Это воскресенье, 1 марта 1886 года. Шри Рамакришна находится в садовом доме в Кошипуре, Калькутта. Болезнь горла (рак) достигла крайней стадии. Он лежит на постели в большой комнате на втором этаже. Преданные — Нарендра, «М», Гириш Гхош, Кали, Нираджан, Бабурам, Латту, Шаша, Ракхал, Шарат и другие — дежурят у него круглосуточно. Атмосфера полна глубокой любви, преданности и тихой печали. Тхакур крайне слаб, говорит почти шёпотом, но каждое слово несёт божественную силу и любовь.

 

Преданные сидят вокруг постели Тхакура. Он лежит, опираясь на подушки. Его лицо сияет мягким божественным светом, несмотря на невыносимые страдания тела. Гириш и «М» сидят ближе всех. Нарендра сидит в стороне, молча глядя на Учителя.

 

Учитель (очень слабым голосом, Гиришу): Гириш… ты пришёл?.. Как ты?

Гириш (со слезами): Господин… я здесь… Как Ваше здоровье?

Учитель: Тело… очень болит… Горло… горит… Но душа… в радости… Мать… делает всё правильно… Я в Её руках… Не плачь… Это тело… временное… Душа… вечна… Повторяй… имя Матери…

 

Гириш заплакал. Тхакур посмотрел на него с бесконечной любовью и сказал:

Учитель: Не плачь… Когда тело страдает… ум должен быть в Боге… Боль — это милость Матери… Она очищает душу… Я не чувствую боли… когда думаю о Матери… Когда я в самадхи… тело исчезает… Когда возвращаюсь… боль возвращается… Но я не боюсь… Мать знает… что делает…

 

Нарендра сидел молча. Тхакур посмотрел на него и сказал:

Учитель: Нарендра… ты должен… вести людей к Богу… Ты — инструмент Матери… Не бойся… Она будет говорить… через тебя… Ты должен… распространять это учение… Люди нуждаются в нём… Повторяй имя Матери… Служи преданным… Это всё… что нужно…

 

Нарендра склонил голову. Его глаза наполнились слезами.

Тхакур обратился к «М»:

Учитель: «М»… запиши это… Когда тело страдает… душа очищается… Повторяйте имя Матери — и вы увидите Её… Всё — это Мать… Этот сад… дом… преданные… моя болезнь — всё Её игра… Нет ничего… кроме Неё…

 

Затем Тхакур очень слабым голосом запел песню:

О Мать… Ты — океан блаженства… Ты даёшь нектар преданным… Я — Твой ребёнок… Ты — моя Мать… Защити меня… в этом мире…

 

Преданные присоединились к пению. Комната наполнилась тихим, дрожащим киртаном. Тхакур не мог двигаться, но его губы шевелились в такт. Слёзы текли по его щекам.

 

После киртана он сказал:

Учитель: Я всегда… с вами… Когда вы будете помнить Меня… Я буду с вами… Мать позаботится о вас… Не бойтесь… Продолжайте путь… Повторяйте имя Бога… Служите преданным… Это всё… что нужно…

 

Гириш спросил:

Гириш: Господин… что нам делать… когда Вы уйдёте?

Учитель: Не бойтесь… Я всегда с вами… Когда вы будете помнить Меня… Я буду с вами… Мать позаботится о вас… Продолжайте путь… Повторяйте имя Бога… Служите преданным… Это всё… что нужно…

 

Тхакур посмотрел на всех с бесконечной любовью. Он благословил каждого взглядом. Преданные плакали, но в их слезах была радость и вера.

Вечер прошёл в молитвах и тихих разговорах. Тхакур говорил очень мало, но каждое слово было полным силы. Он входил в лёгкий экстаз, и преданные чувствовали божественное присутствие.

 

Так прошёл ещё один день в присутствии Тхакура в Коccипуре — день тихой любви, преданности и подготовки к великому уходу.

 

Шри Шри Рамакришна Катхамрита (Воскресенье, 1 марта 1886 года) Шри Рамакришна в садовом доме в Коccипуре среди преданных

 

Шри Рамакришна живёт в доме в Шьямпукуре, Калькутта. Он болен раком горла. 

 

Сегодня доктор Махендра Лал Саркар пришёл навестить его. Преданные — «М», Нарендра, Калипрасад, Нираджан, Бабурам и другие — собрались вокруг. Тхакур сидит на постели, опираясь на подушки. Комната наполнена ароматом цветов и благовоний.

 

Доктор Махендра Лал Саркар вошёл в комнату и поклонился Учителю. Он осмотрел горло Тхакура и сказал:

Доктор: Горло выглядит лучше. Опухоль немного уменьшилась. Продолжайте полоскать рот и принимать лекарство.

Учитель (с улыбкой): Доктор, скажи мне, что есть суть? Что главное?

Доктор: Суть? Я не понимаю вопроса.

Учитель: Что есть суть всего? Что главное в жизни?

Доктор: Для меня главное — это здоровье. Без здоровья ничего нет.

Учитель: Нет, нет. Здоровье — это не суть. Суть — это Бог. Бог — это всё. Без Бога ничто не имеет смысла.

Доктор улыбнулся и сказал:

Доктор: Вы говорите о Боге, а я — о науке и медицине. Мы с вами на разных путях.

Учитель: Нет, доктор, мы на одном пути. Ты лечишь тело, а я — душу. Но тело и душа — одно. Ты даёшь лекарство телу, а я — лекарство душе. То и другое нужно.

Преданные засмеялись. Тхакур продолжал:

Учитель: Послушай, доктор. Когда человек болен, он зовёт врача. Но когда душа больна, он зовёт Бога. А когда душа здорова, то и тело становится здоровым. Но если душа больна, никакое лекарство не поможет телу.

Доктор: Вы правы, но я врач тела. Я не знаю души.

Учитель: Ты знаешь тело, а я знаю душу. Но тело — это сосуд души. Если сосуд сломан, вино прольётся. Поэтому нужно заботиться и о сосуде, и о вине.

Затем Тхакур обратился к «М»:

Учитель: «М», запиши это. Доктор говорит о здоровье тела, а я говорю о здоровье души. Но оба мы правы.

«М» улыбнулся и кивнул.

Доктор ушёл, пообещав вернуться вечером. Тхакур остался с преданными. Он был в лёгком экстазе. Вдруг он запел песню:

О Мать, Ты — океан блаженства! Ты даёшь нектар преданным. Я — Твой ребёнок, Ты — моя Мать. Защити меня в этом мире.

Преданные присоединились к пению. Комната наполнилась сладким киртаном. Тхакур танцевал сидя на постели, размахивая руками. Его глаза были полны слёз любви.

После киртана он сказал:

Учитель: Болезнь — это тоже милость Матери. Через боль душа очищается. Я не чувствую боли, когда думаю о Матери. Когда я в самадхи, тело исчезает. Когда я возвращаюсь, боль возвращается. Но я не боюсь. Мать знает, что делает.

Нарендра: Господин, вы не чувствуете боли?

Учитель: Когда я в Боге, боли нет. Когда я в теле — боль есть. Но Бог сильнее боли.

Затем Тхакур обратился к Калипрасаду:

Учитель: Калипрасад, ты читаешь «Бхагавад-гиту»? Скажи мне, что есть главное в Гите.

Калипрасад: Господин, главное — преданность и бескорыстное действие.

Учитель: Да, да. Карма-йога и бхакти-йога. Но без знания — всё бесполезно. Знание — это свет. Без света ничто не видно.

Разговор продолжался. Тхакур говорил о единстве всех религий, о любви к Богу, о необходимости чистоты ума. Он шутил с преданными, смеялся, входил в экстаз.

Вечером доктор вернулся. Он снова осмотрел горло и сказал, что улучшение есть. Тхакур поблагодарил его и сказал:

Учитель: Доктор, ты — инструмент Матери. Через тебя Она лечит тело. А через Меня — душу.

Доктор улыбнулся и ушёл. Преданные остались с Учителем до поздней ночи. Он пел, говорил, благословлял каждого.

Так прошёл ещё один день в присутствии Тхакура — день любви, учения и божественной радости, несмотря на тяжёлую болезнь.

 

Шри Шри Рамакришна Катхамрита Том II, Раздел 25 (Четверг, 29 октября 1885 года) Шри Рамакришна в Шьямпукуре среди преданных.)

 

Шри Рамакришна сидел на своей небольшой кровати в комнате, погружённый в глубокое самадхи. Махимачаран, Рам, Маномохан, Набаи Чайтанья, М. и другие преданные расположились на циновке, расстеленной на полу, и молча взирали на Учителя.

 

Это был день праздника Дол Ятра — качелей Радхи и Кришны. В этот день изображения Радхи и Шьяма усаживают на качели и слегка раскачивают, осыпая их красным порошком. Позже друзья и родственники бросают цветной порошок друг в друга. Праздник отмечается на рубеже зимы и весны, в день полнолуния, который также освящён рождением Шри Чайтаньи Махапрабху.

 

Преданные заметили, что Учитель постепенно возвращается к сознанию внешнего мира, хотя ум его всё ещё пребывал в божественном видении.

 

Шри Рамакришна обратился к Махимачарану:

— Дорогой, расскажи нам что-нибудь о любви к Богу.

 

Махимачаран запел строки из «Нарада Панчаратры»:

 

К чему аскеза, если Бога почитают с любовью?

К чему аскеза, если Бога не почитают с любовью?

К чему аскеза, если Бога видят внутри и вовне?

К чему аскеза, если Бога не видят внутри и вовне?

 

О Брахман! О дитя моё! Оставь дальнейшие покаяния.

Спешите к Шанкаре, Океану Небесной Мудрости;

Получите от Него любовь к Богу — чистую любовь, воспетую преданными,

Которая разрывает оковы, привязывающие вас к миру.

 

— Однажды, когда великий мудрец Нарада совершал аскезу, — добавил Махимачаран, — он внезапно услышал небесный голос, повторяющий эти строки.

 

Учитель произнёс:

— Есть два класса преданных: джива-коти (обычные люди) и Ишвара-коти (Божественные Посланники).

 

Преданность джива-коти Богу называется вайдхи — формальной; она следует предписаниям писаний. Такой преданный  совершает поклонение Богу используя нужное число предметов формальной пуджи, повторяет святое имя Бога необходимое число раз и так далее. Эта преданность, подобно пути знания, ведёт к Познанию Бога и самадхи. Джива-коти не возвращаются из самадхи на относительный план.

 

Но с Ишвара-коти дело обстоит иначе. Он следует пути «отрицания» и «утверждения». Сначала он отрицает мир, осознавая, что тот не есть Брахман; затем он утверждает тот же мир, видя в нём проявление Брахмана.

 

Вот пример: человек, желающий подняться на крышу, сначала отрицает лестницу, понимая, что она — не крыша. Но, достигнув крыши, он видит, что лестница сделана из тех же материалов: кирпича, извести и кирпичной пыли. Тогда он может свободно подниматься и спускаться по лестнице или оставаться на крыше, как пожелает.

 

Шукадева был погружён в Нирвикальпа самадхи, джада самадхи. Поскольку Шукадева должен был прочитать «Шримад-Бхагаватам» царю Парикшиту, Господь послал к нему мудреца Нараду. Нарада увидел его сидящим как неодушевленный, совершенно не сознающим окружающий мир. Тогда Нарада спел четыре куплета о красоте Хари под аккомпанемент вины. При пении первого куплета волосы на теле Шукадевы встали дыбом. Затем он пролил слёзы, ибо увидел внутри себя, в своём сердце, образ Бога — Воплощение Духа. Так Шукадева узрел форму Бога даже после джада самадхи. Он был Ишвара-коти.

 

Хануман, узрев Бога и с формой, и без формы, остался твёрдо предан форме Рамы — Воплощению Сознания и Блаженства.

 

Прахлада иногда осознавал: «Я — Он», иногда чувствовал, что он — слуга Бога. Как может такой человек жить без любви к Богу? Поэтому он должен принять отношение господина и слуги, чувствуя, что Бог — Господин, а он сам — слуга. Это позволяет ему наслаждаться Блаженством Хари. В этом состоянии он ощущает, что Бог есть Блаженство, а он сам — наслаждающийся.

 

«Эго преданности», «эго знания» и «эго ребёнка» не вредят преданному. Шанкарачарья сохранил «эго знания». «Эго ребёнка» ни к чему не привязано. Ребёнок находится за пределами трёх гун; он не подвластен ни одной из них. В один момент вы видите его сердитым, в следующий — всё уже прошло. В один момент он строит свой игрушечный домик, в следующий — забывает о нём. Сейчас вы видите, как он любит своих товарищей по играм, но если они исчезнут из виду на несколько дней, он забудет о них. Ребёнок не подвластен ни одной из гун — саттве, раджасу или тамасу.

 

Преданный чувствует: «О Боже, Ты — Господь, а я — Твой преданный». Это «я» и есть «эго бхакти». Почему такой любящий Бога сохраняет «эго преданности»? Есть причина. Эго невозможно полностью устранить; так пусть этот «негодяй» остаётся слугой Бога, преданным Бога.

 

Ты можешь рассуждать тысячу раз, но не сможешь избавиться от эго. Эго подобно кувшину, а Брахман — океану, бесконечному простору воды со всех сторон. Кувшин погружен в  океан. Вода и внутри, и снаружи; вода везде; и всё же кувшин остаётся. Этот кувшин и есть «эго преданного». Пока существует эго, существуют «ты» и «я», и остаётся чувство: «О Боже, Ты — Господь, а я — Твой преданный; Ты — Хозяин, а я — Твой слуга». Ты можешь рассуждать миллион раз, но не сможешь от него избавиться. Но всё иначе, если вовсе нет кувшина.

 

В комнату вошёл Нарендра и почтительно поклонился Учителю. Они начали беседу. Вскоре Учитель сошёл с кровати и сел на пол, где была расстелена циновка. Комната тем временем наполнилась людьми — и преданными, и посетителями.

 

Учитель (обращаясь к Нарендре):

— Ты здоров? Я слышал, ты часто посещаешь дом Гириш Гхоша. Это правда?

 

Нарендра:

— Да, господин, я хожу туда время от времени.

 

Гириш уже несколько месяцев посещал Шри Рамакришну. Учитель говорил, что глубину веры Гириша невозможно измерить, а его тоска по Богу была столь же сильна, как глубока его вера. Дома он всегда был погружён в мысли о Шри Рамакришне. Многие преданные Учителя посещали его; они говорили только о Шри Рамакришне. Но Гириш был домохозяином, познавшим разнообразный мирской опыт, а Учитель знал, что Нарендра отречётся от мира и будет избегать «женщины и золота» как умственно, так и внешне.

 

Учитель:

— Ты часто ходишь к Гиришу? Сколько ни мой чашку, в которой был раствор чеснока, след запаха всё равно останется. Молодые люди, которые приходят сюда, — чистые души, не тронутые «женщиной и золотом». Люди, которые долго общались с «женщиной и золотом», пахнут чесноком, так сказать. Они подобны манго, клюнутому воронами. Такой плод нельзя предлагать Божеству в храме, и ты сам будешь колебаться, есть ли его. Возьмём также новый горшок и другой, в котором делали творог. Боишься держать в нём молоко, ибо молоко очень часто скисает.

 

Преданные домохозяева вроде Гириша образуют особый класс. Они желают и йоги, и бхоги. Их отношение подобно отношению Раваны, который хотел наслаждаться небесными девами и в то же время осознать Раму. Они подобны асурам, демонам, которые наслаждаются различными удовольствиями и в то же время осознают Нараяну.

 

Нарендра:

— Но Гириш оставил своих прежних друзей.

 

Учитель:

— Да, да. Он подобен быку, кастрированному в старости. Однажды в Бурдване я видел, как бык ходил среди коров. Я спросил у возницы: «Что это? Бык? Как странно!» Он ответил мне: «Правда, господин. Но его кастрировали в старости, поэтому он ещё не совсем избавился от былых склонностей».

 

В одном месте сидели санньясины, погружённые в медитацию на Бога. Мимо прошла молодая женщина — все монахи сохранили сосредоточенность, кроме одного: он бросил на неё косой взгляд. Прежде чем принять монашество, этот человек был отцом троих детей.

 

— Если сделать в чашке раствор чеснока, разве легко будет удалить запах? — задумчиво произнёс Учитель. — Может ли бесполезное дерево вроде бабуи приносить манго? Конечно, подобное может стать возможным благодаря оккультным силам йогина — но может ли каждый обрести такие силы?

 

— Когда у мирских людей найдётся время думать о Боге? — продолжил он. — Однажды один человек захотел нанять пандита, который смог бы разъяснить ему «Шримад-Бхагаватам». Его друг ответил:

 

— Я знаю превосходного пандита. Но есть одна трудность: он много занимается земледелием. У него четыре плуга и восемь быков, и он всегда занят ими — у него нет досуга.

 

На это человек твёрдо ответил:

 

— Мне не нужен пандит, обременённый плугами и быками. Я ищу не учёного по «Шримад-Бхагаватам», а того, кто действительно сможет разъяснить мне священную книгу.

 

Жил некогда царь, который ежедневно слушал пандита, толковавшего «Шримад-Бхагаватам». Каждый день в конце занятий пандит вопрошал:

 

— О царь, понял ли ты то, что я прочитал?

 

На этот вопрос монарх неизменно отвечал одно и то же:

 

— Господин, тебе лучше сначала самому понять.

 

Каждый день, возвращаясь домой, пандит глубоко размышлял над смыслом этих слов. Он был благочестивым человеком, преданным молитве и медитации. Постепенно он прозрел и осознал, что единственная реальная вещь в мире — это Лотосные Стопы Бога, а всё остальное — лишь иллюзия. Он почувствовал бесстрастие к миру и принял жизнь монаха. Уходя из мирской жизни, он послал к царю гонца с посланием:

 

— Да, о царь! Теперь я понял.

 

Учитель поднял глаза и мягко произнёс:

 

— Но разве я презираю мирских людей? Конечно, нет. Когда я вижу их, я применяю Знание Брахмана, осознаю Единство Существования. Сам Брахман стал всем; всё есть сам Нараяна. Считая всех женщин проявлениями Божественной Матери, я не вижу разницы между целомудренной и уличной женщиной.

 

С лёгкой печалью в голосе он добавил:

 

— Увы! Я нахожу, что все покупатели здесь ищут лишь дешёвые бобы калай. Никто не желает отказаться от «женщины и золота». Человек, ослеплённый красотой женщины и властью денег, забывает о Боге. Но для того, кто узрел красоту Бога, даже положение Брахмы, Творца, кажется ничтожным.

 

Один человек однажды сказал Раване:

 

— Ты приходишь к Сите в разных обликах; почему бы тебе не прийти к ней в облике Рамы?

 

Равана ответил:

 

— Но когда я медитирую на Раму в своём сердце, самые прекрасные женщины — небесные девы вроде Рамбхи и Тилоттамы — кажутся мне пеплом погребального костра. Тогда даже положение Брахмы представляется мне ничтожным, не говоря уже о красоте жены другого человека.

 

Снова вздохнув, Учитель продолжил:

 

— Увы! Я вижу, что все ищут лишь ничтожный калай. Пока душа не очистится, невозможно обрести подлинную любовь к Богу и полную преданность идеалу. Ум блуждает по различным объектам, не находя опоры.

 

Обратившись к Маномохану, он сказал:

 

— Ты можешь обидеться на мои слова, но я однажды сказал Ракхалу: «Я предпочёл бы услышать, что ты утопился в Ганге, чем узнать, что ты принял службу у другого человека и стал его слугой».

 

— Однажды сюда пришла непальская девушка, — вспомнил Учитель. — Она пела преданные песни под аккомпанемент эсраджа. Когда кто-то спросил, замужем ли она, она с горячностью ответила:

 

— Что? Я — служанка Бога! Кому ещё я могу служить?

 

— Как может человек, живущий среди «женщины и золота», осознать Бога? — вопросил Учитель. — Для него крайне трудно вести непривязанную жизнь. Во-первых, он раб своей жены, во-вторых — денег, в-третьих — хозяина, которому служит.

 

Затем он поведал историю об Акбаре:

 

— Когда Акбар был императором в Дели, то рядом в лесу, в скромной хижине, жил отшельник. Многие люди посещали этого святого человека. Однажды он почувствовал сильное желание угостить своих гостей. Но как это сделать без денег? И он решил обратиться к императору за помощью — ведь ворота дворца Акбара всегда были открыты для святых людей.

 

Отшельник вошёл во дворец, когда император совершал ежедневные богослужения, и скромно сел в углу комнаты. Он услышал, как Акбар завершил молитву словами:

 

— О Боже, дай мне денег; дай мне богатства…

 

Когда отшельник услышал это, он собрался покинуть молитвенный зал, но император знаком велел ему подождать. По окончании молитвы Акбар обратился к нему:

 

— Ты пришёл повидаться со мной; как же ты собирался уйти, ничего мне не сказав?

 

— Ваше Величество, не беспокойтесь об этом, — ответил отшельник. — Мне пора уходить.

 

Император настоял на разговоре, и тогда отшельник объяснил:

 

— Многие люди посещают мою хижину, и поэтому я пришёл сюда попросить у вас немного денег.

 

— Тогда почему ты собирался уходить, не поговорив со мной? — удивился Акбар.

 

Отшельник ответил с глубокой мудростью:

 

— Я увидел, что вы тоже нищий; вы тоже молились Богу о деньгах и богатстве. Тогда я сказал себе: «Зачем мне просить у нищего? Если уж просить, то у Бога».

 

Нарендра заметил:

 

— В наши дни Гириш Гхош думает только о духовных вещах.

 

Учитель мягко улыбнулся и ответил:

 

— Это очень хорошо. Но почему он так ругается?..

