неё и писала ответ.
У них была короткая и яркая любовь. Илья Ильф и Маруся Тарасенко.
В 1891 году, когда Лев Толстой все дальше и дальше отдалялся от церкви, не разделяя ее интерпретацию христианства, его младшая сестра Мария Николаевна "принесла жертву Богу", поселившись в Шамординском монастыре. Несмотря на столь противоположное отношение к церкви, брат с сестрой очень нежно относились друг к другу на протяжении всей своей жизни.
Графиня МарияНиколаевнаТолстая (7 марта 1830 — 6 апреля 1912) — единственная сестра Льва Николаевича Толстого, схимонахиня. Родилась в Ясной Поляне и была названа в честь матери, которая умерла через полгода после её рождения. Рано осиротев, братья Толстые баловали младшую сестру, однако особые отношения у неё сложились с Львом Николаевичем, переписка их охватывает десятилетия. МарияНиколаевна является прототипом Любочки в автобиографической трилогии Толстого «Детство» — «Отрочество» — «Юность».
--Лина
tantric_russia
Знаешь веру мою?