 

Шри Шри Рамакришна Катхамрита

Том II, Раздел 23

 

 

 

 

 

 

Когда на берега Ганги опускалась весенняя прохлада священного месяца Пхалгун, Дакшинешвар наполнялся особым трепетом, предвещавшим Дол-ятру, или праздник Холи, который в Бенгалии неразрывно связан с явлением Господа Чайтаньи. В «Провозвестии Шри Рамакришны», оставленном нам преданным летописцем М., эти дни описаны как мгновения, когда грань между земным миром и небесным Вриндаваном становилась прозрачной. Шри Рамакришна не просто наблюдал за празднеством, он становился его живым сердцем, превращая обычное осыпание красками в мистическое действо, где каждый жест был пропитан любовью к Богу. В один из таких дней, подробно задокументированный 1 марта 1885 года, Учитель пребывал в состоянии глубочайшего духовного экстаза, принимая преданных в своей маленькой комнате. Ученики приносили корзины с алым порошком абхиром, и этот яркий цвет символизировал для них пламя божественной страсти и преданности. Махендранатх Гупта вспоминает, как Учитель, едва коснувшись священного порошка, мгновенно погружался в самадхи, становясь неподвижным и сияющим, словно изваяние из чистого золота, освещенное внутренним светом.

 

Воздух в комнате Учителя становился густым от аромата цветов и пыли красок, а звуки киртана — экстатического песнопения о Радхе и Кришне — разносились далеко по храмовому саду, сливаясь с шумом весенней листвы. Шри Рамакришна часто говорил своим ученикам, среди которых были юные Нарен, Рахаль и Бхаванатх, что истинное празднование Холи происходит в сокровенных глубинах сердца. Он наставлял их, что ум должен быть окрашен в цвет Бога так же прочно и глубоко, как белая ткань пропитывается стойкой краской, которую невозможно смыть никакими мирскими заботами. Поскольку этот день также был Гаура-пурнимой, днем рождения Чайтаньи Махапрабху, краски абхира в глазах Учителя превращались в символ той самой чистой любви, которую принес в мир «Золотой Аватар». Когда преданные начинали петь, прославляя Господа, Учитель, несмотря на внешнюю хрупкость, часто пускался в священный пляс, и его движения были исполнены такой небесной грации, что окружающим казалось, будто сам Господь Гауранга вновь явился на землю в вихре духовного восторга. Весь пол его комнаты покрывался красным порошком, создавая иллюзию, что сама земля Дакшинешвара превратилась в священную почву Вриндавана, где когда-то играл юный Кришна.

 

В эти часы все социальные условности и кастовые различия рассыпались в прах перед лицом вселенской радости. Богатые домохозяева и бедные искатели истины становились равными в этом красочном безумии любви. Учитель собственноручно раздавал сладости, называя их прасадом Божественной Матери, и каждый, кто принимал угощение из его рук, чувствовал, как его душа очищается от скверны эгоизма. Для Учителя внешнее действие было лишь точкой входа в состояние Бхава-самадхи, где формы исчезают, оставляя лишь чистое блаженство. Окрасьте свои души цветом Ананды, призывал он своих последователей, и этот призыв эхом отзывался в сердцах тех, кто видел, как его лицо сияет неземной милостью под слоем алого абхира. Празднование заканчивалось, краски смывались, но то состояние единства и божественной полноты, которое Рамакришна дарил своим ученикам в дни Холи и Гаура-пурнимы, оставалось с ними навсегда, превращая их жизни в непрерывное служение Истине.

 

В тот весенний день, когда полная луна заливала серебром берега Ганги, Дакшинешварский храм пробуждался в особенной радости. 1 марта 1885 года, в праздник Дол Ятра — бенгальский Холи, день рождения Шри Чайтаньи Махапрабху, — воздух был наполнен ароматом свежих листьев и предвкушением божественной игры. Шри Рамакришна, сидя на маленькой кровати в своей комнате, погрузился в глубокое самадхи. Преданные — Махимачаран, Рам Датта, Маномохан, Набаи Чайтанья, юный Нарендра и верный М. — молча сидели на полу, не отрывая глаз от его неподвижной фигуры, озарённой внутренним светом.

 

Когда божественный экстаз немного отступил, Тхакур поднялся и вышел из комнаты. Он направился к храму Радхаканта, где на подносе лежал яркий цветной порошок — абхир, символ весны и любви. С величайшей нежностью Рамакришна взял щепотку порошка и нанёс его на изображения Радхи и Шьяма, затем простёрся ниц в поклоне. Далее он поднялся по семи ступеням к святилищу Матери Кали, вошёл внутрь и предложил цветной порошок Ей. Вернувшись, он прошёл через кирпичный двор, неся с собой поднос. В своей комнате он коснулся порошком всех картин — кроме своей собственной фотографии и образа Иисуса. А затем, с улыбкой ребёнка, он вышел на веранду.

 

Там сидел Нарендра, беседуя с другими. Рамакришна нежно нанёс цветной порошок на его тело. М. тоже получил свою долю священного абхира. И наконец, Тхакур прошёл среди всех преданных, лично коснувшись каждого ярким порошком весны. Преданные в ответ склонялись к его стопам в безмолвном салюте. Так в тот день Холи превратился не в шумную игру толпы, а в тихий ритуал бхакти — любви, которая окрашивает душу в цвета преданности.

 

Днём разговоры текли легко, как речная вода. Тхакур шепотом делился с М. заботами о молодых учениках, а затем попросил Махимачарана прочитать гимны из «Маханирвана-тантры». Звуки хвалы Богу наполнили комнату. Затем Набаи Чайтанья запел киртан. И вдруг Рамакришна сам присоединился — его тело, ещё недавно неподвижное в самадхи, закружилось в танце. Преданные последовали за ним, и веранда наполнилась радостью, песнями и движением.

 

В конце, сияя от переполнявшей его любви, Тхакур сказал слова, которые навсегда остались в сердцах учеников:

 

«Пение имени Господа с любовью — вот единственное, что нужно. Всё остальное не имеет ценности. Према и бхакти — это реальность, всё прочее — нереально».

 

Так Рамакришна и его ближайшие ученики отмечали Холи в Дакшинешваре — не шумной забавой, а живым воплощением бхакти. Цвета весны становились цветами божественной любви, а сам фестиваль — напоминанием о том, что весь мир — это игра Матери, окрашенная в краски преданности. Позже, уже после ухода Тхакура, ученики в Белур Матх сохранили эту традицию: пение, танец и тихая радость, передавая дух того весеннего дня из поколения в поколение.

 

Всё это записано очевидцем — Махендранатхом Гуптой (М.) в «Шри Шри Рамакришна Катхамрите» (том 2, раздел 23).

 

Духовный путь Шри Рамакришны был подобен великой реке, вбирающей в себя все ручьи человеческого богоискательства. Изучив сокровенные тропы индуизма, он обратил свой взор к исламу, желая познать Всевышнего через эту великую традицию. Его погружение в исламскую практику не было лишь поверхностным интересом, это было тотальное и искреннее проживание чужого опыта, ставшего для него совершенно родным.

 

Чтобы понять природу этого опыта, необходимо взглянуть на тот ислам, который дышал и жил на благодатной земле Бенгалии. Бенгальский ислам издревле отличался удивительной мягкостью и мистической глубиной, будучи неразрывно связанным с суфийской традицией. Здесь строгая арабская догматика переплелась с местной культурой любви и преданности, породив феномен странствующих факиров и баулов, певцов-мистиков. В деревнях индуисты и мусульмане веками почитали одних и тех же святых пиров, молились у одних святынь и пели песни, в которых имена Рама и Рахим, Кришна и Аллах сливались в единой симфонии божественной тоски. Это был ислам сердца, ислам всепоглощающей любви к Творцу, где экстатическое состояние и поэтическое слово часто значили больше, чем сухие богословские диспуты.

 

С самого раннего детства в родной деревне Камарпукур Рамакришна был окружен этим живым, народным исламом. Он ежедневно слышал призывный голос муэдзина, разносящийся над утренними полями, видел благочестиво склоненных в молитве соседей-мусульман, встречал на пыльных дорогах нищих суфиев, чьи глаза сияли нездешним светом. Мальчик, наделенный невероятной духовной чуткостью, впитывал эту атмосферу искренней веры, не зная искусственных границ, возведенных человеческой разобщенностью. Мусульмане были для него не чужаками, а соседями по земному бытию, ищущими того же невыразимого света.

 

Когда же пришло время осознанной практики, его наставником стал Говинда Рой, человек, глубоко постигший путь суфиев. Под его руководством Рамакришна полностью преобразился. Он перестал заходить в индуистские храмы, снял одежды брахмана и облачился в мусульманское платье. Он совершал намаз, обращая лицо к Мекке, и его ум был всецело поглощен новыми мыслями. В этот период он непрестанно погружался в практику зикра, суфийского памятования Бога, где повторение имени Всевышнего очищает сердце подобно тому, как вода омывает камень.

 

 

В период, когда Рамакришна проходил тантрические духовные практики — садхану — под руководством своей наставницы Бхайрави Брахмани, с ним произошло удивительное видение. В ходе этих практик пробудилась его духовная энергия — Кундалини.

 

Медитируя под деревом бильва, Рамакришна сумел преодолеть границу обыденного сознания. Он рассказывал, что в какой-то момент тонкая прозрачная завеса, разделявшая индивидуальную душу — Дживу — и Высший Дух — Параматман, — словно прорвалась. Тогда он и постиг Божественную Мать в Её трансцендентном аспекте, узрев абсолютную первопричину Вселенной — Брахма-йони.

 

Перед его внутренним взором возникло величественное зрелище: огромный светящийся треугольник, из которого каждое мгновение непрерывно рождалось бесконечное множество вселенных. Этот образ глубоко поразил Рамакришну, но на этом видения не завершились. Вскоре ему открылось ещё одно, не менее символическое: из вод поднялась необычайно красивая беременная женщина. На глазах у Рамакришны она родила ребёнка и с величайшей нежностью прижала его к груди, начав кормить. В этом образе воплотилось «космическое лоно», которое непрерывно порождает миры и питает их, поддерживая жизнь во Вселенной.

 

Термин «Вишва йони», или Брахма-йони, занимает особое место в индуистской философии, в частности в Веданте и Тантре. Он обозначает источник творения, космическое лоно — то, из чего берёт начало всё сущее. Светящийся треугольник, явившийся Рамакришне, известен в тантрической традиции как йони-янтра: это классический символ изначальной Божественной энергии, Пракрити или Шакти. Видение раскрыло Рамакришне динамическую природу мироздания: Вселенная не была сотворена единожды и навсегда — творение представляет собой непрерывный, вечный процесс. Брахма-йони воплощает бесконечный потенциал Бога, или Божественной Матери: из Неё ежесекундно эманируют новые миры и реальности, при этом сам источник остаётся неизменным, вечно пребывая в своей полноте.

 

Сам Рамакришна не раз возвращался к этому опыту в беседах с учениками. Сохранились его слова: «Вы видели Брахма-йони [источник творения]. Во время моей садханы под деревом бел я тоже видел это. Оно рождало бесчисленные миры каждое мгновение». Эта цитата взята из фундаментального биографического труда «Шри Рамакришна и его божественная игра» (Sri Ramakrishna and His Divine Play), составленного Свами Сараданандой.

 

В биографических сводах этот эпизод описывается от третьего лица, но опирается на свидетельства самого мистика. Например, в журнале Vedanta Kesari (февраль 1953 года) и в комментариях к текстам Упанишад, которые опираются на «Шри Рамакришна Лилапрасанга» (Sri Ramakrishna The Great Master), можно прочесть: «Во время этой тантрической садханы Шри Рамакришна однажды увидел высшую причину Вселенной как огромный светящийся треугольник, который каждое мгновение давал рождение бесконечному числу вселенных».

 

То же самое существо, которое последователи монистической системы веданты (философия адвайта) называют Брахманом, или Абсолютным, йоги называют Атманом (высшим «Я»), а бхакты, или поклонники Бога, считают личным Богом со всеми Божественными атрибутами.

 

Брахман высокой касты всегда остаётся брахманом, но, когда он служит Богу, его называют священником, а когда он готовит пищу в кухне, его называют поваром.

 

Последователь монистической системы веданты (адвайта), стремящийся к реализации абсолютного Брахмана, старается выработать в себе правильное различение истинного от ложного, говоря: «не это, не это». То есть он хочет сказать, что Абсолют — не это, не то и не какой‑либо определённый объект.

 

Когда в результате долгого рассуждения такого рода сердце перестанет подчиняться желаниям и когда ум перейдёт в сверхсознательное состояние — тогда достигнута Брахма‑гйана. Человек, в действительности достигший Брахма‑гйаны, познаёт, что только абсолютный Брахман реален, а мир — нереален, и что все названия и формы подобны сновидениям.

 

Что такое Брахман — не может быть выражено на человеческом языке, и нельзя сказать, что Брахман представляет собою лицо. Такова точка зрения последователя идеалистического монизма.

 

Остающиеся верными дуализму поклонники личного Бога (бхакты), наоборот, считают все состояния реальными. В противоположность монистам они смотрят на бодрствующее состояние как на реальность и совсем не утверждают, что внешний мир подобен сну. Они говорят, что внешний мир — это слава Господа. Небо, звёзды, луна, горы, океан, люди, птицы и звери — всё это Он сотворил, и в этих творениях проявляется Его слава. Он одновременно и во всём внешнем, и во всём внутреннем. Он же пребывает в наших сердцах.

 

Наиболее учёные из бхакт говорят ещё, что Бог проявляет себя в виде двадцати четырёх категорий философии санкхья, что Он является и как индивидуальная душа, и как внешний мир. А бхакта хочет наслаждаться общением со своим Богом, а не делаться с Ним одним, не сливаться с Ним в одно. То есть его желание заключается не в том, чтобы стать сахаром, а в том, чтобы есть сахар.

 

Знаете ли вы, в чём заключаются глубочайшие внутренние мысли и чувства истинного бхакты? Он говорит: «Господи, Ты — Господин, и я — Твой слуга. Ты — моя мать, и я — Твоё дитя». Или наоборот: «Ты — моё дитя, и я — Твой отец и Твоя мать». Или таким образом: «Ты — Целое, и я — Твоя часть».

 

Бхакта, держащийся дуалистического понимания, никогда не скажет про себя: «Я — Брахман».

 

ПРОВОЗВЕСТИЕ РАМАКРИШНЫ

 

Гений Рамакришны проявился в том, что он сумел превратить сложную философию недвойственности в простую и доступную практику — такую, которую могли применять его ученики, жившие обычной мирской жизнью. Он соединил древнюю идею ума, подобного безветренному озеру, с наглядным, зримым образом — и тем самым сделал глубокую медитацию понятной и достижимой.

 

Суть этой практики, переданной учеником Рамакришны Махендранатхом Гуптой молодому Йогананде (и описанной в девятой главе «Автобиографии йогина»), — в постепенном переходе от открытого созерцания к внутренней тишине.

 

Практикующий находит спокойное место у широкого водного пространства — реки, озера или пруда — и мягко сосредотачивает взгляд на водной глади. Здесь нет места напряжённому вглядыванию: важно просто расслабленно созерцать ровную, гладкую поверхность. Неподвижность воды становится зрительным якорем для беспокойного ума, помогая ему обрести устойчивость.

 

Наблюдая, как спокойная вода без искажений отражает небо и берега, человек вспоминает наставление Рамакришны: точно так же вся Вселенная отражается в чистом озере Космического Разума. Вода перед глазами превращается в осязаемый символ невидимого — в образ абсолютной безмятежности и величия. Это момент, когда внешний пейзаж становится зеркалом внутренней истины, когда граница между наблюдаемым и наблюдающим начинает растворяться.

 

Постепенно, впитывая покой водной глади, практикующий начинает ощущать, как его сознание всё больше уподобляется этому озеру. Каждая мысль или эмоция воспринимается как мимолётная рябь на поверхности — не как повод для реакции, а как естественное движение, которое постепенно утихает само. Волнения не отвергаются и не подавляются: они просто проходят, словно ветер над озером, не нарушая глубинной тишины.

 

Со временем внутреннее пространство ума становится таким же зеркальным, прозрачным и бездонным, как водная гладь перед глазами. В этом состоянии ум перестаёт дробить реальность на части, не цепляется за образы и идеи — и потому может чисто, без искажений отражать божественное присутствие.

 

Эта медитативная техника — не сложная физическая практика, а глубокий созерцательный процесс: безмятежность природы переносится внутрь человека, преображая его сознание, даруя ему ясность и покой.

 

Ознакомиться с первоисточником можно в девятой главе «Автобиографии йогина» — эпизоде с наставлениями Махендранатха Гупты на берегу Ганги. Книга доступна по адресу: https://anandaindia.org/paramhansa-yogananda/autob...evotee-and-his-cosmic-romance/

 

В истории мы находим немало свидетельств тому, что в определенный период времени общество достигает своей зрелости, и тогда возникает острый конфликт между правящей властью и простыми людьми. Жизнь общества, его развитие и путь к цивилизованности зависят от победы или поражения в этом противоборстве.

 

Подобные изменения, революционизирующие общество, вновь и вновь происходили в Индии, только здесь они совершались во имя религии, ибо религия - это жизнь Индии, язык этой страны и символ всех движений. Чарваки, джайны, буддисты, Шанкара, Рамануджа, Кабир, Нанак, Чайтанья, Брахмо и Арья Самадж - у всех у них и им подобных религиозная волна, пенясь, грохоча, вздымаясь, прорывается на первый план, тогда как на втором плане проявляются социальные аспекты. Если все желания могут быть осуществлены с помощью произнесения неких бессмысленных заклинаний, то кто будет прилагать усилия к тому, чтобы преодолевать трудности ради их осуществления? Если эта болезнь проникает во все поры социального организма, то общество становится инертным и неспособным на действия и быстро движется к разрушению. Отсюда сокрушительный сарказм чарваков, которые верили лишь в реальность чувственного восприятия и ни во что более. Что могло бы спасти индийское общество от тяжелого бремени всевозможных ритуалистических обрядов с различного рода жертвоприношениями, которые убивают в нем все живое, кроме джайнской революции, сделавшей упор на строгой морали и философской истине? Или что могло бы без буддийской революции освободить угнетенные миллионы низших классов от насильственной тирании могущественных высших каст? Когда с течением времени буддизм пришел в упадок и его чрезвычайно чистый моральный характер уступил место столь же порочной, нечистой и аморальной практике, когда индийское общество содрогнулось под тяжестью дьявольского танца различных варварских племен, допущенных в лоно буддизма благодаря его универсальному всеобъемлющему духу равенства,- тогда Шанкара, а позднее Рамануджа появились на авансцене и приложили все усилия к тому, чтобы вернуть общество назад, к былой славе, и восстановить его былой статус. Вне всякого сомнения, если бы не появились Кабир, Нанак и Чайтанья в магометанский период и если бы в наши дни не были основаны общества Брахмо и Арья Самадж, то к настоящему времени магометане и христиане значительно превзошли бы по численности индусов в теперешней Индии.

 

Свами Вивекананда

Современная Индия

 

В июле 1900 года Париж жил в предвкушении нового века. Всемирная выставка манила посетителей техническими чудесами, а в залах Конгресса истории религий шёл разговор, которому суждено было оставить след в истории идей.

 

Там встретились двое — Свами Вивекананда и Пётр Кропоткин. Индийский монах, сделавший многое для знакомства Запада с ведантой, и русский князь‑анархист, давно живший в эмиграции. Внешне они казались воплощением разных миров: один нёс традиции Востока, другой отстаивал радикальные западные идеи социального переустройства. Но разговор быстро выявил точки соприкосновения.

 

Кропоткин рассказывал о своей концепции взаимопомощи как движущей силы эволюции — он был убеждён, что сотрудничество играет в развитии общества куда более важную роль, чем конкуренция. Вивекананда внимательно слушал и находил в этих рассуждениях отголоски веданты: учение о глубинном единстве всего сущего словно обретало новое звучание в социальной плоскости. В какой‑то момент индийский монах задумчиво произнёс: «Никакая политическая революция не будет успешной без внутренней революции». Кропоткин, обычно сдержанный в оценках религиозных взглядов, был впечатлён глубиной мысли собеседника. В Вивекананде он увидел не приверженца догм, а человека, способного мыслить широко и находить связи между, казалось бы, далёкими идеями.

 

Спустя два года эстафету приняла Маргарет Нобл, известная как Сестра Ниведита, — ирландка, ставшая ближайшей западной ученицей Вивекананды. В 1902 году она приехала в Лондон и навестила Кропоткина в его доме в районе Эйлинг. Ниведита занималась сбором средств для социальных и образовательных проектов в Индии, и встреча с русским мыслителем оказалась для неё важной. Кропоткин восхищался её энергией и целеустремлённостью, ласково называя «львицей» за непреклонную веру в право Индии на независимость.

 

Прочитав книгу Кропоткина о взаимопомощи, Ниведита записала: «Идеи Кропоткина подтверждают мою приверженность анархии». В письмах друзьям она отмечала, что Кропоткин «знает больше, чем любой другой человек, о том, что нужно Индии». Благодаря её усилиям идеи о кооперации и децентрализации начали проникать в индийское освободительное движение.

 

Эти идеи нашли отклик у многих, кто искал пути освобождения страны от колониального гнёта. Они переплелись с концепцией «практической веданты», которую продвигал Вивекананда, — стремлением воплотить духовные принципы в реальной общественной жизни. Влияние этого синтеза ощущалось в деятельности философа и революционера Ауробиндо Гхоша, а также в работе подпольной организации Anushilan Samiti, ставившей целью воспитание сознательной и физически крепкой молодёжи для борьбы за независимость.

 

Так, через личные встречи и обмен мыслями, сложился необычный союз идей: духовная традиция Востока и социально‑политический радикализм Запада соединились в новом подходе к борьбе за свободу. Он предлагал не просто смену власти, а глубинное преобразование общества — через развитие взаимопомощи, укрепление местных сообществ и внутреннюю работу человека над собой. Этот сплав мировоззрений стал одной из нитей, из которых соткалась ткань индийского антиколониального движения начала XX века.

 

Если бы история человечества писалась только по законам логики, имя этого человека никогда бы не вышло за пределы его родной бенгальской деревни. Он не написал ни одной книги, не основал ни одной философской школы, не строил ашрамов и не произносил пламенных речей с трибун. Большую часть своей жизни он провел в маленькой комнате при храме в Дакшинешваре, сидя на простой деревянной кровати. И тем не менее, именно этот человек, стал тем глубинным толчком, который пробудил спящую Индию и навсегда изменил духовный ландшафт всего мира.

 

Его жизнь, начавшаяся в феврале 1836 года, была не просто биографией — она стала грандиозной духовной лабораторией. В эпоху, когда мир начал стремительно делиться на враждующие религии, секты и научные лагеря, Рамакришна бросил вызов самому времени. Он не стал изучать священные тексты, он решил прожить их.

 

Его личные достижения не измеряются титулами. Он прошел путь до конца, шаг за шагом исследуя каждую тропу, ведущую к Божественному. Познав экстаз всепоглощающей преданности Богине Кали, он не остановился. Под руководством сурового аскета Тотапури он погрузился в бездну Адвайта-веданты, растворив свое «я» в безличном Брахмане и достигнув Нирвикальпа-самадхи — состояния, в котором исчезает сама иллюзия двойственности. Затем, движимый невероятной жаждой истины, он встал на путь ислама, молясь как мусульманин, а позже погрузился в созерцание Христа, чье видение слилось с его собственным существом.

 

Он вышел из этого титанического внутреннего пламени с истиной, которая стала спасательным кругом для растерянного человечества: «Сколько религий — столько и путей». Он доказал на собственном опыте, что Бог един, а воды океана Истины не меняют вкуса от того, из какого кувшина их пьют.

 

В те годы Индия, задыхающаяся под гнетом британского владычества, стремительно теряла свою душу. Образованная молодежь Калькутты, ослепленная западным рационализмом, стыдилась своих корней, считая древнюю мудрость Вед пережитком невежественного прошлого. Индийское Возрождение, которое мы знаем сегодня, родилось не в кабинетах политиков. Оно началось там, в Дакшинешваре.

 

Самые блестящие умы того времени — лидеры Брахмо Самадж, писатели, философы, такие как Кешаб Чандра Сен и Видьясагар, — приходили к этому «необразованному» жрецу и замирали в потрясении. В его присутствии рушились карточные домики их интеллектуального высокомерия. Рамакришна не спорил с ними. Он говорил простыми притчами, смеялся, плакал, впадал в божественный экстаз, и сама его жизнь была неопровержимым доказательством того, что древние риши Индии не лгали. Он вернул индийцам веру в собственное духовное величие. Он стал безмолвным оком тайфуна, пробудившим национальное самосознание.

 

Но Провидению было угодно, чтобы свет из Дакшинешвара пролился дальше берегов Ганги. Для этого Рамакришне нужен был голос, способный прогреметь над всем миром. И он нашел его в лице непокорного, блестящего студента Нарендранатха Датты — будущего Свами Вивекананды. Отношения Учителя и Ученика стали переплавкой стали в сверкающий клинок. Рамакришна передал Вивекананде всё, что имел, вложив свой дух в этого молодого льва, и отправил его в мир с одним посланием: служить человеку значит служить самому Богу.

 

Когда в 1893 году на Всемирном парламенте религий в Чикаго Вивекананда произнес свои исторические слова, покорившие Запад, мало кто знал, что за его величественной фигурой стоит крошечный, хрупкий святой из Бенгалии. Рост духовности на Западе, открытие йоги, веданты и концепции вселенской терпимости — все это семена, брошенные рукой Вивекананды, но выращенные в сердце Рамакришны.

 

Сегодня, в день его рождения (Джаянти), мир приносит к его стопам дань глубочайшей благодарности. Он был Парамахамсой — Великим Лебедем мистической традиции, способным отделить истину от иллюзии. Его жизнь — это напоминание нам, живущим в эпоху суеты и тревог, о том, что чистота сердца сильнее любого интеллекта, а искренняя любовь к Истине способна разорвать любые оковы.

 

Его наследие не в храмах. Оно в каждой душе, которая, закрыв глаза, обращается к Свету, забыв о названиях, догмах и границах.

 

Эта история переносит нас в тихую бенгальскую деревню Камарпукур, затерянную среди пальм и рисовых полей. Рождение человека, которому предстояло перевернуть духовный мир Индии, не сопровождалось ни громом литавр, ни царскими почестями. Оно свершилось в обстановке столь же смиренной, сколь и мистической — словно само Провидение с первых минут жизни возложило на этого ребёнка печать необычайного предназначения.

 

Зима 1836 года подходила к концу. Предрассветный сумрак 18 февраля окутал хижину бедного, но  уважаемого брахмана Кхудирама Чаттопадхьяя и его жены Чандрамани. За несколько месяцев до этого оба супруга видели вещие сны. Кхудираму в святом городе Гая явился сам Господь Вишну, пообещав родиться в их доме. А Чандрамани однажды стояла перед деревенским храмом Шивы, когда от божественного изваяния отделился луч ослепительного света и вошёл в её лоно, лишив женщину чувств. Супруги знали: они ждут необычное дитя.

 

В Индии того времени для рожениц отводили отдельное, зачастую самое простое хозяйственное помещение. Для Чандрамани таким местом стала скромная пристройка — сарайчик с земляным полом, где стояла дхенка — массивный деревянный механизм  для очистки риса. Рядом находился небольшой очаг: в нём кипятили рис перед обработкой.

 

Именно здесь, в тусклом свете единственной масляной лампады, под тихое дыхание спящей деревни, на свет появился мальчик. Роды принимала Дхани — местная женщина из низкой касты кузнецов и близкая подруга семьи. Всё прошло на удивление легко. Младенец не издал громкого крика; с первых мгновений в сарае воцарилась невероятная, почти осязаемая тишина.

 

Дхани, убедившись, что ребёнок здоров, заботливо положила его на тряпичную подстилку рядом с остывающим очагом, а сама поспешила помочь обессиленной Чандрамани. Прошло всего несколько мгновений. Закончив хлопоты вокруг матери, Дхани обернулась, чтобы запеленать новорождённого.

 

Её сердце оборвалось: на подстилке никого не было.

 

В крошечном, слабо освещённом сарае ребёнок исчез. Паника охватила женщину. Она бросилась искать младенца в полутьме — шарила руками по земляному полу, заглядывала в углы. Как мог только что родившийся малыш пропасть за пару минут?

 

Вдруг её взгляд упал на деревянную станину дхенки. Там, в самом низу, прямо в яме для золы под её тяжёлым механизмом, она заметила слабое движение.

 

Младенец непостижимым образом скатился с подстилки и угодил прямо в углубление, полное мягкого белого пепла. Дхани с замиранием сердца бросилась к нему, ожидая услышать плач или увидеть ожоги. Но то, что предстало её глазам, заставило женщину застыть в немом изумлении.

 

Ребёнок лежал абсолютно спокойно. Он не плакал и не выказывал ни малейшего испуга. Весь, с ног до головы, он был покрыт мягкой белой золой. В неверном свете масляного светильника этот крошечный, измазанный пеплом мальчик был поразительно похож на самого Господа Шиву — великого аскета, чьё тело, согласно преданиям, покрыто священным пеплом погребальных костров. Он лежал молча; его крошечное лицо было умиротворённым, а тело словно светилось сквозь серую пыль.

 

Дхани осторожно подняла ребёнка на руки, отряхнула его — смеясь и плача одновременно — и показала матери.

 

В память о вещем сне Кхудирама мальчика назвали Гададхаром — одним из имён Вишну. Но то первое мгновение его жизни под тяжёлым деревенским механизмом, в золе простого очага, стало пророческим. Вся его последующая жизнь будет такой же: бесконечно далёкой от роскоши и озаренной абсолютным, неземным покоем. В нём мирские умы увидят лишь сумасшествие, а искатели истины — самого Бога.

 

История любви Гададхара — будущего Шри Рамакришны — и Богини Кали написана не чернилами, а слезами, кровью и чистым светом. Это не просто хроника религиозного служения, а великая драма человеческого духа, который искал не догм, а живого, обжигающего соприкосновения с Божеством.

 

Всё началось в храме Дакшинешвара. Священные воды Ганги мерно омывали каменные ступени, а в полумраке главного святилища возвышалась статуя Кали‑Бхаватарини, Спасительницы Мира. Высеченная из чёрного базальта и увенчанная тяжёлым золотом, она стояла на груди беломраморного Шивы. Для тысяч паломников это был лишь величественный идол. Но для юного жреца Богиня стала живым пульсом мироздания. С того мгновения, как он принял на себя храмовые обязанности, в его груди разгорелся пожар, не поддававшийся земному утешению. Ему было мало покорно возлагать гирлянды из красного гибискуса к холодным каменным стопам — он жаждал услышать Её дыхание.

 

Шли месяцы, и благочестивое служение обернулось для него невыносимой, иссушающей тоской. Любовь к Матери поглотила сон, чувство голода и сам рассудок. Вечерами, когда солнце тяжело опускалось за Гангу, а в сгущающихся сумерках раздавался протяжный, печальный зов храмовых раковин и гул колоколов, Гададхар больше не мог сдерживать рыданий. Он падал на землю, в исступлении тёрся лицом о речной песок, стирая его в кровь, и кричал так, что у случайных свидетелей сжималось сердце: «Мать! Прошёл ещё один день, а Ты так и не явилась мне! Неужели Ты — лишь мёртвый камень?»

 

В глазах обывателей юноша стремительно погружался в пучину безумия. Но то было дивья‑унмада — священное помешательство души, не мыслящей своего существования вдали от Источника.

 

Развязка этой агонии наступила внезапно, когда отчаяние достигло предела. В один из дней, измученный и опустошённый, Гададхар стоял в святилище. Жизнь без Её ответа казалась ему немыслимой пыткой. Вдруг его потухший взгляд упал на тяжёлый жертвенный меч, висевший на стене храма. Вспышка непреклонной решимости пронзила его: если он не может познать Мать, эта жизнь должна оборваться прямо сейчас. Он с криком бросился к мечу, но едва его пальцы сомкнулись на эфесе, земной мир рухнул.

 

Позже сам Рамакришна так описывал это потрясение: стены храма, двери, каменная статуя — всё растворилось, исчезло, словно смытое незримой волной. Вместо привычной реальности перед ним разверзся безграничный, сияющий Океан Духа. Куда бы он ни устремил взор, на него надвигались колоссальные, ослепительные волны чистого света. Они неслись с оглушительным гулом, чтобы поглотить его. В следующее мгновение сияющий океан накрыл его с головой, и юноша потерял сознание, без остатка растворившись во всеобъемлющем присутствии Той, которую так отчаянно искал.

 

Когда он наконец очнулся, из его груди вырвался лишь тихий, благоговейный стон: «Мать…»

 

С этого дня всё изменилось. Мучительная тоска сменилась глубокой, непрерывной и поразительно интимной связью. Формальные ритуалы осыпались за ненадобностью, как сухая листва. Люди с изумлением, а порой и со страхом, наблюдали за тем, как жрец общается со своей Богиней. Он мог отломить кусок предложенной пищи, отведать его сам, а затем поднести к губам базальтовой статуи с ласковыми словами: «Ешь, Матушка, это так вкусно!» Он брал священные цветы и украшал ими не алтарь, а собственную голову, чувствуя, что между ним и Божеством больше не существует преград.

 

Ночами он наотрез отказывался уходить в свою комнату и засыпал прямо на холодном каменном полу святилища — безмятежно, как маленький ребёнок, свернувшийся у ног родной матери. Для Рамакришны грозная Кали навсегда перестала быть пугающим символом смерти. В Её космическом танце он видел трепет самой жизни, а за ожерельем из черепов — бесконечную, бездонную нежность.

 

Эта любовь, преодолевшая холод мрамора и безмолвие базальта, стала тем чистым источником, который вскоре напоит умы и сердца искателей со всего света.

 

Это история о том раннем утре жизни Гададхара Чаттопадхьяя, которого мир позже узнает как Шри Рамакришну Парамахамсу. Это история о первом публичном проблеске того божественного огня, который вскоре охватит всю его жизнь.

 

Событие произошло в его родной деревне Камарпукур, когда Гададхару было около шести или семи лет. Была ночь Шиваратри — великая ночь Господа Шивы, время, когда воздух в индийских деревнях вибрирует от песнопений, барабанного боя и священного ожидания.

 

Маленький Гадай (так ласково звали его родные) был необычным ребенком. Он был всеобщим любимцем — артистичным, с удивительной памятью на песни и сказания, и с душой, которая, казалось, всегда была приоткрыта в иные миры. Он любил играть, лепить фигурки богов и часами слушать странствующих монахов.

 

В ту ночь в доме соседней семьи Лаха должно было состояться театральное представление — «ятра». Темой, конечно же, была жизнь Шивы. Вся деревня собралась в большом дворе под открытым небом. Волнение нарастало, актеры готовились за импровизированными кулисами.

 

И тут случилась беда. Актер, который должен был играть главную роль — роль самого Господа Шивы, — внезапно заболел. У него поднялся сильный жар, и он не мог выйти на сцену. Организаторы были в панике: представление оказалось под угрозой срыва в такой священный день.

 

Взоры обратились на маленького Гададхара. Все знали, что он прекрасно поет и помнит наизусть многие реплики. К тому же, его красивое лицо и большие, глубокие глаза идеально подходили для роли юного аскета. Мальчика уговорили заменить заболевшего актера.

 

Гададхара отвели за кулисы. Его маленькое тело начали готовить к роли Великого Бога. Его длинные волосы скрутили в подобие «джата» (спутанных локонов аскета), тело натерли священным пеплом. На шею надели гирлянду из рудракши, а в руки дали маленький трезубец.

 

Но пока взрослые были заняты внешними атрибутами, внутри ребенка происходило нечто непостижимое. С каждым нанесенным мазком пепла, с каждым прикосновением священных четок Гададхар все меньше становился деревенским мальчиком и все больше погружался в ту реальность, которую должен был изображать. Его живое воображение и врожденная духовная восприимчивость начали стирать грань между игрой и реальностью.

 

Как пишет его биограф Свами Сарадананда, это не было просто актерской игрой:

 

«Будучи по природе склонным к духовным переживаниям, мальчик, когда его начали гримировать и одевать, стал постепенно погружаться в созерцание Шивы. Чем больше его украшали различными атрибутами Господа, тем сильнее его ум сосредоточивался на Нем».

 

(Свами Сарадананда, «Шри Рамакришна, Великий Учитель»)

 

Наконец, настал момент выхода. Занавес раздвинулся. Под звуки барабанов и приветственные возгласы зрителей на сцену медленно вышел маленький Шива.

 

Он должен был произнести свои реплики, начать игру. Но Гададхар молчал. Он дошел до центра сцены и остановился.

 

То, что увидели жители Камарпукура в тот момент, заставило их замереть. Взгляд мальчика был устремлен не на зрителей, а куда-то сквозь них, в бесконечность. Его глаза не моргали. На губах застыла неземная, блаженная улыбка, а по напудренным пеплом щекам непрерывным потоком катились слезы.

 

Его тело стало неподвижным, словно изваяние в храме. Он больше не играл Шиву. В своем сознании он стал Шивой. Его маленькое «я» растворилось в океане божественного сознания, которое индусы называют самадхи или бхава-авеша.

 

Толпа, ожидавшая развлечения, была потрясена. Шум сменился благоговейной тишиной. Люди поняли, что перед ними происходит нечто священное. Многие начали складывать руки в молитвенном жесте.

 

Спектакль пришлось остановить. Мальчик не реагировал на внешние призывы. Он пребывал в мире, недоступном для остальных. Это состояние продолжалось довольно долго, вызывая одновременно и восторг, и тревогу у его родителей. Лишь спустя значительное время, после того как его имя многократно прокричали ему в ухо и окропили водой, Гададхар начал медленно возвращаться в обычное сознание.

 

В ту ночь жители деревни расходились по домам в глубоком раздумье. Они пришли посмотреть на игру актеров, а стали свидетелями живого богоявления. Для самого же Гададхара это был первый опыт того слияния с Богом, которое вскоре станет сутью его жизни, превратив деревенского мальчика в одного из величайших мистиков мира.

 

Ниведита неоднократно подчёркивает, что для Вивекананды его Учитель был не просто наставником, но подлинным воплощением Шивы. В главе VIII («Amarnath») книги «The Master as I Saw Him» она фиксирует поразительное отождествление: «The Swami, it must be remembered, had seen Shiva in the Master. For him, the Master was Shiva; and Shiva was the Master» («Следует помнить, что Свами видел Шиву в Учителе. Для него Учитель был Шивой, а Шива был Учителем»). Эта фраза обнажает не метафору, но живое переживание — для Вивекананды граница между божественным принципом и личностью Учителя исчезла.

 

В «Notes of Some Wanderings…» (глава «The Shrine of Amarnath» ) Ниведита уточняет: «The Swami’s own identification of Sri Ramakrishna with Shiva was already complete, and the moment was come that had been foretold by his Master, when he should realize who and what he was» («Отождествление Свами Шри Рамакришны с Шивой было к тому времени уже полным, и настал момент, предсказанный его Учителем, — время, когда он должен был осознать, кто он и что он есть»). Здесь звучит мотив свершившегося откровения: перед нами не философская конструкция, но результат внутреннего прозрения.

 

Кульминацией этого пути стало паломничество в пещеру Амарнатх. В записях Ниведиты сохранился лаконичный, но пронзительный свидетельство самого Вивекананды: «I thought the ice‑lingam was Shiva Himself» («Я видел, что ледяной лингам был самим Шивой»). Для него ледяной столп перестал быть символом — он превратился в зримое присутствие Божества.

 

Развёрнутое описание этого переживания мы находим в «The Master as I Saw Him»: «To him, the heavens had opened. He had touched the feet of Shiva. In that ice‑lingam, he had seen Shiva made visible before him… and in his eyes, the two [Ramakrishna and Shiva] had become one and the same essence» («Для него небеса разверзлись. Он коснулся стоп Шивы. В этом ледяном лингаме он увидел Шиву, представшего перед ним видимым… и в его глазах эти двое [Рамакришна и Шива] стали одной и той же сущностью»). Здесь сливаются три плана: сакральное пространство пещеры, материальная форма лингама и внутренняя реальность Учителя — всё превращается в единое откровение.

 

Дополняет картину свидетельство из «Notes of Some Wanderings», где Ниведита передаёт состояние Свамиджи после посещения святыни: «He had received the grace of Amarnath… He said afterwards that he had received from Shiva the gift of Amar (immortality)… He felt that he had found the Great God, and in Him, the very heart of his Master» («Он получил милость Амарнатха… Позже он говорил, что получил от Шивы дар Амара (бессмертия)… Он чувствовал, что обрёл Великого Бога, а в Нём — само сердце своего Учителя»). Это не мистическая аллегория, но личный опыт: через встречу с Шивой в пещере Вивекананда обрёл осознание неразрывной связи между божественным началом и сущностью своего Учителя.

 

Таким образом, тексты Ниведиты раскрывают целостную картину: для Вивекананды Шри Рамакришна был земным воплощением принципа Шивы, а паломничество в Амарнатх стало точкой синтеза, где внешнее богопочитание, внутренний образ Учителя и собственное «я» слились в единую божественную реальность.

 

1.

Я поклоняюсь Тебе — зримому воплощению Великого Бога (Махешвары),

Сияющему подобно ослепительному Солнцу.

Ты — Избранный идеал, почитаемый и богами, и людьми.

Ты — сама плоть Вед, отвергнувший порочные оковы «женщины и золота»*.

2.

О Лев, сияющий светом миллионов солнечных лучей! О, чудо!

Облаченный лишь в набедренную повязку аскета.

Твой громогласный рык «Бесстрашие! Бесстрашие!» (Абхих! Абхих!)

Сотрясает все стороны света, подобно неистовому танцу Тандава.

3.

Один Твой милостивый взгляд дарует и земное счастье, и полное Освобождение,

Ты искусен в уничтожении тяжкого бремени грехов.

Увенчанного полумесяцем (как сам Господь Шива), почитаемого чистыми душами, —

Здесь я восхваляю Гуру Вивекананду.

 

*«Женщина и золото» (КАМИНИ-КАНЧАНА) — частое выражение Шри Рамакришны, обозначающее узы вожделения и алчности.

 

МУ́РТА-МАХЕШВАРАМ УДЖДЖВА́ЛА-БХА́СКАРАМ

И́ШТАМ АМА́РА-НА́РА-ВА́НДЬЯМ

ВА́НДЕ ВЕ́ДА-ТА́НУМ УДЖДЖХИ́ТА-ГА́РХИТА

КА́НЧАНА-КА́МИНИ-БА́НДХАМ. (1)

 

КО́ТИ-БХА́НУ-КА́РА-ДИ́ПТА-СИ́МХАМ АХО́

КА́ТИ-ТА́ТА-КАУПИ́НА-ВА́НТАМ

АБХИ́Р-АБХИ́Р-ХУНКА́РА-НА́ДИТА

ДИ́НГ-МУ́КХА-ПРАЧА́НДА-ТА́НДАВА-НРИ́ТЬЯМ. (2)

 

БХУ́КТИ-МУ́КТИ-КРИПА́-КАТА́КША-ПРЕ́КШАНАМ

А́ГХА-ДА́ЛА-ВИДА́ЛАНА-ДА́КШАМ

БА́ЛА-ЧА́НДРА-ДХА́РАМ И́НДУ-ВА́НДЬЯМ ИХА́

НА́УМИ ГУ́РУ-ВИВЕКА́НАНДАМ. (3)

 

मूर्त-महेश्वरमुज्ज्वल-भास्करमिष्टममर-नर-वन्द्यम्‌।

 

वन्दे वेद-तनुमुज्झित-गर्हित-काञ्चन-कामिनी-बन्धम्‌॥१

 

कोटि-भानुकर-दीप्त-सिंहमहो कटि-तट-कौपिनवन्तम्‌।

 

अभीरभीर्हुङ्कार-नादित-दिङ्मुख-प्रचण्ड-ताण्डव-नृत्यम्‌॥२

 

भुक्ति-मुक्ति-कृपा-कटाक्ष-प्रेक्षणमघ-दल-विदलन-दक्षम्‌।

 

बाल-चन्द्र-धरमिन्दु-वन्द्यमिह नौमि गुरु-विवेकानन्दम्‌॥३

 

 

автор: Шарат Чандра Чакрабарти

 

29 июля 1898 года

С этого времени мы видели Свами Вивекананду крайне редко. Охваченный священным трепетом паломничества, он жил, вкушая пищу лишь раз в день, и сторонился любого общества, кроме садху. Лишь изредка он заходил в наш лагерь, перебирая четки. В тот вечер двое из нас отправились на прогулку в Баван — место, напоминавшее деревенскую ярмарку, но с религиозным духом, средоточием которой были священные источники. Позже нам с Дхира Матой удалось приблизиться к палатке садху и послушать толпу обнаженных аскетов, говоривших на хинди и осаждавших Свами вопросами.

 

В четверг мы достигли Пахалгама и разбили лагерь в низовье долины. Мы узнали, что Свами столкнулся со строгим сопротивлением по поводу нашего допуска к святыне. Однако его поддержали нагие садху, один из которых заметил: «Истинно, Свамиджи, ты обладаешь силой, но тебе не подобает выставлять ее напоказ!» Он смиренно принял этот укор. Тем не менее, в тот же день он повел свою духовную дочь по лагерю за благословениями, что на деле означало раздачу милостыни. Возможно, потому что его сочли богатым или признали его духовную мощь, на следующий день наши палатки перенесли на прекрасный холм во главе лагеря...

 

30 июля 1898 года

...Как прекрасен был путь до следующей стоянки, Чанданвари! Мы разбили лагерь на самом краю ущелья. Весь день лил дождь, и Свами навестил меня лишь для краткой пятиминутной беседы. Однако я постоянно ощущала трогательную заботу слуг и других паломников...

 

Неподалеку от Чанданвари Свами настоял, чтобы свой первый ледник я преодолела пешком, заботливо указывая на все важные детали. За этим последовал тяжелый подъем на несколько тысяч футов. Затем — долгий переход по узкой тропе, вьющейся вокруг горы за горой, и, наконец, еще один крутой подъем. Вершина первой горы была сплошь усеяна эдельвейсами. Дорога пролегала в пятистах футах над озером Шешнаг с его угрюмыми темными водами, и в конце концов мы разбили лагерь в холодном, сыром месте среди снежных пиков, на высоте 18 000 футов. 

 

Ели остались далеко внизу, и весь день и вечер носильщикам приходилось бродить по окрестностям в поисках можжевельника для костра. Палатки тахсилдара, Свами и моя стояли рядом; вечером перед ними развели большой огонь, но он горел плохо, а всего в нескольких футах ниже начинался ледник. После того как лагерь был установлен, я больше не видела Свами.

 

Переход до Панджтарни — «места пяти потоков» — был не таким долгим. К тому же, это место располагалось ниже Шешнага, и холод здесь был сухим и бодрящим. Перед лагерем простиралось широкое сухое русло реки, усыпанное гравием, через которое бежали пять ручьев. Паломник обязан совершить омовение в каждом из них, переходя от потока к потоку в мокрой одежде. Умудрившись остаться совершенно незамеченным, Свами исполнил все правила до последней буквы...

 

На этих высотах мы часто оказывались в кольце величественных снежных вершин — тех безмолвных гигантов, что когда-то внушили индуистскому уму образ Бога, чье тело покрыто священным пеплом.

 

2 августа 1898 года

Во вторник, 2 августа, настал великий день Амарнатха. Первые группы паломников, должно быть, покинули лагерь еще в два часа ночи! Мы же вышли при свете полной луны. Солнце взошло, когда мы спускались по узкой долине. Эта часть пути была небезопасной, но настоящая опасность началась, когда мы оставили наши паланкины и начали восхождение... Достигнув, наконец, подножия дальнего склона, мы были вынуждены милю за милей брести по леднику к самой пещере...

 

Свами, изнуренный постом и переходом, к этому времени отстал... Наконец он пришел и, велев мне идти вперед, отправился совершить омовение. Полчаса спустя он вошел в пещеру. С улыбкой он преклонил колени сначала в одном конце пещеры, затем в другом. Место было грандиозным, способным вместить целый собор. И великий ледяной Шива в своей нише, скрытой в глубокой тени, казалось, восседал на собственном троне. Прошло несколько минут, прежде чем он повернулся, чтобы покинуть пещеру.

 

Для него в тот миг разверзлись небеса. Он коснулся стоп Шивы. Позже он признался, что ему пришлось собрать всю волю, чтобы не потерять сознание от нахлынувших чувств. Физическое истощение его было так велико, что врач впоследствии сказал: его сердце должно было остановиться, но вместо этого оно навсегда осталось большим. Близки к исполнению стали слова его Учителя: «Когда он осознает, кто он и что он есть, он оставит это тело!»

 

— Я так наслаждался этим! — сказал он полчаса спустя, сидя на скале над ручьем и разделяя трапезу со мной и одним добрым нагим садху. — Я чувствовал, что этот ледяной Лингам — сам Шива. И не было здесь ни алчных брахманов, ни торговли, ничего дурного. Всё было чистым поклонением. Никогда еще я не испытывал такого наслаждения в религиозном месте!

 

Позже он часто рассказывал о всепоглощающем видении, которое, казалось, затягивало его в свой водоворот. Он говорил о поэзии этого белого ледяного столпа. Он предположил, что впервые это место открыли пастухи, которые однажды летом забрели далеко в поисках своих стад, вошли в пещеру и замерли перед нетающим льдом, ощутив присутствие самого Господа. Он всегда говорил, что милость Амарнатха была дарована ему там — дар не умереть, пока он сам не даст  своего согласия. А мне он сказал: «Ты сейчас не понимаешь. Но ты совершила паломничество, и оно продолжит свою работу. Причины приносят следствия. Ты поймешь это позже. Плоды придут».

 

Как прекрасен был путь, которым мы возвращались на следующее утро в Пахалгам! Мы свернули палатки сразу по возвращении и разбили лагерь уже ночью, на снежном перевале, пройдя целый этап. Мы заплатили кули несколько монет, чтобы он поспешил с письмом, но, прибыв на следующий день после полудня, обнаружили, что это было излишним: всё утро от основного потока отделялись группы паломников и дружески заходили к нам, чтобы сообщить новости о нашем скором прибытии.

 

В то утро мы встали и вышли задолго до рассвета. Когда солнце взошло перед нами, а луна опустилась за спиной, мы проходили над Озером Смерти, где однажды лавина, погребла под собой около сорока паломников, вызвавших её пением гимнов. После этого мы начали спуск по крошечной козьей тропе на отвесном утесе, что значительно сократило путь. Это было скорее скалолазание, чем ходьба, и всем пришлось спускаться пешком. Внизу жители деревни уже приготовили завтрак. Горели костры, пеклись лепешки-чапати, был готов чай. С этого момента на каждой развилке группы паломников расходились в разные стороны, и чувство единства, сплотившее нас в пути, начало постепенно угасать.

 

В тот вечер на холме над Пахалгамом развели большой костер из сосновых бревен и расстелили ковры-дхурри. Мы сидели и разговаривали. К нам присоединился наш друг, нагой садху, и мы шутили и веселились. Но вскоре, когда все ушли и осталась лишь наша маленькая группа, мы сидели под огромной луной, в окружении возвышающихся снегов, бурных рек и горных сосен. И Свами говорил о Шиве, о Пещере и о великом пороге видения.

 

8 августа 1898 года

На следующий день мы направились в Исламабад, и в понедельник утром, когда мы завтракали, наши лодки уже благополучно плыли к Шринагару.

 

Sister Nivedita

Notes of Some Wanderings with the Swami Vivekananda

The Shrine of Amarnath

 

Это происходило в 1920 году, в доме «Удбодхан» в Калькутте. Стены этого дома, ставшие свидетелями бесчисленных молитв и служения, теперь хранили тишину, наполненную тревожным ожиданием. Здоровье Шри Сарады Деви, Святой Матери, угасало, подобно пламени лампады, в которой заканчивается масло, но свет ее духа становился лишь ярче, пронзая физическую немощь.

 

Приближалось Махашиваратри — Великая Ночь Шивы. Воздух в Калькутте дрожал от далекого боя барабанов и звона храмовых колоколов. Но в комнате Матери царил иной ритм — ритм замедленного, трудного дыхания и безмолвной молитвы.

 

Рядом с ней неотлучно находились ее верные спутницы — Голап-ма и Йогин-ма. Они, прошедшие с ней долгий путь от дней в Дакшинешваре до этого момента, чувствовали, что привычный мир вот-вот изменится навсегда. Йогин-ма, с тревогой вглядываясь в бледное лицо Матери, тихо поправляла ей подушки, стараясь уловить малейшее движение ее ресниц.

 

Сарада Деви лежала с закрытыми глазами. Ее тело страдало от лихорадки, но ум пребывал далеко за пределами боли. В эту священную ночь, когда грань между мирами истончается, она погрузилась в глубокое созерцание.

 

Внезапно комната для нее наполнилась светом, который был ярче солнечного, но мягче лунного. В этом сиянии она увидела Его. Это был Шри Рамакришна, но не такой, каким она помнила его в дни их земной жизни — веселым и по-детски простым. Сейчас он предстал перед ней в своем космическом аспекте — как сам Парамашива, Владыка Вселенной, воплощение чистого Сознания.

 

Его фигура излучала абсолютный покой. Он смотрел на нее с той бесконечной любовью, которая когда-то заставила его поклониться ей как богине Шодаши. Но теперь в его взгляде был призыв.

 

— Пора уходить, — прозвучал его голос, не нарушая тишины комнаты, но отдаваясь эхом в самой глубине ее души. — Игра закончена. Возвращайся.

 

Это не было приглашением к смерти. Это был зов к Единению. Шакти, Божественная Энергия, завершила свою работу на земле и теперь должна была вернуться в лоно Шивы, Абсолюта, чтобы вновь стать с Ним единым целым.

 

Мать открыла глаза. Взгляд ее был туманным, устремленным сквозь стены «Удбодхана» в бесконечность. Она едва слышно прошептала, обращаясь к невидимому собеседнику, подтверждая свою готовность.

 

Голап-ма, заметив перемену в ее лице, склонилась ближе:

— Матушка, тебе больно?

Сарада Деви слабо улыбнулась. В этой улыбке было столько материнской нежности и вселенского спокойствия, что тревога учениц на мгновение отступила. Она вспомнила свои же слова, сказанные ранее, утешая тех, кто боялся будущего:

 

«Зачем вам бояться? Вы видели Учителя... Бог есть. Он всё, Он и есть Вселенная».

 

Для нее Шиваратри стал моментом истины. Всю жизнь она скрывала свое величие под вуалью простой деревенской женщины, служа мужу и его ученикам, готовя еду, убирая, утешая. Она была Пракрити — действенной силой, которая заботилась о мире. Но теперь, услышав зов Шивы, она готовилась сбросить эту вуаль.

 

Она посмотрела на Йогин-ма и тихо произнесла, словно подводя итог своей земной миссии:

 

«Я — мать всех. Я — мать добрых, и я — мать злых. Если кто-то запятнал себя грязью, не моя ли обязанность — отмыть его и взять на руки?»

 

В этом было ее служение Шиве — принимать всех его детей, какими бы они ни были, и вести их к Свету. Теперь же Шива звал ее домой.

 

Видение на Махашиваратри стало поворотным моментом. С того дня отрешенность Святой Матери стала полной. Она все еще оставалась в теле некоторое время, чтобы дать последние наставления, самым известным из которых станет ее прощальный завет: «Если хочешь покоя, не ищи недостатков в других. Учись принимать весь мир как свой собственный».

 

 

Песнь Свободы

(The Song of the Free)

 

1.

Змея, коль ранят, капюшон вздымает,

Огонь, что тронут, яростней горит,

И рык в пустыне эхом возрастает,

Коль в сердце льва стрела врага торчит.

2.

Когда в груди у тучи гром грохочет,

Она потопом землю напоит.

Так и душа: когда судьба пророчит

Погибель ей — Она свой Свет явит!

3.

Пусть сердце ноет, пусть слабеют очи,

Пусть дружба гаснет, предаёт любовь,

Пусть сотни бед чернее темной ночи

Сгустятся, чтоб пролить невинных кровь.

4.

Пусть вся Природа, в ярости и гневе,

Грозит стереть тебя с лица земли —

Знай: Ты — Душа! Не в чреве и не в древе

Твой дом. Вперед! Лишь Истине внемли.

5.

Не человек я, не звериной доли,

Не Бог, не демон, не комок страстей.

Ни тела груз, ни путы жалкой воли,

Ни пол мужской, ни женский — не по мне!

6.

Я — То, что «Я». Священные страницы

Немы пред Тем, что истинно есть Я.

Отринув формы, стерты все границы.

Ничто не свяжет, ибо Я — Судья.

7.

До Солнца, до Луны и звезд рожденья,

До появления Земли и вод,

Я был, Я есть, Я буду — без сомненья,

Вне времени Мой вечный переход.

8.

Причины, Время, Космоса законы —

Лишь тени на Моем пути лежат.

Добро и Зло — лишь разума препоны,

Что ткут узор из Рая или в Ад.

9.

Развей свой сон! Порви оковы плена!

Отбрось свой страх — он призрак, он не твой.

Я — без начала, Я — и без конца, и тлена.

Я — То, Я — То! Единый и Живой.

 

 

Этот гимн — квинтэссенция Адвайта-веданты (учения о Недвойственности). Вивекананда написал его в период наивысшего духовного подъема на Западе, обращаясь к каждому человеку, но прежде всего — к самому себе, напоминая о природе Души (Атмана).

 

1. Метафора пробуждения силы (Строфы 1-2)

Вивекананда начинает с агрессивных, мощных образов: змея, огонь, лев. В обычной жизни мы боимся боли и кризисов. Веданта же учит: Кризис — это момент истины. Только когда человека "прижимают к стене", спадает шелуха социальных ролей, и пробуждается его истинная внутренняя мощь.

 

2. "Не смотри ни влево, ни вправо" (Строфы 3-4)

Это практика Титикши (стойкости). Йогин должен стать равнодушным к внешним ударам. Фраза "March on! Nor right nor left" (Иди вперед! Ни вправо, ни влево) стала девизом Миссии Рамакришны. Это призыв не отвлекаться на двойственность мира (успех/неудача, хвала/хула).

 

3. Панча Коша: "Я не тело и не ум" (Строфы 5-6)

Ключевой момент гимна. Согласно Веданте, человек состоит из слоев (оболочек), скрывающих Истинное Я. Вивекананда поэтично отбрасывает их одну за другой.

 

Аннамайя коша: Физическое тело (Я не мужчина, не женщина).

Пранамайя/Маномайя коша: Энергия и Ум (Я не ум, не эмоции).

Вигйанамайя коша: Интеллект (Книги не могут описать меня).

 

Когда все слои отброшены, остается чистое «Я» (Атман), который тождественен Абсолюту (Брахману). Отсюда мантра: «I am He» (Со Хам — Я есть Он).

 

4. Майя и Тень (Строфы 7-9)

В финале Вивекананда называет весь проявленный мир (солнце, землю, время) — «своей тенью». Это высшая стадия реализации. Если весь мир — это лишь проекция твоего сознания (тень), то как тень может навредить хозяину?

 

Страх исчезает, потому что некого бояться. Всё есть Ты.

Смерть исчезает, потому что Тень может исчезнуть, но Тот, кто ее отбрасывает, вечен.

 

Перестань идентифицировать себя с маленькой, слабой личностью, которая страдает. Осознай свое Величие. Ты — не капля в океане, ты — весь океан в капле.

 

Оригинал этого текста был написан Свами Вивеканандой  на английском языке в 1895 году и называется «The Song of the Free» («Песнь Свободного» или «Песнь Санньясина»). Санскритский текст — это перевод выполненный пандитом Траямбакой Шармой Бхандаркаром.

 

The Song of the Free (New York, 1895)

Swami Vivekananda

 

The wounded snake its hood unfurls,

The flame stirred up doth blaze,

The desert air resounds the calls

Of heart-struck lion's rage.

 

The cloud puts forth its deluge strength

When lightning cleaves its breast,

When the soul is stirred to its inmost depth

Great ones unfold their best!

 

Let eyes grow dim and heart grow faint

And friendship fail and love betray,

Let fate its hundred horrors send

And clotted darkness block the way —

 

And nature wear an angry frown

To crush you out — still know, my soul,

You are Divine. March on and on,

Nor right nor left, but to the goal!

 

Nor angel I, nor man nor brute,

Nor body, mind, nor he nor she;

The books do stop in wonder mute

To tell my nature; I am He!

 

Before the sun, the moon, the earth,

Before the stars or comets free,

Before e'en time has had its birth

I was, I am and I will be!

 

The beauteous earth, the glorious sun,

The calm sweet moon, the spangled sky,

Causation's infinite whole,

Are shamed to speak my real I.

 

From dreams awake, from bonds be free!

Be not afraid. This mystery,

My shadow, cannot frighten me!

Know once for all that I am He!

 

 

जीवन्मुक्तगीतिः 

 

चेत्ताडितोऽस्ति भुजगः कुरुते फणां स्वां

वह्निर्ज्वलत्यतितरां चलितेन्धनः सन् ।

व्योमान्तरं च भवति प्रतिनादयुक्तं

मर्माहताकुपितकेसरिगर्जितेन- ॥ १॥

 

विद्युद्विदारितहृदम्बुदराजिरम्भः

पूरेण पूरिततलां जगतीं विधत्ते ।

पर्याकुलं भवति चेन्नितरां तवान्त-

स्तत्त्वं ध्रुवं प्रकटयन्ति महन्महान्तः ॥ २॥

 

म्लानं मनो भवतु, मन्दतरा च दृष्टिः,

प्रेम प्रतारकमथाफलमस्तु सख्यम् ।

आपच्छतं क्षिपतु दैवगतिः स्वकीयं

सान्द्रं तमोऽप्यवरुणद्धु समृद्धिमार्गम्- ॥ ३॥

 

कोपाहितभ्रुकुटिभङ्गपदं विहन्तुं

कुर्याद्यदि प्रकृतिरद्य न विस्मरेस्त्वम् ।

दिव्योऽसि याहि सुहृदग्रत एव नित्यं

नो वामदक्षिणदिशौ पुरतस्तु लक्ष्यम् ॥ ४॥

 

देवोऽपि नास्मि मनुजो न पशुस्तथाहं

नारी न चास्मि च पुमान्न मनः शरीरम् ।

शास्त्राणि विस्मयपराणि मम स्वरूपं

नालं प्रकाशयितुमद्य यतोऽस्मि सोहम् ॥ ५॥

 

पूर्वं दिवाकरनिशाकरजन्मतोऽपि

प्राग्धूमकेतुगणतारकमवृन्दसूतेः ।

दिक्कालयोरपि यदा न जनिस्तदानो-

मासं तथा``ह''मधुना भविता च नित्यम् ॥ ६॥

 

भूः शोभना, किरणभास्वरभास्करोऽपि

चन्द्रः प्रकाशमधुरो वियदुज्ज्वलं च ।

हेतोरधीनमखिलं विचरत्यभीक्ष्णं

बन्धेन जीवति पुनर्विलयं प्रयाति- ॥ ७॥

 

विस्तार्य कञ्चुकमिव स्वमसत्यजालं

तेषामुपर्यथ च तानि दृढं गृहीत्वा ।

भूस्वर्गलोकनिरयान्सदसच्च चित्तं

चित्रं सदा वयति नैकविचारसूत्रैः ॥ ८॥

 

दिक्कालकार्यकरणादिकमेव सर्वं

जानीहि मित्र! बहिरावरणं न सत्यम् ।

अस्मीन्द्रियादपि परो मनसो विचाराद्

द्रष्टाखिलस्य जगतः खलु साक्षिरूपः ॥ ९॥

 

द्वैतं बहुत्वमसदस्ति सदेकमेवं

मय्येव विश्वमखिलं ह्यहमेव सर्वम् ।

द्वेषो न चास्ति मयि नापि विभिन्नभावो

मत्तो यतोऽस्ति न परं प्रियतामयोऽहम् ॥ १०॥

 

स्वप्नं त्यजेस्त्वमिह बन्धनमुक्तिहेतोः

गूढं निबोध तव नास्ति भयावकाशः ।

छाया ममैव किमु साध्वसकारणं स्यात्?

``सोऽहं'' न चान्यदिति चिन्तय नित्यमेव ॥ ११॥

 

ОМ НАМАХ ШИВАЯ

 

1.

В Ком рушатся миры, в Ком их ростков начало,

Величие Кого постичь нам не пристало,

В Ком всё — лишь сон и явь, игра воображенья.

Как небо чист Господь, не знающий плененья,

Над Кем владыки нет... О, дай в судьбе земной

Мне связь обресть с Тобой, сияющей, живой!

 

2.

В Том, в Ком исчез обман, Власть обрела основу,

Кто «Богом всех Богов» зовется в мире снова.

Явивший Высшую Любовь своим твореньям,

Ты даришь нам покой в объятьях и спасенье.

Мир любит лишь Тебя, отбросив страх и лесть,

А сила и власть Твоя — лишь повод, чтоб привлечь.

 

3.

Ветр кармы ледяной, самскар былых порывы,

Сбивают с ног, ревут, как океан, бурливы.

Дрожит «твое» и «мое», двоится мир в глазах,

Теряет форму всё в безумных виражах...

Но я склонюсь пред Тем, чей ум в тиши застыл,

Кто в Шиве утвердясь, покой свой сохранил.

 

4.

Где чувства и черты, рожденные отцами,

Меняют лик стократ, играя именами, —

Там Истина одна, реальность там Едина.

Где стих ветров порыв и шторма середина,

Где «внешнего» уж нет, и «внутреннего» нет —

Хвала Тебе, Хара! Ты — Мысли гасишь свет.

 

5.

Упала тьмы вуаль. Сиянье белым светом.

Ты — Лотос чистоты, ставший на всё ответом.

Твой смех — как Знанья взрыв, что рушит все преграды,

Лишь йоги в сердце зрят Твой образ, как награду.

О Лебедь Королевский, плывущий в глади вод!

Храни меня, кто ниц пред образом Твоим падет.

 

6.

Искусный в снятии оков, грехов людских губитель,

Принявший боль Сати, Ты — состраданья Обитель.

С пятном от яда на шее, прекрасный, как цветок,

Готовый жизнь отдать, чтоб мир спастись бы мог.

Чей взор опущен вниз, в смирении святом...

О Синегорлый Бог! Тебе мы гимн поем.

 

 

 

 

Это прекрасный и глубокий текст. «Шри Шива Стотрам» — это не просто молитва, а философское произведение, написанное с позиции Адвайта-веданты. Здесь Шива предстает не просто как мифологическое божество, а как Брахман — Абсолютная Реальность, чистое Сознание, в котором растворяется эго.

 

Ниже представлен художественный перевод на русский язык с разбором смысла каждого стиха.

 

Шри Шива Стотрам

Свами Вивекананда

 

ॐ नमः शिवाय ।

Ом Намах Шивая.

Ом. Поклонение Благому

 

1: Абсолютная Реальность

НИКХИЛА-БХУВАНА-ДЖАНМА-СТХЕМА-БХАНГА-ПРАРОХАХ

АКАЛИТА-МАХИМАНАХ КАЛЬПИТА ЯТРА ТАСМИН |

СУВИМАЛА-ГАГАНАБХЕ ИША-САМСТХЕ-ПЬЯНИШЕ

МАМА БХАВАТУ БХАВЕ-СМИН БХАСУРО БХАВА-БАНДХАХ ||

 

«В Том, в Ком берет начало рождение, существование и разрушение всех миров,

Чье величие непостижимо и в Ком всё это лишь воображено.

Кто ясен, подобно чистому небу; Кто есть Сам Господь, но над Кем нет господина.

Пусть в этой жизни моя связь с Ним станет сияющей и нерушимой».

 

Вивекананда начинает с определения Шивы как Брахмана. Мир (рождение и смерть вселенных) лишь «воображен» (кальпита) в Нем, подобно тому как мираж видится в пустыне. Эпитет «ИША-САМСТХЕ-ПЬЯНИШЕ» содержит парадокс Адвайты: Он пребывает в форме Бога (Иша), но сам Он Аниша (не имеет над собой Бога/господина), ибо Он и есть Абсолют.

 

2: Природа Любви

НИХАТА-НИКХИЛА-МОХЕ-ДХИШАТА ЯТРА РУДХА

ПРАКАТИТА-ПАРА-ПРЕМНА Ё МАХАДЕВА САМДЖНЯХ |

АШИТХИЛА-ПАРИРАМБХАХ ПРЕМА-РУПАСЬЯ ЯСЬЯ

ПРАНАЯТИ ХРИДИ ВИШВАМ ВЬЯДЖА-МАТРАМ ВИБХУТВАМ ||

 

«В Том, в Ком искоренен всякий обман и где утвердилось истинное Владычество,

Кто зовется "Великим Богом" (Махадевой) из-за явленной Им высшей любви.

Того, чей облик есть сама Любовь, а объятия крепки и нерасторжимы, —

Мир обожает в сердце своем. Его же могущество — лишь предлог [для этой любви]».

 

Здесь Шива описывается как Према-рупа (форма Любви). Свамиджи подчеркивает, что мы поклоняемся Богу не из страха перед Его силой (вибхутвам), а потому что Он — Любовь. Его всемогущество — лишь «маска» или повод, чтобы привлечь нас, но истинная суть связи — это любовь, уничтожающая иллюзию (моху).

 

3: Успокоение Ума

ВАХАТИ ВИПУЛА-ВАТАХ ПУРВА-САМСКАРА-РУПАХ

ПРАМАТХАТИ БАЛА-ВРИНДАМ ГХУРНИТЕВОРМИ-МАЛА |

ПРАЧАЛАТИ КХАЛУ ЮГМАМ ЮШМАД-АСМАТ-ПРАТИТАМ

АТИВИКАЛИТА-РУПАМ НАУМИ ЧИТТАМ ШИВАСТХАМ ||

 

 

«Дует шквальный ветер прошлых впечатлений (самскар),

Сокрушая мою силу, вздымая беспокойные волны.

Дрожит и колеблется двойственность, известная как "Ты" и "Я".

Но я склоняюсь перед умом, утвердившимся в Шиве, где исчезает этот искаженный образ».

 

Это мощное описание внутренней борьбы. Самскары (отпечатки прошлого опыта) создают бурю в уме. Эта буря поддерживает иллюзию двойственности (юшмад-асмат — «Ты и Я», то есть разделение на субъект и объект). Цель йоги — Читтам Шивастхам: ум, погруженный в Шиву, где шторм стихает и двойственность исчезает.

 

4: Единая Истина

ДЖАНАКА-ДЖАНИТА-БХАВО ВРИТТАЯХ САМСКРИТАШЧА

АГАНАНА-БАХУ-РУПА ЯТРА ЭКО ЯТХАРТХАХ |

ШАМИТА-ВИКРИТА-ВАТЕ ЯТРА НАНТАР-БАХИШЧА

ТАМАХАХА ХАРА-МАУДЕ ЧИТТА-ВРИТТЕР-НИРОДХАМ ||

 

«Где рожденные от родителей чувства, мысли и прошлые впечатления

Принимают бесчисленные формы, — там лишь Один есть Истина.

Где стих этот искажающий ветер, где нет ни "внутри", ни "снаружи", —

Того Хару (Уносящего скорбь) я славлю, ибо Он и есть остановка колебаний ума».

 

Прямая отсылка к Йога-сутрам Патанджали: «Йога — это остановка колебаний ума» (читта-вритти-ниродха). Вивекананда говорит, что Шива и есть это состояние Самадхи. В этом состоянии исчезают понятия внутреннего и внешнего мира, остается лишь Единая Реальность (Эко Ятхартхах).

 

5: Внутренний Свет

ГАЛИТА-ТИМИРА-МАЛАХ ШУБХРА-ТЕДЖАХ-ПРАКАШАХ

ДХАВАЛА-КАМАЛА-ШОБХАХ ГЙАНА-ПУНДЖАТТА-ХАСАХ |

ЯМИ-ДЖАНА-ХРИДИ-ГАМЬЯХ НИШКАЛАМ ДХЬЯЯ-МАНАХ

ПРАНАТАМАВАТУ МАМ САХ МАНАСО РАДЖА-ХАМСАХ ||

 

«С Него спала гирлянда тьмы, Он сияет белым светом,

Прекрасный, словно белый лотос; Его громкий смех — это сгусток Знания.

Постижимый в сердцах йогинов, Тот, о Ком медитируют как о Неделимом, —

Пусть этот Царственный Лебедь (Парамахамса) моего ума защитит меня, склонившегося пред Ним».

 

Образ «смеха как сгустка знания» (джнана-пунджа-аттахасах) великолепен: это смех просветленного над иллюзией мира. Шива сравнивается с Раджахамсой (Царственным лебедем) — символом души, обладающей высшей мудростью и способностью отделять истину от лжи (как лебедь отделяет молоко от воды в мифах).

 

6: Сострадание и Жертва

ДУРИТА-ДАЛАНА-ДАКШАМ ДАКШАДЖА-ДАТТА-ДОШАМ

КАЛИТА-КАЛИ-КАЛАНКАМ КАМРА-КАЛХАРА-КАНТАМ |

ПАРА-ХИТА-КАРАНАЛЯ ПРАНА-ВИЧЧХЕДА-СУТКАМ

НАТА-НАЯНА-НИЮКТАМ НИЛАКАНТХАМ НАМАМАХ ||

 

«Искусного в уничтожении грехов; Того, кто принял на себя вину дочери Дакши [Сати],

Того, кто удерживает пятно яда [Кали], прекрасного, как белая лилия.

Того, кто ради блага других готов отдать саму жизнь,

Чей взор опущен (в смирении и медитации), — Синегорлому (Нилакантхе) мы поклоняемся».

 

Последний стих обращается к мифологии для иллюстрации сострадания. Дочь Дакши: Сати сожгла себя из-за оскорбления Шивы ее отцом. Шива принял эту боль и последствия. Пятно яда: Ссылка на пахтанье океана, когда Шива выпил яд Халахала, чтобы спасти вселенную, отчего его горло посинело (Нилакантха). Готовность отдать жизнь: Высший идеал карма-йоги — самопожертвование ради мира.

 

 

श्रीशिवस्तोत्रम् - स्वामी विवेकानन्दविरचितम् 

 

 

ॐ नमः शिवाय ।

 

 

निखिलभुवनजन्मस्थमभङ्गप्ररोहाः अकलितमहिमानः कल्पिता यत्र तस्मिन् ।

 

सुविमलगगनाभे ईशसंस्थेऽप्यनीशे मम भवतु भवेऽस्मिन् भासुरो भावबन्धः ॥

 

 

निहतनिखिलमोहेऽधीशता यत्र रूढा प्रकटितपरप्रेम्ना यो महादेव संज्ञः ।

 

अशिथिलपरिरम्भः प्रेमरूपस्य यस्य प्रणयति हृदि विश्वं व्याजमात्रं विभुत्वम् ॥

 

 

वहति विपुलवातः पूर्व संस्काररूपः प्रमथति बलवृंदं घूर्णितेवोर्मिमाला ।

 

प्रचलति खलु युग्मं युष्मदस्मत्प्रतीतम् अतिविकलितरूपं नौमि चित्तं शिवस्थम् ॥

 

 

जनकजनितभावो वृत्तयः संस्कृताश्च अगणनबहुरूपा यत्र एको यथार्थः ।

 

शमितविकृतवाते यत्र नांतर्बहिश्च तमहह हरमौडे चित्तवृत्तेर्निरोधम् ॥

 

 

गलिततिमिरमालः शुभ्रतेजःप्रकाशः धवलकमलशोभः ज्ञानपुञ्जाट्टहासः ।

 

यमिजनहृदिगम्यः निष्कलं ध्यायमानः प्रणतमवतु मं सः मानसो राजहंसः ॥

 

 

दुरितदलनदक्षं दक्षजादत्तदोषम् कलितकलिकलङ्कं कम्रकल्हारकांतम् ।

 

परहितकरणाय प्राणविच्छेदसूत्कम् नतनयननियुक्तं नीलकंठं नमामः ॥

 

Ниже представлены наставления Шри Рамакришны о духовных практиках:

 

1. Партхива-Шива-Пуджа (Поклонение Шивалингаму из глины)

Рамакришна часто наставлял домохозяев совершать ежедневное поклонение Шиве, используя листья дерева Бильва. Это часть традиционной Нитья-кармы (ежедневных обязанностей), которую он утверждал как необходимую для очищения ума.

 

Источник: Шри Шри Рамакришна Катхамрита, Том 1. (беседа от 27 октября 1882 года). Разговор с Кешаб Чандра Сеном и брахмо-самаджистами о важности внешних форм поклонения.

 

Мантра подношения листьев Бильвы: Шри Рамакришна цитировал этот стих как сущность поклонения Шиве. Он утверждал, что даже один лист, предложенный с такой верой, разрушает грехи.

 

त्रिदलं त्रिगुणाकारं त्रिनेत्रं च त्रियायुधम् । त्रिजन्मपापसंहारं एकबिल्वं शिवार्पणम् ॥

ТРИДА́ЛАМ ТРИГУНА́КАРАМ ТРИНЕ́ТРАМ ЧА ТРИЙАЙУДХАМ | ТРИДЖАНМА-ПА́ПА-САМХА́РАМ ЭКА-БИ́ЛВАМ ШИВА́РПАНАМ ||

 

Три листа олицетворяют три гуны, три глаза и трезубец. Уничтожающий грехи трех рождений —лист Бильвы я подношу Шиве.

 

[Для создания Шивалингама Партхива необходимо взять землю из священной реки или пруда. Эту землю следует очистить с помощью цветов, сандалового дерева и других предметов. Далее нужно добавить молоко и ещё раз тщательно очистить землю. После подготовки земли приступайте к изготовлению Шивалингама Партхива: смешайте землю с коровьим навозом, пальмовым сахаром, маслом и золой. Из получившейся смеси сформируйте Шивалингам, непрерывно читая во время работы мантру Шивы. Когда Шивалингам будет готов, установите его таким образом, чтобы он был обращён лицом на восток или на север. Важно следить за высотой Шивалингам Партхива — она не должна превышать 12 дюймов (около 30,5 см). Превышение этого размера может привести к тому, что поклонение не принесёт благодати. Помните также, что предметы, которые вы подносите этому Шивалингаму, нельзя употреблять в пищу.]

 

2. Бхута-шуддхи (Очищение элементов тела огнем)

В тантрической садхане Рамакришна использовал и передавал метод очищения тела (бхута-шуддхи) перед медитацией. Суть метода — сжигание «греховного тела» (Папа-пуруши) с помощью стихии огня, пробуждаемой звуком.

 

Источник: Шри Шри Рамакришна Лилапрасанга, Часть «Садхака Бхава» (Глава о тантрической садхане). Также упоминается в Катхамрите (24 августа 1882) в контексте обсуждения силы Имени Бога.

 

Визуализировать, что мантра (Биджа) Огня сжигает все нечистоты внутри тела. Используется биджа-мантра элемента Огня (Агни) - रं - РАМ

 

Контекст использования: Рамакришна говорил: «Повторяя Имя Бога, человек очищается. Это подобно тому, как огонь сжигает все дотла». Визуализируется треугольник огня в области пупка, в центре которого сияет слог РАМ.

 

3. Тантрическая практика с вином

Рамакришна давал инструкции для тех, кто следует путем Тантры (Вира-бхава), как соблюдать ритуал Панчамакара (пять элементов, включая вино), не нарушая обетов трезвости и чистоты (Саттва-гуны).

 

Источник: Шри Шри Рамакришна Катхамрита, Том 1. (Беседа в Дакшинешваре, обсуждение тантрических практик).

 

Вместо питья вина (Мадья), садхака должен лишь коснуться его и предложить Божественной Матери.

 

При освящении субстанции и подношении её Матери используется корневая мантра богини Кали.

 

ॐ क्रीं काल्यै नमः

ОМ КРИМ КА́ЛЙАИ НА́МАХ

 

«КРИМ» — это биджа Кали, где «К» — Кали, «Р» — Брахман, «И» — Махамайя, «М» — уничтожение печали.

 

4. Медитация на Кундалини

Рамакришна давал точную визуализацию Кундалини Шакти, описывая её пробуждение. Это не аллегория, а техническое описание Дхьяны.

 

Источник: Шри Шри Рамакришна Катхамрита. (В частности, записи от 22 октября 1885 и другие беседы о Йоге).

 

Указание: «Лотос Муладхары имеет четыре лепестка. Там пребывает Первичная Сила (Адья-Шакти). Медитируй на Неё как на спящую змею, свернувшуюся кольцом».

 

Мантра пробуждения (Кула-кундалини мантра): Для пробуждения Кундалини основной является концентрация на звуке «Ом» в основании позвоночника.

 

ॐ

ОМ

 

Важное замечание Рамакришны: Он уточнял, что когда Кундалини достигает анахаты (сердца), ум должен сосредоточиться на свете. «Там Она (Энергия) подобна пламени светильника в безветренном месте».

 

5. Мантра для Санньясы (отречения)

Когда Рамакришна давал посвящение в монашество (или умственное отречение) своим ближайшим ученикам, он использовал мантры из «Маханирвана-тантры» и ведические махавакьи.

 

Источник: Шри Шри Рамакришна Лилапрасанга, глава о посвящении Нарендранатха и других учеников.

 

Шраддха-церемония для собственного «я»: Принимая санньясу, человек совершает похоронный обряд по самому себе. Мантра утверждает тождество Атмана и Брахмана.

 

अहं ब्रह्म अस्मि

АХА́М БРА́ХМА А́СМИ

 

Я есмь Брахман

 

Резюме по источникам

Если вы хотите изучать эти аспекты углубленно, избегая интерпретаций, вам следует искать следующие издания:

 

Sri Sri Ramakrishna Kathamrita (Bengali original) by Mahendranath Gupta. Ищите полные 5 томов, не сокращенные издания, Sri Sri Ramakrishna Lilaprasanga (Bengali original) by Swami Saradananda, Sri Sri Ramakrishna Lilamrita by Vaikunthanath Sanyal (редкая книга, содержащая воспоминания очевидца, не прошедшая жесткую редактуру Миссии).

 

Отношение Рамакришны к нуждающимся было лишено всякого налета высокомерной благотворительности; оно произрастало из его глубокой неспособности видеть разницу между божественным и человеческим страданием. Его милосердие всегда было деятельным, спонтанным и порой даже вызывающим недоумение у его современников, привыкших к сухому исполнению ритуалов. Одним из самых ярких свидетельств его сострадания стала поездка в паломничество вместе со своим богатым покровителем Матхуром Бабу. Когда их путь пролегал через округ Ваидьянатх, охваченный жестоким голодом, Рамакришна был настолько потрясен видом изможденных людей, что отказался продолжать путь к святыням. Он сел рядом с голодающими и заявил Матхуру, что не сдвинется с места и не пойдет в храм, пока тот не накормит каждого и не раздаст им одежду. Несмотря на практические возражения мецената о том, что паломничество требует больших расходов, Рамакришна оставался непреклонен, утверждая, что Бог пребывает в этих несчастных людях больше, чем в каменных идолах. В итоге Матхуру пришлось закупить тонны продовольствия и ткани, чтобы удовлетворить требование своего Учителя.

 

Похожий случай произошел позже в поместье Матхура в Сини, где крестьяне страдали от неурожая. Рамакришна, увидев их бедственное положение, вновь проявил ту же решительность, требуя облегчить их участь и простить долги. Для него помощь бедному никогда не была актом «милости» сверху вниз; он считал это служением, при котором дающий должен быть благодарен получающему за возможность проявить человечность. Его личные контакты с представителями низших каст и нищими были пропитаны глубоким уважением. Известно, что в период своего самого интенсивного духовного поиска он тайно прокрадывался в дома неприкасаемых и подметал их дворы своими длинными волосами, желая искоренить в себе последние остатки кастовой гордости и почувствовать себя слугой самых отверженных.

 

Даже находясь в состоянии глубокой духовной сосредоточенности, Рамакришна оставался предельно чутким к физической боли окружающих. Рассказывают, что однажды, увидев, как один человек жестоко бьет другого на берегу Ганги, Рамакришна вскрикнул от боли, и на его собственном теле проступили синяки — настолько сильной была его эмпатия. Он не ограничивался лишь духовными наставлениями, если видел, что человек голоден или болен. Своим ученикам он часто повторял, что религия не предназначена для пустого желудка, и прежде чем говорить с человеком о Боге, необходимо утолить его земную нужду. Это прямое, почти детское сострадание, лишенное философских надстроек, стало тем фундаментом, на котором Вивекананда позже построил свою концепцию служения, превратив личные порывы своего учителя в мощную социальную миссию.

 

Особое внимание Рамакришна уделял тому, в каком состоянии находится человек, пришедший к нему за утешением, и он никогда не отделял дух от плоти. В беседах с будущим Свами Вивеканандой и другими молодыми людьми он часто подчеркивал, что проповедовать религию голодному — это не просто бесполезное занятие, но и тяжкое оскорбление. В одном из диалогов, запечатленных в записях его современников, он прямо говорит, что пока в желудке пусто, в сердце не найдется места для молитвы, и долг каждого, кто имеет избыток, — сначала накормить нуждающегося, а уже потом открывать ему истины писаний. Он сравнивал материальную помощь с фундаментом здания: без него любая высокая философия обрушится под тяжестью жизненных невзгод.

 

Когда ученики, вдохновленные его экстатическими состояниями, пытались полностью уйти в медитацию и отрешиться от мира, Рамакришна мягко, но настойчиво возвращал их к реальности. Он спрашивал их, как они могут искать Бога с закрытыми глазами, если они не видят Его с открытыми глазами в лице страдающего соседа. В одном из споров с интеллектуалами того времени он заметил, что сострадание (дайя) — это слишком громкое слово для человека, ибо кто он такой, чтобы проявлять жалость к творению Творца? Вместо этого он предлагал концепцию служения (сева), утверждая, что помогая бедняку, человек на самом деле помогает себе, очищая свой разум. Он настаивал, что если у человека есть хотя бы горсть риса, он обязан поделиться ею с тем, у кого нет ничего, и только после этого его собственная трапеза станет благословенной.

 

Мироздание сознается нами как нечто живое с того самого момента, как мы в него вступаем. Само по себе – все мертво, но мы все оживляем, а затем кружимся, либо пугаясь окружающей среды, либо наслаждаясь ею.

 

Итак, не будьте подобны тем рыбачкам, которые будучи застигнуты непогодой по дороге с рынка домой, временно приютились у садовника. Там им на ночь отвели комнату, смежную с садом, так что весь воздух был одним сплошным благоуханием. Тщетно старались они уснуть, пока одна из них не предложила очистить рыбные корзины от грязи и подложить их себе под голову. Сделав это, все глубоко заснули.

 

Мир – это наша корзина для рыбы: но мы не должны от него зависеть. Зависящие от него – это люди в тамасе или "связанные", затем есть в раджасе или эгоисты – это те, кто постоянно возится со своим личным "я". Подчас они творят добро и могут даже достичь духовности. Но неизмеримо выше стоят  те, кто в саттве т.е. "заглянувшие вглубь", те, чья жизнь целиком сосредоточена на истинном "я". Эти три качества: тамас, раджас и саттва заложены в каждом из нас, но то одно, то другое из них берет верх.

 

Творчество вообще, как и творчество мироздания, не есть "сотворение" чего-то, оно лишь борьба за восстановление утраченного равновесия, подобно тому, как пробки, опущенные на дно ведра с водою, стремятся возможно скорее всплыть на поверхность.

 

Жизнь нераздельно связана со злом, и так оно и должно быть. Чуть-чуть зла – это источник жизни. Незначительная доля зла, существующая в мире, крайне полезна, ибо мир погиб бы, если бы равновесие было бы окончательно восстановлено, потому что полное равенство равно разрушению. По мере того, как мир пролагает себе путь вперед, добро и зло продвигаются вперед совместно, но как только мы достигаем возможности шагнуть за пределы этого мира, добро и зло для нас перестают существовать, и вместо них мы испытываем блаженство.

 

Мироздание бесконечно, оно не знает ни начала, ни конца, оно подобно вечно движущейся зыби на глади озера. Как в последнем, так и во вселенной есть еще неизведанные глубины, наряду с ними есть и другие, уже успевшие прийти в равновесие, но зыбь стремится вперед – борьба за восстановление равновесия не знает конца. Так жизнь и смерть – лишь два различных наименования одного и того же, две стороны одной и той же монеты. Обе они – Майя, обе они являются выражением необъяснимого стремления то к жизни, то к смерти. А позади – природа истинного, Атман.

 

Свами Вивекананда

Вдохновенные беседы

 

Одна из трогательных и поучительных граней жизни Шри Рамакришны, которая показывает полное отсутствие у него того, что мы называем «эго» или чувством собственной важности. В Дакшинешваре, который был богатым храмовым комплексом, основанным царицей Рашмони, постоянно гуляли состоятельные люди из Калькутты — «бабу» в накрахмаленных одеждах, с тростями и часами на цепочках.

 

Рамакришна же одевался предельно просто. Его дхоти часто было обернуто небрежно, верхняя часть тела оставалась обнаженной, или же он накидывал на плечо простую хлопковую салфетку (гамчху). У него не было внешних атрибутов «великого гуру» — ни тигровых шкур, ни массивных бус, ни трона. Он бродил среди цветочных клумб с детской улыбкой, иногда разговаривая сам с собой или с Матерью. Неудивительно, что многие принимали его за одного из многочисленных храмовых садовников.

 

Самая известная история повествует о богатом посетителе, который прогуливался по саду и захотел украсить себя цветком. Увидев человека в простой одежде, стоящего возле кустов, этот господин властным тоном окликнул его: — Эй, братец! А ну-ка, сорви мне вон ту красивую розу!

 

Для любого другого брахмана, а тем более для бывшего главного жреца храма Кали, такое обращение было бы несмываемым оскорблением. Но Рамакришна не испытал ни тени возмущения. Он тут же с готовностью кивнул, полез в колючие кусты, выбрал самый лучший цветок и с поклоном, как настоящий слуга, протянул его господину. — Вот, возьмите, бабу, — сказал он с сияющим лицом.

 

Богач, не удостоив его и взглядом, взял цветок и пошел дальше. Каково же было его потрясение, когда позже он зашел в комнату Рамакришны, чтобы послушать знаменитого святого, о котором говорила вся Калькутта. Он увидел того самого «садовника», сидящего на кровати в состоянии экстаза, в то время как уважаемые люди, включая Матура Бабу (зятя Рашмони и управляющего храмом), сидели у его ног и ловили каждое его слово. Гость был готов провалиться сквозь землю от стыда и начал сбивчиво извиняться. Рамакришна же лишь рассмеялся и сказал, что в этом нет никакой ошибки: «Разве я не садовник Матери? Я ухаживаю за Ее садом, и если кто-то просит цветок, моя радость — дать его».

 

Другой случай связан не с цветами, а с огнем, но суть его та же. Один важный посетитель, желая раскурить свой кальян или трубку, увидел Рамакришну и, приняв его за слугу, приказал: — Эй, ты! Принеси-ка мне уголек для раскуривания.

 

Рамакришна, не говоря ни слова, пошел на кухню или к месту, где тлел священный огонь, взял уголь и принес его господину, выполнив грязную работу, от которой его руки покрылись сажей. Когда Матур Бабу узнал об этом, он пришел в ярость и хотел выгнать невежественного гостя. Но Рамакришна остановил его, сказав с обезоруживающей простотой: «Зачем ты сердишься? Человек хотел огня, а я мог ему помочь. Разве это не служение Нараяне в форме этого человека? Гордость приличествует только невеждам, а слуга Бога должен быть готов стать слугой любого».

 

Есть и более тонкий аспект этих историй. Рамакришна действительно любил садоводство. В первые годы своей садханы он своими руками расчищал джунгли, чтобы посадить знаменитую рощу Панчавати. Он сам копал землю, сажал саженцы священных деревьев и поливал их, часто плача от любви к Богу. Позже он говорил ученикам, что духовный наставник — это действительно садовник (Мали). Он должен вскопать почву ума ученика, вырвать сорняки привязанностей, посадить семя преданности, огородить его забором от «коз и коров» (дурных влияний) и поливать водой любви, пока растение не принесет плод освобождения.

 

Так что, когда надменные посетители называли его садовником, они, сами того не ведая, произносили глубочайшую истину. Он не возражал, потому что для него не было оскорблением быть названным тем, кем он являлся по своей сути — заботливым садовником в цветнике Божественной Матери.

 

Погружаясь в сумеречный мир бенгальского тантризма XIX века, мы касаемся материй, от которых у обывателя леденеет кровь. То, что совершал Рамакришна, было вершиной айсберга, видимой частью колоссальной и тайной традиции, процветавшей в дельтах Ганги. Для тантриков той эпохи шмашан был не кладбищем, а Маха-питхой — великим алтарем, единственным местом, где завеса между мирами истончается до предела.

 

В сердце этой практики лежит Шава-садхана — ритуал с использованием трупа. Это та самая грань, которую переступают лишь «герои» (Вира). Тантрик отправлялся на шмашан в безлунную ночь (Амавасью), желательно во вторник или субботу. Найдя свежее, неповрежденное тело (предпочтительно молодого мужчины, погибшего насильственной смертью, так как в таком теле сохраняется колоссальный заряд нереализованной жизненной силы), садхака омывал его, натирали благовониями и укладывал лицом вниз.

 

Сев на спину мертвеца, как на трон, йогин начинал джапу. Цель этого ритуала ужасающа и величественна одновременно: заставить мертвую материю заговорить. В глубокой медитации садхака должен преодолеть Маха-бхайу (Великий Ужас). Считается, что в какой-то момент труп начинает подавать признаки жизни — дергаться, издавать звуки, или же перед внутренним взором тантрика возникают чудовищные видения. Если садхака испугается и соскочит, это грозит безумием или смертью. Если же он устоит, мертвец «успокаивается», и сама Богиня Шакти дарует адепту власть над жизнью и смертью. Для Рамакришны, чье эго было растворено, этот этап прошел быстро — для него мертвец был тем же Шивой, что и он сам.

 

На шмашанах использовали мантры Агхора (Ужасающие) и призывания Чамунды — аспекта Кали, иссушенной старухи с впалым животом, обитающей на погребальных кострах.

 

Вот мощная мантра, используемая именно для пробуждения энергии на шмашане. Она обращена к Кали в форме Чамунды, пожирательницы демонов страсти и гнева. 

 

ॐ ऐं ह्रीं क्लीं चामुण्डायै विच्चे स्वाहा । ॐ ग्लौं हूँ क्लीं जूं सः ज्वालय ज्वालय ज्वल ज्वल प्रज्वल प्रज्वल ऐं ह्रीं क्लीं चामुण्डायै विच्चे ज्वल हं सं लं क्षं फट् स्वाहा ॥

ওঁ ঐং হ্রীং ক্লীং চামুণ্ডায়ৈ বিচ্চে স্বাহা । ওঁ গ্লৌং হুঁ ক্লীং জূং সঃ জ্বালেয় জ্বালেয় জ্বল জ্বল প্রজ্বল প্রজ্বল ঐং হ্রীং ক্লীং চামুণ্ডায়ৈ বিচ্চে জ্বল হং সং লং ক্ষং ফট্ স্বাহা ॥

ОМ АЙМ ХРИМ КЛИМ ЧАМУНДАЙАЙ ВИЧЧЕ СВАХА ОМ ГЛАУМ ХУМ КЛИМ ДЖУМ САХ ДЖВАЛАЙА ДЖВАЛАЯ ДЖВАЛА ДЖВАЛА ПРАДЖВАЛА ПРАДЖВАЛА АЙМ ХРИМ КЛИМ ЧАМУНДАЙАЙ ВИЧЧЕ ДЖВАЛА ХАМ САМ ЛАМ КШАМ ПХАТ СВАХА

 

Разбор бидж:

 

ГЛАУМ ग्लौं Биджа Ганеши, но в тантрическом контексте — звук, устраняющий заторы в нади (энергетических каналах), «пробивающий» землю.

ДЖУМ САХ जूं सः Это Мритьюнджая-биджа, побеждающая смерть. Она необходима на шмашане, чтобы защитить жизнь самого адепта от некротических энергий.

ДЖВАЛА ज्वल  Повелительное наклонение — «Гори!». Это призыв к внутреннему огню Кундалини и внешнему огню кремации слиться воедино.

ХАМ САМ ЛАМ КШАМ हं सं लं क्षं Это биджи элементов, очищающие тело адепта, превращая его в сосуд для Божества.

ПХАТ फट्  Звук удара меча, разрубающего иллюзию.

 

Еще одна специфическая практика бенгальских тантриков — почитание шакалов, которых называют Шива-дути (Посланницы Шивы). Рамакришна кормил их, и это было не просто милосердие к животным. В Тантре вой шакала считается голосом самой Кали. Существует тайная мантра приветствия шакалов, которую произносят, услышав их вой на шмашане, чтобы получить благословение:

 

शिवा दूति नमस्तेऽस्तु कोटरार्णववासिनि ।

শিব দূতি নমস্তেঽস্তু কোটরার্ণববাসিনি ।

ШИВА-ДУТИ НАМАСТЕ-СТУ КОТАРАРНАВА-ВАСИНИ (О посланник Господа Шивы, я склоняюсь перед тобой, обитающим в океане пещер. [иносказательно — в бездне сердца])

 

Для Рамакришны и его наставницы Бхайрави Брахмани эти мантры были рабочими инструментами. Они не искали «сиддхи» (сверхспособностей), как черные маги. Их целью было достичь состояния, которое на бенгальском зовется Джьянте-Мора (জীবন্মুক্ত) — «Мертвый при жизни». Тот, кто умер для мира на шмашане, уже никогда не умрет по-настоящему. Шмашан для них был местом, где сгорает надежда и страх, оставляя лишь чистый пепел Брахмана — Вибхути, которым они покрывали свои тела.

 

Практика медитации на местах кремации, или шмашана-садхана, занимает центральное место в тантрическом периоде жизни Шри Рамакришны. Для обывателя шмашана — это место скорби и нечистоты, окраина мира живых. Но для мистика это священный порог, где иллюзия привязанности к телу сгорает вместе с плотью, оставляя лишь обнаженную истину духа. Именно здесь обитает Мать Кали и Господь Шива, танцующие свой вечный танец разрушения и созидания.

 

Еще будучи мальчиком Гададхаром, Рамакришна выбрал для своих уединений места, которые деревенские жители обходили стороной даже днем. В Камарпукуре было два таких места: Будхуи Морал и Бутир Кхал (буквально «Канал Призраков»).

 

Бутир Кхал был местом мрачным и диким, служившим кремационной площадкой. Местные верили, что там обитают злые духи и ненасытные сущности. Но юный Гададхар, движимый недетской жаждой Истины, уходил туда по ночам. Там, среди пепла и костей, он посадил дерево бильва и часами сидел под ним.

 

С собой он часто брал горшок с простыми сладостями и жареным рисом. В темноте он звал шакалов — спутников Богини на шмашане — и кормил их из рук, видя в них проявление Шакти. Это было его первым, интуитивным шагом к Тантре: преодоление брезгливости и страха через признание божественности во всем, даже в вое ночных зверей.

 

Позже, уже в Дакшинешваре, эта практика достигла своего апогея в роще Панчавати, которая была посажена на месте старых захоронений и фактически являлась шмашаном.

 

Его племянник и слуга Хридай однажды заметил, что Рамакришна каждую ночь исчезает из своей комнаты. Охваченный тревогой и любопытством, Хридай решил выследить дядю. Он прокрался в темную чащу Панчавати и замер от ужаса. Он увидел Рамакришну сидящим в глубокой медитации. Он был совершенно наг, а его священный брахманский шнур (упавита) — символ высшей касты и чистоты — валялся в пыли рядом с одеждой.

 

Потрясенный Хридай, не смея подойти, начал бросать в него камешки, пытаясь привлечь внимание. Когда Рамакришна вышел из состояния самадхи, Хридай, дрожа, воскликнул: — Дядюшка, что ты делаешь? Как ты можешь сидеть голым, сбросив даже священный шнур? Это же безумие и грех!

 

Тогда Рамакришна ответил ему словами, которые являются квинтэссенцией пути освобождения.

 

«Что ты знаешь? Человек не может приблизиться к Матери, пока он скован восемью путами: 

 

Гхрина — ненависть, злоба, презрение. 

Ладжджа — стыд. 

Бхайя — страх. 

Шанка — сомнение. 

Джугупса — отвращение. 

Кула — привязанность к семье, клану. 

Шила — привязанность к обычаям, привычкам. 

Джати — принадлежность к касте, варне, ашраму и т.п.

 

— вот эти восемь оков (Ашта-паша). Священный шнур тоже оковы, ибо он кричит: "Я — брахман, я выше других!". Я снял их все, чтобы говорить с Матерью сердцем к сердцу. Когда я вернусь в мир людей, я снова надену их, но здесь я свободен».

 

Шмашан заставляет йогина смотреть в лицо смерти, пока она не перестанет пугать, и взаимодействовать с тем, что считается «нечистым», пока ум не осознает, что Брахман присутствует и в благовониях, и в гниющей плоти. 

Итогом этих ночных бдений для Рамакришны стало утверждение в состоянии Дивья-бхавы — божественного состояния. Он перестал видеть в шмашане место смерти. Для него оно превратилось в сияющий чертог, где Шива (Абсолют) лежит безмолвным основанием, а на его груди танцует Кали (Энергия), и смерть есть лишь переход из одной формы блаженства в другую. Он доказал, что даже через самые темные и пугающие врата можно войти в свет, если сердце наполнено любовью к Матери.

 

Рамакришна не мог совершать ритуальное, внешнее поклонение (пуджу) в определенные периоды своих духовных состояний. Это происходило не из-за отсутствия веры, а, наоборот, из-за её запредельной интенсивности, когда исчезала грань между поклоняющимся и объектом поклонения.

 

Традиционное поклонение всегда подразумевает двоих: того, кто молится, и Того, кому молятся. Человек берет цветок и с благоговением кладет его к стопам Божества, признавая тем самым дистанцию между собой и Творцом. Однако сознание Рамакришны часто покидало привычные берега разделенности и устремлялось в океан абсолютного единства, который на языке мудрецов зовется Адвайтой. В эти моменты для него исчезали границы между «я» и «Ты», между человеком и Богом.

 

Самый яркий эпизод, иллюстрирующий это состояние, произошел в священном городе Варанаси, в золотом храме Каши Вишванатх. Рамакришна вошел в святилище с намерением совершить пуджу. В его руках были листья бильвы и цветы, предназначенные для Господа Шивы. Но как только он приблизился к алтарю, привычный мир форм растворился. Его взору открылось, что каменный лингам не просто символ, а сгусток живого Сознания. В тот же миг он увидел, что из этого же сияющего Сознания состоят стены храма, мраморный пол, люди вокруг, и, что самое потрясающее, он сам.

 

Рука, занесенная для подношения, застыла в воздухе. Возник неразрешимый для обычного ума парадокс: если и алтарь, и цветок, и рука молящегося суть одно и то же неделимое Божество, то кто и кому должен поклоняться? Отделить часть Бога, чтобы предложить ее другой части Бога, казалось абсурдом. Охваченный этим переживанием всепроникающего присутствия Шивы, Рамакришна вместо того, чтобы положить цветы на камень, возложил их на собственную голову. Для стороннего наблюдателя это могло показаться безумием или святотатством, но на деле это была Атма-пуджа — поклонение Богу, пребывающему в собственном сердце, акт полного отождествления с Творцом.

 

Подобное повторялось и в его родном Дакшинешваре, в двенадцати храмах Шивы на берегу Ганги. Позже он признавался ученикам, что в такие моменты перед ним представал Вират — Вселенская форма Господа. Он видел, как Абсолют становился пьедесталом, сосудом для воды, самим поклоняющимся и самим объектом поклонения. Ритуальные действия прекращались сами собой, как затихает шум реки, впадающей в океан. То «малое я», которое обычно исполняет обряды и просит о милости, попросту исчезало, растворяясь в величии переживаемого момента.

 

Древние тантрические тексты гласят, что по-настоящему поклоняться Шиве может лишь тот, кто сам стал Шивой. Шри Рамакришна воплотил эту метафору в жизнь буквально. Его неспособность совершить внешний ритуал была не отказом от Бога, а предельной формой слияния с Ним, когда молитва превращается из действия в само бытие.

 

В далёкой бенгальской деревне, где время текло медленно, родился мальчик, которому суждено было стать одним из самых удивительных учеников Рамакришны. Его звали Рахтурам, но позже мир узнал его как Свами Адбхутананду, или Лату Махараджа.

 

С первых дней жизни судьба словно испытывала его на прочность. Он появился на свет в семье из низкой касты. Каждое утро начиналось с тяжёлого труда: нужно было помочь по хозяйству, собрать хворост, присмотреть за скотом. Школа оставалась недоступной мечтой — детям из «низких» каст путь к знаниям был закрыт. Вместо учебников Рахтурам изучал язык природы: наблюдал, как восходит солнце, как ветер колышет рисовые поля, как птицы возвращаются в гнёзда с наступлением сумерек. В этих простых вещах он рано начал ощущать присутствие чего‑то большего — той безмолвной силы, которую позже назовёт Божественным.

 

Жизнь его была полна унижений и ограничений. Малейшая оплошность — случайное прикосновение к человеку из «высшей» касты — могла обернуться изгнанием или побоями. Но в их скромном доме всегда теплилась вера. Мать шептала молитвы перед крошечным алтарём, отец рассказывал истории о святых, которые преодолевали земные ограничения. Эти рассказы стали для мальчика первым окном в мир духовности, где не было места кастовым предрассудкам.

 

Однажды, когда Рахтураму было около пятнадцати лет, судьба привела его в дом преданного последователя Рамакришны. Там он впервые услышал о странном святом из Дакшинешвара, который говорил, что Бог живёт во всех людях — независимо от касты, происхождения или положения в обществе. Эти слова пронзили юношу насквозь. Если Бог во всех, значит, и в нём тоже?

 

Собрав всю смелость, он отправился в Дакшинешвар. Увидев Рамакришну, Рахтурам не осмелился подойти близко — страх перед собственной «нечистотой» сковывал его движения. Но Рамакришна сам подозвал юношу, взял за руку и произнёс с теплотой в голосе: «Ты такой же сын Бога, как и все. Не бойся».

 

Эти слова стали для Рахтурама новым рождением. Он остался при храме в качестве слуги, выполняя самую грязную работу: мыл полы, носил воду, чистил посуду. Но теперь он делал это не из страха или нужды, а как служение. В каждом движении, в каждом вздохе он искал присутствие Божественного.

 

Рамакришна видел в Лату (как он ласково называл юношу) редкую чистоту сердца. Несмотря на неграмотность, тот обладал удивительной интуицией: мог уловить суть сложных духовных бесед, просто находясь рядом, молча слушая. Учитель часто шутил: «Лату не знает букв, но знает Бога».

 

Он учил его простым вещам: наблюдать за дыханием, видеть Божественное в каждом человеке, превращать повседневную работу в молитву. Однажды Рамакришна попросил Лату прочитать вслух «Бхагавад‑гиту». Тот, не умея читать, взял книгу, закрыл глаза и начал рассказывать её содержание слово в слово. Ученики были поражены, а Рамакришна улыбнулся: «Вот что значит истинная милость Бога».

 

Даже став учеником Рамакришны, Лату не избавился от внешнего презрения. Некоторые посетители храма отказывались есть пищу, приготовленную «неприкасаемым», а брахманы возмущались его присутствием. Но он переносил это с кротостью, повторяя слова учителя: «Если ты видишь в человеке Бога, то не важно, кто он по касте».

 

Со временем его смирение и искренность растопили сердца даже самых строгих критиков. Люди начали приходить к нему за советом, замечая, что его простые слова несут необычайную силу. Они не были украшены учёными терминами или цитатами из священных текстов — но в них жила подлинная мудрость, рождённая из опыта и любви.

 

После смерти Рамакришны в 1886 году Лату принял монашеский обет, став Свами Адбхутанандой — «Удивительным блаженством». Он не писал книг и не произносил длинных проповедей. Его учение было в поступках: он делился едой с нищими, даже если у него оставалось лишь несколько зёрен риса; выслушивал страждущих, не требуя платы; напоминал, что истинное служение — это видеть Бога в каждом лице.

 

Свами Вивекананда, оценивая его духовный путь, однажды сказал: «Адбхутананда — величайшее чудо Рамакришны. Он доказал, что святость не зависит от касты или образования».

 

Свами Адбхутананда ушёл из этого мира в 1920 году, но его пример продолжает вдохновлять. Его жизнь стала живым свидетельством того, что:

 

кастовые ограничения — лишь иллюзия, ибо Бог не различает людей по происхождению;

духовность — не привилегия образованных, ведь чистое сердце важнее книжных знаний;

служение — это молитва, и даже мытьё полов может стать путём к просветлению, если делать это с любовью.

 

В истории Рамакришны Лату Махарадж остался символом того, что Божественное выбирает не по статусу, а по чистоте души. Его путь напоминает нам: самые глубокие истины часто раскрываются через тех, кого мир считает «маленькими».

 

В духовной практике Рамакришны переломным моментом стала Шодаши‑пуджа 1872 года, когда он поклонялся Сараде Деви. Это завершило его двенадцатилетнюю садхану: после обряда Рамакришна отказался от формальных ритуалов, символически «сдав» чётки и плоды практик к стопам Матери.

 

Но почитание Шодаши (Трипура Сундари) продолжалось прежде всего в праздновании полнолуний, значимых для тантрической традиции. Так, в Дол Пурниму (полнолуние Холи, день рождения Шри Чайтаньи) звучали киртаны, люди радостно обсыпали друг друга краской — для последователей это было продолжением божественной игры. В Коджагари Пурниму (осеннее полнолуние, ночь Лакшми) Рамакришна призывал учеников бодрствовать до рассвета: они медитировали или играли в кости, превращая ночное бдение в духовный опыт.

 

Хотя Шодаши‑пуджа более не повторялась, Рамакришна продолжал совершать Кумари‑пуджу — поклонение девственницам как земному проявлению Шодаши. Однажды в Бенаресе он увидел маленькую девочку и, впав в самадхи, стал кормить её сладостями, почитая как Мать. Позже Вивекананда возродил эту традицию в Белурматхе во время Дурга‑пуджи — она жива и сегодня, напоминая, что Божественная Мать пребывает в человеческом облике.

 

В годы обучения у Бхайрави Брахмани (1861–1863) Рамакришна освоил все 64 тантры, включая ритуалы, традиционно требующие участия женщины‑партнёра. Но он исполнял их, сохраняя сознание ребёнка, без физического соития. Для него любая женщина была проявлением Матери Шодаши. Известен случай, когда его привели в дом терпимости — вместо вожделения он узрел в женщинах Ананда‑майю (Блаженную Матерь), впал в самадхи и восклицал: «Ма! Ма!». Устыдившиеся женщины пали к его ногам — так в самых «нечистых» условиях свершилось спонтанное поклонение Богине.

 

Всякий, кто слышал об удивительнейшей жизни Рамакришны, чувствовал в своей душе, что Рамакришна был воплощением высшего идеала человечества.

 

Он появился на свет в глухом углу Бенгалии и там провёл своё раннее детство. Но в юности и в зрелом возрасте он жил близ Калькутты, столицы британской Индии, представляющей собою такой же космополитический город, как Лондон, Нью-Йорк и т.п. - центр культуры, утонченности и научного знания. И он позволял и давал возможность студентам и профессорам колледжей и университетов, светским женщинам и вообще образованным людям приходить в соприкосновение с лучезарным светом Божественной мудрости, сиявшей сквозь его полудетскую, нежную и мягкую фигуру.

 

Учёные и вообще интеллигентные люди всех классов общества со всех концов Индии стекались в то место, которое было освящено присутствием Бхагавана. Он был живым примером того духовного величия и Божественности, что проявлялись в таких великих воплощениях как Христос, Будда, Кришна, Рама, Чайтанья и другие Спасители мира. Нам известно множество скептиков и агностиков, которые никогда не верили в Христа, Будду или Кришну, как в Божественные воплощения и никогда не признавали и не принимали авторитет каких-либо писаний, но, наоборот, утверждали, что жизнеописания Христа и других Спасителей были только преувеличенными рассказами, основанными на фантазии их учеников, стремившихся возвести в Божеское достоинство своих вполне человеческих учителей. И даже такие скептики и неверующие люди, когда они сталкивались с Рамакришной и наблюдали его сверхчеловеческую жизнь, убеждались, что жизнеописание Христа, Будды, Кришны и других аватар были совершенно верны и истинны. И на тех же самых скептиков производила такое глубокое впечатление его личность, когда они видели проявление Божественных сил Рамакришны, что они распростёршись, брали прах с его ног и чувствовали, что он представляет собой живое олицетворение всех заповедей блаженства, воплощение Божества на земле и новое проявление Христа, Будды, Кришны и Чайтаньи в одной форме. Они засвидетельствовали в этом Божественном проявлении XIX века все особые качества и Божественные силы, некогда украшавшие чудесный характер каждой из этих великих личностей.

 

Не наблюдали ли мы с восхищением, когда последователи всех великих религий мира признавали в Шри Рамакришне их Божественный идеал? Не видели ли мы как квакеры и ортодоксальные христиане преклонялись и молились перед Ним, поклонялись Ему как Христу, когда Бхагаван входил в сверхсознательное общение с небесным Отцом, услышав святое имя Иисуса из Назарета? Мусульманские святые, что приходили повидаться с Ним, простирались у Его святых ног и признавали в Нём высший идеал ислама. Буддисты рассматривали Его как Самбудду, Озарённого. Последователи Чайтаньи, такие как Вайшнавчаран и другие, поклонялись Ему как второму пророку Надии, когда Бхагаван Шри Рамакришна занял алтарь, почтительно посвящённый Шри Чайтанье сотнями преданных вишнуитов, которые всегда простирались перед этим алтарём и молились их Господу Гауранге. Поклоняющиеся Кришне называли Его воплощением Кришны. Преданные Божественной Матери постигли, что Мать вселенной играет через Него; последователи Шивы провозглашали, что Бхагаван Шри Рамакришна был их живым Божеством; в то же время сикхи, преданные приверженцы гуру Нанака, считали Его своим святым учителем. Его последователи, видящие все эти силы, изумлялись Его величию и верили, что Его многогранная личность была живым примером и конечным осуществлением всех предыдущих аватар и Божественных проявлений. А истинность этого вновь и вновь проверялась и подтверждалась его делами так же, как и Его собственными словами: «Тот, Кто был Кришной, Рамой, Христом, Буддой, Чайтаньей сейчас стал Рамакришной». Бхагаван всегда осознавал эту истину и высказывал её, как своим любимым ученикам, так и всему миру.

 

Божественная личность Бхагавана на самом деле имела так же много сторон, как его великая миссия. Эта миссия заключалась в том, чтобы показать основное единство, лежащее под всем видимым разнообразием религий, и установить универсальную религию, частичным выражением которой являются все отдельные вероучения. Бхагаван провёл свою жизнь, олицетворяя свою миссию. Большую часть своей жизни он провёл, практикуя различные методы йоги. Он прошёл через все мельчайшие детали религиозного поклонения и богослужения, предписываемые вероучениями различных народов и исполняемые последователями всех религий, верований и сект мира. Он принадлежал, таким образом, одновременно ко всем религиям, вероисповеданиям и сектам мира. Его цель заключалась в том, чтобы, исполняя обряды всех религий, проверять собственным опытом, имеют ли они реальную ценность, то есть ведут ли по пути к совершенству - и поэтому он не жалел времени на выполнение обрядов и служении.

 

Свами Абхедананда

Введение в «Провозвестие Рамакришны» 

 

В лекции «Религия индусов» Свами Абхедананда раскрывает удивительный диалог между христианством и индуизмом — диалог, в котором не происходит отрицания, но совершается глубокое переосмысление. Автор показывает: индуист не отвергает Христа, а воспринимает Его учение сквозь призму тысячелетней традиции, где истина раскрывается не как догма, а как живой опыт единения с Абсолютом.

 

Свами Абхедананда подчёркивает, что суть учения Христа для индуиста заключена не в исторической достоверности событий, а в возможности достижения особого духовного состояния — того, что он называет «Христовым». Это состояние, по его мысли, характеризуется исчезновением двойственности восприятия, разрушением барьеров обособленного «я» и полным слиянием сознания с универсальным Духом. В нём человек перестаёт ощущать себя отделённым от Божественного и переживает непосредственное единство с Источником всего сущего.

 

Ключевой для понимания позиции автора становится цитата из Ригведы: «То, что существует, — едино; мудрые называют Его разными именами» (I, 164, 46). Она задаёт тон всему рассуждению: индуизм видит в Христе не исключительного посредника, а одного из великих учителей, указавших путь к единству с Божественным. Свами Абхедананда настаивает, что религия индусов не ограничена какой‑либо книгой или существованием конкретного лица — истина раскрывается через личный духовный опыт.

 

Автор проводит параллели между христианским пониманием «Христова состояния» и фундаментальными концепциями индуизма — мокшей (освобождением), учением об Атман‑Брахмане (тождестве индивидуальной души и Абсолюта) и гйана‑йогой (путём знания). Он обращает внимание на удивительное созвучие между словами Кришны в «Бхагавад‑гите» («Тот, кто видит Меня во всех существах и всё — во Мне, тот не отделён от Меня, и я не отделён от него», глава 6, стих 29) и словами Христа («Я в Отце, и Отец во Мне», Ин. 14:10–11).

 

Свами Абхедананда объясняет, почему индуисты не нуждаются в посреднике между человеком и Богом. В индуистской традиции утверждается возможность прямого переживания Божественного через медитацию, самоисследование и служение. Каждый человек, согласно этому взгляду, изначально обладает божественной природой, а любовь и сострадание являются естественными проявлениями пробуждённого сознания, а не следствием страха перед наказанием. Потому индуизм отвергает идею первородного греха, требующего искупления, концепцию посредничества и доктрину исключительности какого‑либо одного пути к истине.

 

Важнейший тезис автора заключается в признании многообразия путей к Божественному. Индуизм принимает различные способы духовного поиска — через любовь (бхакти), знание (гйана), действие (карма‑йога) и психофизические практики (раджа‑йога). Иисус Христос воспринимается как один из великих учителей, но не единственный. Его учение ценится за призыв к бескорыстной любви, акцент на внутренней чистоте и провозглашение равенства всех перед Божественным.

 

Свами Абхедананда использует яркую метафору, говоря, что религия индусов, «подобно небу над головой, охватывает духовную атмосферу всех народов и всех стран». Это подчёркивает универсальную природу истины, которая не принадлежит одной традиции, а пронизывает всё мироздание.

 

В завершение автор утверждает, что индуист принимает Христа как учителя, чьи слова и жизнь указывают путь к божественному, но отвергает любые попытки ограничить истину рамками одной традиции или догмы. Свами Абхедананда заключает, что религия веданты превосходит другие по древности, величию, возвышенности, философской глубине и, превыше всего, по концепции Бога — не как внекосмического Творца, а как всепроникающей, всемогущей, всеведущей и всемилостивой реальности, пребывающей внутри природы и каждого живого существа. В этом видении заключается суть диалога между Востоком и Западом — не противостояние, а взаимное обогащение на пути к высшей истине.

 

https://estudantedavedanta.net/Why_hindu_Abhedananda.pdf

 

В житиях святых, особенно в их современных пересказах, нередко сглаживают острые углы, подгоняя образ под современное западное представление о святости. Однако если погрузиться в живую ткань бенгальской жизни XIX века и традиции садху, картина обретает неожиданные оттенки.

 

Обратившись не только к каноническому «Провозвестию Рамакришны» (причём не к сокращённым переводам, а к оригиналу), но и к независимым свидетельствам — воспоминаниям современников, не входивших в ближний круг ордена, — можно разглядеть непривычную грань духовной практики: роль табака и курения в окружении Рамакришны.

 

В Бенгалии того времени кальян (хука) вовсе не считался пороком — напротив, он был естественной частью мужской социализации. Для странствующих садху курение табака (а порой и ганджи — конопли, хотя сам Рамакришна от одурманивающих веществ отказался) имело не только практический, но и глубокий символический смысл. Оно помогало переносить голод и холод в долгих странствиях, поддерживало концентрацию ума и становилось ритуалом братства: передача трубки по кругу стирала кастовые границы. Рамакришна и его ученики курили именно табак, чаще всего приготовленный со специями и патокой для кальяна.

 

Для самого Шри Рамакришны курение порой становилось своеобразным «якорем», помогавшим вернуться из глубин духовного опыта в повседневное сознание. Он нередко погружался в самадхи — состояние полного слияния с Абсолютом, из которого непросто вернуться в тело. Чтобы оставаться в миру и продолжать учить учеников, ему нужно было сохранять «маленькое желание» (авидья‑леша). В «Провозвестии» встречаются эпизоды, когда, выходя из глубокого транса, он бормотал: «Я попью воды» или «Я покурю». Это не было проявлением физической тяги — скорее сознательным цеплянием за простейшее земное желание, позволявшим уму «спуститься» с высот Брахмана к обыденному сознанию. Однажды, охваченный экстазом, он не мог найти свою трубку. Ученики протянули её, но руки не слушались. Ему пришлось собрать волю в кулак, чтобы просто взять мундштук, — и это действие «заземлило» его обратно в тело.

 

Свами Вивекананда (в миру Нарендранатх) курил с увлечением — любил и сигары, и кальян. Для него это стало не просто обычаем, но и выразительным жестом, полным социального и философского смысла. В доме его отца была особая комната для гостей с несколькими кальянами — по одному для каждой касты (брахманов, кайястха, мусульман и др.). Юный Нарен, желая проверить границы дозволенного, попробовал табак из каждой трубки. Когда отец застал его, Нарен спокойно ответил: «Я проверяю, не отвалится ли у меня нос, если я нарушу кастовый запрет». Рамакришна, узнав об этом, восхитился его свободой от предрассудков. Позже, став лидером круга учеников, Нарен превратил совместное курение одной трубки (чилума) в ритуал единства: он заставлял брахманов курить после людей низших каст, ломая их высокомерие и кастовые перегородки.

 

Ракхал (впоследствии Свами Брахмананда) считался «духовным сыном» Рамакришны. В индийской традиции сын не курит при отце — из уважения. В начале Ракхал прятал кальян, когда входил Рамакришна. Но Учитель, видя его смущение, часто сам просил: «О, ты куришь? Дай мне тоже затянуться». Так он показывал, что их связь выше мирских условностей «отцов и детей» — они едины в духе. В поздние годы, уже будучи первым президентом Миссии, Брахмананда часто курил кальян во время бесед. Ученики замечали: в клубах дыма он нередко погружался в глубокую медитацию. Для него курение стало способом скрыть высокую духовную вибрацию от тех, кто ещё не был готов её воспринять, — чтобы казаться «обычным».

 

Если выйти за рамки отредактированных пуританских версий и обратиться к мемуарам (например, к воспоминаниям Бхайрава Чандры или к ранним бенгальским изданиям записей учеников), проступают любопытные штрихи. В среде садху Варанаси и Таракешвара курение ганджи было обычной практикой — особенно у шиваитских аскетов. Рамакришна пробовал её в период тантрических садхан (под руководством Бхайрави Брахмани) как часть ритуала, но позже отказался, заявив, что «опьянение Богом» должно быть естественным, без стимуляторов. При этом он не осуждал бродячих садху за их обычай.

 

Однажды Рамакришна пришёл к известному святому, курившему ганджу. Он попросил затянуться, чтобы установить контакт, но тот отказал, сочтя Рамакришну «городским барином». Рамакришна настоял — и акт совместного курения мгновенно ввёл его в экстаз, чем потряс садху.

 

Так, за привычным образом святого проступает живая ткань времени и традиции — где курение становилось и якорем для возвращения в тело, и инструментом братства, и дерзким вызовом кастовым предрассудкам.

 

В последних главах «Провозвестия Рамакришны» (глава «Последние дни в Кассипуре») запечатлён пронзительный момент, где телесная мука Учителя — рак горла лишил его возможности глотать — встречается с безграничным духовным прозрением.

 

Ученики, среди которых был и юный Нарендра (будущий Свами Вивекананда), не в силах смотреть на страдания Рамакришны, умоляли его обратиться к Божественной Матери с просьбой об исцелении — хотя бы для того, чтобы он смог принять немного пищи. Тронутый их искренней скорбью, Учитель согласился.

 

Спустя несколько часов он подозвал учеников и рассказал о своём диалоге с Матерью:

 

«Я сказал Ей: „Мать, я так страдаю, я совсем не могу ничего проглотить из‑за этой язвы в горле. Пожалуйста, сделай так, чтобы я мог съесть хоть немного риса“.

 

Но Мать указала мне на всех вас и сказала: „Что? Ты и так ешь через все эти рты! Разве тебе этого мало?“

 

Мне стало так стыдно, что я не смог больше вымолвить ни слова».

 

Затем, глядя на сад, на деревья и цветы, на людей вокруг, Рамакришна произнёс с непреложным убеждением:

 

«Знаете, что я вижу? Я вижу, что всё стало Единым. Этот сад, деревья, цветы, люди и животные — всё это сделано как бы из воска. Это одна и та же субстанция, принявшая разные формы. Я вижу, что это Сам Бог стал всем этим.

 

Люди и звери — это лишь движущиеся каркасы, обтянутые кожей, но внутри них — Он. Это Он двигает их головами и руками. Поэтому я не могу сердиться ни на кого, даже на тех, кто причиняет мне боль. Я вижу, что это тоже Он».

 

В этих словах — не размышление, а живое видение: мир перестаёт быть множеством отдельных существ и предметов, раскрываясь как единое Божественное присутствие. Даже в разгар физической боли Рамакришна остаётся верен этому прозрению: за всякой формой — Тот, Кого он зовёт Матерью и Богом.

 

Свами Тригунатитананда (в миру — Сарада Прасанна Митра) — один из самых героических и аскетичных учеников Шри Рамакришны. Его жизнь — образец железной дисциплины и служения, а его гибель — первое и, пожалуй, самое трагическое мученичество в истории Ордена Рамакришны.

 

Прежде чем говорить о смерти, важно осмыслить, кого потерял мир. Свами Тригунатита снискал славу человека невероятного трудолюбия. Он стал первым редактором журнала «Удбодхан», отдавая работе все силы и порой проводя за ней целые сутки напролёт.

 

В 1902 году по просьбе Свами Вивекананды он отправился в Сан‑Франциско (США), чтобы заменить там заболевшего Свами Туриянанду. В Америке он возвёл первый в западном мире индуистский храм (The Old Temple), который сохранился до наших дней.

 

Свами был строгим наставником, требовавшим от учеников полной самоотдачи. Но за внешней строгостью скрывалось бесконечно любящее сердце.

 

Трагедия 27 декабря 1914 года. То было воскресное утро, спустя два дня после Рождества. В «Индуистском храме» на Вебстер‑стрит собралась паства на воскресную лекцию. Свами Тригунатита стоял за кафедрой, готовясь начать проповедь. Тема его выступления была посвящена служению и божественной любви.

 

В аудитории находился молодой человек по имени Варада (в миру — Луис; индийское имя ему дал сам Свами). Варада некогда был учеником Свами, но страдал тяжёлым психическим расстройством. В прошлом Свами много помогал ему, однако из‑за нестабильного состояния и агрессивного поведения Варады был вынужден отстранить его от занятий в близком кругу. Варада воспринял это как отвержение и затаил безумную обиду.

 

В разгар службы Варада подошёл к возвышению, где стоял Свами. В руках он держал шляпную коробку. Внезапно он зажёг фитиль и метнул коробку прямо в кафедру. Раздался оглушительный взрыв: внутри находилась самодельная бомба, начинённая динамитом и гвоздями.

 

Взрыв был такой силы, что выбил окна в здании. Комната наполнилась густым дымом, криками и хаосом. Сам Варада погиб на месте — взрыв разорвал его тело. Свами Тригунатита принял на себя основной удар, заслонив собой аудиторию. Взрывная волна отбросила его, а кафедра разлетелась в щепки.

 

Самое поразительное началось сразу после взрыва. Свами получил страшные ранения: ноги были раздроблены, тело изрешечено осколками и гвоздями, одежда дымилась. Однако, когда ученики в ужасе подбежали к нему, он оставался в полном сознании.

 

Его первыми словами, когда его выносили из разрушенного зала, стали не стоны боли и не проклятия. Он спросил: «Где Варада? Бедный парень, он не ушибся?»

 

Ученики были потрясены: человек, только что взорвавший его, по‑прежнему оставался главной заботой Свами. Когда ему сообщили, что Варада погиб, лицо Свами омрачилось глубокой скорбью.

 

Позже, уже в больнице, когда полиция и прокурор пытались получить от него показания для протокола (дело об убийстве/покушении), Свами Тригунатита категорически отказался выдвигать обвинения. Он произнёс: «Я не держу на него зла. Он был болен. Я прощаю его».

 

Свами прожил ещё две недели — дни нечеловеческих физических страданий. Врачи пытались спасти его ноги, проводили операции, извлекая осколки. Однако инфекция (гангрена) начала распространяться, и медицина того времени (ещё до открытия антибиотиков) оказалась бессильна.

 

Несмотря на адскую боль, Свами демонстрировал состояние, которое врачи называли медицинским чудом, а ученики — силой йоги. Он часто отказывался от обезболивающих, чтобы сохранять ясность сознания. Шутил с медсёстрами и утешал плачущих учеников, дежуривших у его постели. Говорил: «Тело страдает, но Я — это не тело. Мой ум спокоен».

 

Задолго до трагедии Свами Тригунатита намекал на свой скорый уход. Он нередко говорил, что его тело «слишком жёсткое» для тонких вибраций Запада и что оно неизбежно сломается.

 

В день взрыва он надел особое оранжевое одеяние и перед лекцией сказал одному из учеников загадочную фразу о том, что его работа здесь закончена.

 

Смерть 10 января 1915 года. К 9 января состояние Свами стало критическим: яд проник в кровь. Врачи сообщили, что надежды нет. Свами Тригунатита воспринял эту весть с полным спокойствием. 10 января, в день рождения Свами Вивекананды (по лунному календарю того года), Свами Тригунатита покинул тело. Перед смертью он несколько раз произнёс: «Мать, Мать…»

 

Смерть Свами Тригунатиты стала глубоким потрясением для Братства. Сарада Деви (Святая Мать), узнав о случившемся в Индии, была глубоко опечалена и сказала, что он был «истинным подвижником».

 

Его гибель почитается как высший акт титикши (терпения) и кшамы (прощения). Свами буквально воплотил учение Христа и Рамакришны: умирая от рук убийцы, он больше беспокоился о душе преступника, нежели о собственной жизни.

 

Прах Свами Тригунатиты покоится на кладбище в Сакраменто (Калифорния) рядом со Свами Вивеканандой (часть праха Свамиджи была привезена туда) и другими великими душами Ордена. Его жизнь стала живым доказательством того, что дух йога невозможно сломить даже динамитом.

 

Остается фактом, что те нации, которые едят животную пищу, всегда, как правило, заметно храбрее, решительнее и интеллектуальнее. Те нации, которые употребляют животную пищу, также утверждают: только тогда, когда в индийское небо поднимается дым от жертвоприношений, когда употребляется в пищу мясо животных, приносимых в жертву, среди индусов рождаются великие религиозные гении и интеллектуальные гиганты. Со времени же вовлечения индусов в вегетарианство бабаджи среди них не родился ни один оригинально мыслящий и великий человек. Принимая во внимание эту точку зрения, употребляющие мясо в нашей стране боятся отказаться от этой привычки. В рядах общества Арья Самадж по этому вопросу возникло значительное расхождение во мнениях, и в рамках этой организации назревает конфликт - одна часть утверждает, что животная пища абсолютно необходима, другая же отрицает это, считая, что эта привычка чрезвычайно вредна и неоправданна.

 

Подобным образом продолжаются дискуссии, состоящие из взаимных нападок, порождающие взаимные обвинения, споры и стычки. После тщательного изучения всех аспектов этой проблемы, оставив в стороне присущий этому деликатному вопросу о пище фанатизм, я должен сказать, что пришел к убеждению: индусы в конечном счете правы - я имею в виду предписания индусских шастр, устанавливающие правило, согласно которому пища, так же как и многие другие вещи, должна быть разной у людей, различных по своему рождению и профессии. Этот вывод представляется вполне обоснованным. Но сегодняшние индусы не следуют своим шастрам, равно как не слушают того, чему учат их великие ачарьи.

 

Есть мясо, безусловно, варварство, и растительная пища, несомненно, чище - кто возьмется это отрицать? Но только для того человека подходит строго вегетарианская диета, чьей единственной целью в жизни является чисто духовное существование. Тот же, кто вынужден прилагать немалые усилия к тому, чтобы провести ладью своей жизни через постоянную борьбу между жизнью и смертью и всевозможные превратности судьбы, должен обязательно есть мясо. До тех пор, пока в человеческом обществе зло торжествует над добром, животная пища необходима, иначе слабый будет неизбежно сокрушен и останется под пятой сильного. Вряд ли имеет смысл приводить отдельные примеры положительного влияния вегетарианской пищи на отдельно взятого человека или группу людей - сравните одну нацию с другой и затем делайте выводы.

 

И среди вегетарианцев опять-таки нет согласия. Некоторые из них говорят, что рис, картофель, пшеница, ячмень, маис и другие содержащие крахмал продукты бесполезны. Более того, они выращены человеком и представляют собой источник всех заболеваний. Содержащая крахмал пища способствует накоплению сахара в организме и чрезвычайно вредна для здоровья. Даже лошади и коровы становятся слабыми и болезненными, если они содержатся взаперти и питаются только пшеницей и рисом; но они вновь обретают силу, если им позволяют свободно пастись на молодой траве лугов.

 

Свами Вивекананда

Восток и Запад

Пища и ее приготовление.

 

Во время своих странствий по Индии (период Паривраджака) Вивекананда много времени проводил с аскетами секты Удаси, аскетического ордена, основанного Шри Чандом, старшим сыном Гуру Нанака. Они не являются ортодоксальными сикхами-кхалса, но почитают «Гуру Грантх Сахиб» и следуют учению Нанака, сочетая его с аскезой веданты. Именно от них Вивекананда, вероятно, получил глубокое знание «Джапджи Сахиб» (священного гимна Гуру Нанака) и других текстов. Можно сказать, что он получил шикшу (наставления) и неформальное духовное посвящение в мудрость Гуру.

 

Вивекананда считал десятого Гуру сикхов, Гобинд Сингха, величайшим героем в истории Индии. Для него Гуру Гобинд Сингх был воплощением идеала, который он сам проповедовал: сочетание глубочайшей духовности (Сакши) и невероятной силы духа (Шакти).

 

Вивекананда часто со слезами на глазах повторял знаменитые строки Гуру Гобинд Сингха:

САВА ЛАКХ СЕ ЭК ЛАДАУН, ТАБХЕ ГОБИНД СИНГХ НАМ КАХАУН (Когда один сразится с сотней тысяч и победит — тогда я назовусь Гобинд Сингхом).

 

Вивекананда часто приводил в пример то, как Гуру пожертвовал всеми своими сыновьями ради защиты Дхармы, и при этом его сердце оставалось спокойным, утвержденным в Боге.

 

Когда Вивекананда вернулся из Америки, он произнес в Лахоре (тогдашней столице Пенджаба) одну из своих самых пламенных речей, полностью посвященную сикхизму (1897). Он назвал Гуру Нанака «кротким и нежным Мессией», проповедовавшим любовь. Гуру Гобинда Сингха он назвал «Львом Пенджаба» и призвал индийцев следовать его примеру мужества.

 

В узком кругу своих учеников в Белурматхе Вивекананда часто пел сикхские бхаджаны. Один из его любимых гимнов, который он часто напевал в состоянии экстаза, начинался словами: НА КИЧУ ХАМАРЕ... («Ничего моего нет здесь, о Господь, всё Твое»).

 

Он часто повторял мантру ВАХЕГУРУ и говорил о ней с величайшим почтением.

 

Существует малоизвестный факт: когда Вивекананда создавал свой монашеский орден, он вдохновлялся структурой сикхского братства. Концепция Гуру Гобинда Сингха о «Пандж Пьяре» (Пяти Любимых), которые были готовы отдать головы за Гуру, сильно повлияла на Вивекананду. Он хотел создать группу таких же самоотверженных монахов, готовых умереть ради служения человечеству.

 

Вивекананда видел в учении Гуру не отдельную религию, а героическое и социальное воплощение Веданты — религию, которая не убегает от мира, а сражается за правду со стальным мечом и мечом знания.

 

«Скажите каждому мужчине, скажите каждой женщине, каждому ребенку, скажите каждому, независимо от касты, класса, национальности, скажите — каждая душа Божественна. И пусть каждый повторяет, как молитву: Я — Великая Бессмертная Душа, Я — Он, я — Он. Призывайте каждую душу. Проснитесь, проснитесь, проснитесь. Пробудитесь от этого гипноза слабости. Никто в действительности не слаб. Душа бесконечно могуча и несокрушима. Вставайте и светите! Бога в душе вашей иного нет, кроме человека!»

 

«Нам нужна религия, формирующая человека. Нам нужно образование, формирующее человека, нам нужны теории, формирующие  человека.   Истинно,   все   что  делает   вас  слабым — физически,  интеллектуально  и  духовно — нужно  воспринимать, как яд. В этом нет жизни, это не может быть истиной. Истина — сила, Истина — чистота, Истина — знание. Истина должна укреплять, очищать, просвещать. Истина должна делать человека свободным. Отбросьте мистицизм, ослабляющий вас, и будьте сильными. Самая Великая Истина — проста, проста, как жизнь. Мой план заключается в том, чтобы создать в Индии институт молодых людей, посвятивших себя Истине, чистых, жертвенных, сильных, работающих для Индии. Людей, преданных ей, людей, деятельно любящих ее,— вот в чем  нуждается  Индия.  Сынов — сильных, чистых, верящих, искренних до конца,— вот чего жаждет она. Сотня таких людей способна совершить революцию Духа в Индии. Нет ничего в мире могущественнее чистоты, ни одно препятствие не устоит перед чистотой.  Каждый должен пройти к Богу через  чистоту и  самоотверженность,  через служение людям — и нет другого пути. Чистота и воля непобедимы». «Если хотите служить Богу — служите человеку. Какого еще Бога хотите вы найти? Зачем искать Его далеко, если Он распростерт вокруг? Оглянитесь, и содрогнется душа ваша от восторга  перед Ним, простертым  в окружающих  вас  бедных,  голодных,  обездоленных! Это Он, ваш Бог, смотрит на вас тысячами глаз ваших братьев, это Он, ваш Бог, протягивает руку к вам миллионами натруженных  рук  ваших  соотечественников.   Бог  во   всем,   все,   что окружает вас — Бог. Бог в людях, и в животных, и в каждом трепещущем лепестке, и  в каждой дрожащей  росинке.  И  прежде всего для нас Бог — в наших обездоленных соотечественниках». Эти огненные слова падали на взрыхленную почву народной души. Душа Индии вибрировала и наполнялась энергией, поднимаясь   навстречу   призыву   Вивекананды.   Индия   расправляла крылья   своей   Великой  Души   и   наполнялась   возможностями.

 

Свами Никхилананда

ВИВЕКАНАНДА

 

В Бенгалии Сарасвати Пуджа (Васант Панчами) — один из самых любимых праздников, особенно в среде учеников, студентов и людей искусства. В этот день принято поклоняться книгам, музыкальным инструментам и перьям для письма, а богиню Сарасвати почитают как воплощение знания и искусств. Шри Рамакришна и его ученики, несомненно, отмечали этот день, и с ним связано несколько глубоких историй и принципов Учителя.

 

Самая известная история, связанная с Сарасвати, произошла, когда у Рамакришны было видение Богини. Это видение кардинально отличалось от Её привычных изображений. Однажды в состоянии самадхи он увидел Богиню Сарасвати. Она предстала перед ним невероятно прекрасной, играющей на вине (струнном инструменте). Но Рамакришна заметил удивительную деталь, о которой позже рассказал ученикам: «Я увидел Сарасвати. Она была прекрасна, но у Нее не было женских половых признаков. Это показало мне, что Истинное Знание (Гйана) и Искусство абсолютно чисты; в них нет ни капли вожделения или чувственной страсти».

 

Для последователей Рамакришны этот праздник имеет двойное значение, потому что Учитель прямо отождествлял свою супругу, Шри Сараду Деви, с Богиней Сарасвати. Когда один из учеников спросил о сущности Святой Матери, Рамакришна сказал: «Она — Сарасвати. Она пришла в этот мир, чтобы дать людям знание (Гйана). У нее нет внешней красоты, как у Лакшми, или пугающей силы, как у Кали, потому что Она скрыла свою красоту, чтобы люди не желали её тела, а стремились к ее мудрости».

 

Рамакришна, хотя и утверждал, что «книжное знание» (грантха) часто становится «узлом» (грантхи), мешающим познать Бога, относился к священным текстам с величайшим благоговением. В день Сарасвати Пуджи в Бенгалии существует традиция не читать и не писать, а предлагать книги и письменные принадлежности Богине. Рамакришна соблюдал этот обычай. Он украшал цветами и сандаловой пастой «Рамаяну», «Махабхарату» и «Бхагаватам», которые хранились в его комнате.

 

Он кланялся этим книгам, говоря, что Писание (Бхагавата) и Господь (Бхагаван) — суть одно.

 

Рамакришна любил рассказывать историю в контексте этого праздника, напоминая, что внешнее поклонение бесполезно без внутреннего понимания.

 

«Один человек поклонялся Сарасвати, чтобы обрести знание. Богиня явилась ему, но он был занят тем, что раскладывал книги для ритуала. Он сказал: "Подожди, Мать, я сначала закончу церемонию". Рамакришна смеялся, рассказывая это: мы часто так заняты ритуалами (пуджей), что не замечаем само Знание, когда оно стоит прямо перед нами».

 

 

Шри Рамакришна не любил сложные, заученные санскритские формулы. Его мантры рождались спонтанно, на родном бенгальском языке, но обладали силой ведических откровений. Он использовал  краткие, но ёмкие формулы (своего рода махавакьи или великие изречения) для того, чтобы мгновенно настраивать свой ум на нужную волну. Они не являются классическими биджа-мантрами, а представляют собой квинтэссенцию его духовного опыта.

 

1. Эту фразу Рамакришна произнес 1 января 1886 года («День Кальпатару»), войдя в экстатическое состояние и благословляя собравшихся учеников. Это не просто пожелание, а передача духовной силы (шактипат).

তোমাদের চৈতন্য হোক

तोमादेर चैतन्य होक

Томаде́р Чайта́нья Хок

 «Да пробудится ваше сознание!» (или «Да обретете вы просветление!»).

 

2. Эту формулу Рамакришна повторял в начале своей садханы, сидя на берегу Ганги. Он брал в одну руку монеты (рупии), а в другую — ком земли. Повторяя эту мантру, он пытался внушить уму, что ценность денег и глины одинакова, так как ни то, ни другое не помогает познать Бога, после чего выбрасывал и то, и другое в реку.

টাকা মাটি, মাটি টাকা

टाका माटी, माटी टाका

Та́ка ма́ти, ма́ти та́ка

 «Деньги — это глина, глина — это деньги».

 

3. Однажды, выйдя из самадхи, Рамакришна произнес эту фразу, которая позже стала фундаментом учения Свами Вивекананды (служение человеку как Богу). Он отверг идею «сострадания» к людям, заменив её «служением».

যত্র জীব তত্র শিব

यत्र जीव तत्र शिव

Йа́тра джиб, та́тра Шиб (бенгальское произношение «в» как «б»)

Перевод: «Где живое существо, там Шива» (или «Каждое живое существо есть Шива»).

 

4. Рамакришна постоянно повторял это, чтобы примирить последователей Веданты (поклоняющихся безличному Брахману) и Тантры (поклоняющихся Шакти/Кали).

যিনি ব্রহ্ম তিনিই শক্তি

जिनी ब्रह्म, तिनीइ शक्ति

Джи́ни Бра́хма, ти́ни-и Ша́кти

Перевод: «Тот, кто есть Брахман, Тот же есть и Шакти». 

 

5. Рамакришна учил, что в наш век суровые аскезы невозможны, и главным подвижничеством становится правдивость.

সত্যই কলির তপস্যা

सत्यइ कलिर तपस्या

Ша́тья-и Коли́р тапо́шья (бенгальское «с» часто звучит как «ш», «a» как «о»)

 «Истина — вот аскеза Кали-юги».

 

6. Эту фразу он повторял бессчетное количество раз, отвечая на вопрос «Зачем мы здесь?».

ঈশ্বর লাভই উদ্দেশ্য

ईश्वर लाभइ उद्देश्य

И́шбор ла́бха-и удде́шо

 «Постижение Бога — единственная цель».

 

7. Эта формула примиряет три главных пути индуизма: Гьяну (путь знания), Йогу (путь медитации) и Бхакти (путь любви). 

ব্রহ্ম-আত্মা-ভগবান

ब्रह्म-आत्मा-भगवान

Брахмо-Атма-Бхогабан

«Брахман, есть также и Атман внутри нас, и Личный Бог, отвечающий на молитвы».

 

8. Эта мантра возвышает значение преданности и священных писаний. Рамакришна часто говорил, что следует с одинаковым почтением относиться к этим трем.

ভাগবত-ভক্ত-ভগবান

भागवत-भक्त-भगवान

Бхагобот-Бхокто-Бхогабан

«Священное писание = Истинный преданный = Сам Господь».

 

9. Это фундаментальная формула Тантры и основа философии Рамакришны. Рамакришна использовал  аналогии: «Огонь и его способность жечь нераздельны», «Молоко и его белизна — одно». Нельзя помыслить об одном без другого.

ব্রহ্ম-শক্তি, শক্তি-ব্রহ্ম

ब्रह्म-शक्ति, शक्ति-ब्रह्म

Брахмо-Шокти, Шокти-Брахмо

«Статический, неизменный аспект Реальности = Динамический, творческий аспект той же Реальности».

 

10. Этой формулой Рамакришна подтверждал авторитет всех основных священных текстов индуизма, указывая, что все они ведут к одной Истине.

বেদ-পুরাণ-তন্ত্র-গীতা-গায়ত্রী

वेद-पुराण-तन्त्र-गीता-गायत्री

Бед-Пуран-Тонтро-Гита-Гайотри

«Веды (древнейшее знание), Пураны (мифология и бхакти), Тантры (ритуалы и эзотерика), Гита (квинтэссенция путей) и Гаятри (самая священная ведическая мантра). Все они проявление единого Божественного Слова».

 

11. Мантра полной самоотдачи (Прапатти), кульминация пути Бхакти — полное предание себя на милость Божественной Матери.

শরণাগত, শরণাগত

शरणागत, शरणागत

Шоронагото, Шоронагото

«Шаранагата» означает «тот, кто пришел в поисках прибежища».

 

12. Противоположность формуле «Со-хам» («Я есть Он»). Рамакришна считал, что для Кали-юги путь «Со-хам» слишком опасен, так как может раздуть эго.

নাহম্-নাহম্, তুঁহু-তুঁহু 

नाहम्-नाहम्, तुहुँ-तुहुँ

Нахом-Нахом, Туху̃-Туху̃

«Не я (действую), не я (существую), но Ты, Ты, о Мать!».

 

13. Эта мантра логически вытекает из предыдущей и является практическим применением самоотдачи в действии. Этой мыслью Рамакришна снимал с себя бремя «деятеля». Если я просто инструмент в руке Бога, то я не несу ответственности за то, что сделано — будь то хорошее или плохое. Вся ответственность лежит на Матери. Это приносит мир и освобождение от кармы.

আমি যন্ত্র, তুমি যন্ত্রী

आमि यन्त्र, तुमि यन्त्री

Ами Йонтро, Туми Йонтри

«Я — машина. Ты — Механик (Оператор, Тот, кто управляет машиной)». 

 

Шри Рамакришна относился к тантрическим обрядам, особенно к ритуалу «Панчамакара» (5М), с характерной для него смесью глубокого уважения к их цели и осторожности по отношению к методам.

 

Ритуал 5М (Панчамакара) в Тантре включает использование пяти элементов, названия которых на санскрите начинаются на букву «М»:

 

Мадья (вино).

Мамса (мясо).

Матсья (рыба).

Мудра (поджаренные зерна).

Майтхуна (сексуальный союз).

 

«Вход через черный ход» Рамакришна признавал, что для некоторых душ (героического склада, вира-бхава) этот путь может быть действенным, так как он учит видеть Бога даже в самых грубых и чувственных аспектах бытия. Однако для большинства людей он считал этот путь гибельным.

 

«Это путь вхождения в дом через уборную», — говорил он. — «Зачем идти через грязь, если есть парадная дверь чистого бхакти (любви)?»

 

Он предупреждал, что удержать ум на Боге во время чувственных наслаждений (секса или опьянения) почти невозможно: «Многие пытались и пали. Это подобно танцу с горшком полным воды на голове — один неверный шаг, и всё потеряно».

 

Тем не менее, сам Рамакришна прошел этот путь до конца. В 1861 году в Дакшинешвар прибыла Бхайрави Брахмани — йогини и знаток Тантры. Она увидела в Рамакришне редчайший сосуд духовности и провела его через сложнейший курс обучения.

 

1. Сиденье из черепов (Панчамунди-асана) Для выполнения самых серьезных ритуалов Бхайрави соорудила два специальных алтаря для медитации (асаны):

 

Один под деревом бильва на севере храмового сада (считается местом пробуждения Шивы).

 

Второй в роще Панчавати. Основанием для этих сидений служили пять черепов (панчамунди): черепа шакала, змеи, собаки, обезьяны и человека. Сидя на этих страшных символах смерти в глухую ночь, Рамакришна преодолевал всякий страх и отвращение, утверждая, что всё во вселенной есть форма Матери.

 

2. Практика 64 Тантр Под руководством Бхайрави он прошел через 64 основные тантрические дисциплины. Удивительно то, что практики, на которые у обычных садхаков уходили годы, Рамакришна завершал за три дня. Ему стоило лишь начать ритуал, как он мгновенно погружался в Самадхи.

 

3. Ритуалы (5М) Самое интересное — как он справлялся с требованиями 5М, соблюдая обет полного целомудрия и отвращения к опьянению. Он перевел физические действия в духовную плоскость:

 

Вино (Мадья): Бхайрави приносила вино для вкушения. Рамакришна не мог его пить — его тело физически отторгало алкоголь. Ему было достаточно коснуться капли вина языком или просто вдохнуть его запах, чтобы мгновенно опьянеть от Божественной Любви. Он говорил: «Я пью вино радости Матери, от которого не бывает похмелья».

 

Мясо и Рыба (Мамса и Матсья): Будучи бенгальским брахманом, он мог употреблять рыбу, но в ритуале часто требовалось преодоление отвращения. Он выполнял ритуалы, предлагая эти элементы Матери, и видел в них проявление жизненной энергии, а не еду.

 

Сексуальный союз (Майтхуна): Это был самый сложный момент. Когда ритуал требовал присутствия женщины (Шакти), Бхайрави приводила в храм женщину (иногда даже из низкой касты или блудницу). Рамакришна садился перед ней и... поклонялся ей как проявлению Божественной Матери. Он говорил: «О Мать, Ты явилась передо мной в форме этой женщины». Вместо вожделения его охватывал детский восторг перед Матерью Вселенной, и он впадал в глубочайший транс. Женщина для него исчезала как объект плоти и становилась живым образом Божества.

 

Тантрическая садхана научила Рамакришну видеть, что всё свято. Он перестал делить мир на «чистое» и «нечистое». После этих практик он мог воспринимать алтарь Кали и обычную траву с одинаковым благоговением.

 

Для него Тантра стала инструментом окончательного утверждения в мысли: «Всё есть Брахман, всё есть Шакти». Но своим ученикам он советовал не играть с огнем, а обращаться к Матери с чистой любовью ребенка.

 

Среди созвездия душ, окружавших Шри Рамакришну в Дакшинешваре, одна звезда сияла светом ровным, спокойным и невероятно глубоким. Это был Ракхал Чандра Гхош, которого мир узнал как Свами Брахмананду, первого президента Обители и Миссии Рамакришны. Сам Учитель называл его своим «манаспутрой» — духовным сыном, рожденным не от плоти, а от божественной мысли.

 

Ракхал родился в 1863 году в богатой земледельческой семье недалеко от Калькутты. С детства его отличала странная для его возраста отрешенность; игры сверстников казались ему пресными, а взгляд часто обращался внутрь себя. Его отец, желая привязать сына к миру, женил его в юном возрасте на сестре другого будущего ученика Рамакришны. Но судьба имела иные планы.

 

Незадолго до появления Ракхала в Дакшинешваре Шри Рамакришне было видение. Он увидел божественного ребенка, играющего на цветке лотоса посреди Ганги, а затем этот же ребенок, сияющий и чистый, прильнул к его груди. Когда в 1881 году восемнадцатилетний Ракхал впервые ступил на храмовый двор, Учитель мгновенно узнал в нем того самого ребенка из видения.

 

Между ними возникла связь, не поддающаяся обычному описанию. Это были не просто отношения гуру и ученика, но глубочайшая, мистическая связь отца и сына. Рамакришна, обычно строгий в вопросах дисциплины, позволял Ракхалу то, что не дозволялось другим. Он кормил его из своих рук, баюкал его, как дитя, и оберегал его невероятно восприимчивый ум от малейшего дуновения мирской грубости. Учитель говорил, что ум Ракхала подобен мягкому маслу, которое легко принимает любую форму и так же легко тает от жара Божественной любви.

 

В золотые дни Дакшинешвара духовность Ракхала расцветала естественно, подобно цветку под лучами солнца. Он был постоянным спутником Нарендранатха (будущего Свами Вивекананды), составляя спокойный, интровертный контраст его бурной энергии.

 

Но после ухода Шри Рамакришны в 1886 году нежный «духовный сын» явил миру иную сторону своей натуры. Приняв монашество и имя Брахмананда (тот, чье блаженство — в Брахмане), он погрузился в пучину суровейшей аскезы. Он стал странствующим монахом, босым паломником, скитающимся по берегам Нармады, живущим подаянием и проводящим ночи в глубочайшем самадхи на ступенях гхатов Варанаси.

 

В эти годы он закалил свою душу, превратив мягкое масло своего ума в несокрушимый алмаз чистого сознания. Он мало говорил, его присутствие само по себе становилось безмолвной проповедью. Говорили, что когда он медитировал, атмосфера вокруг него становилась настолько плотной от духовных вибраций, что даже случайные прохожие чувствовали внезапный прилив покоя.

 

Когда Свами Вивекананда вернулся с Запада, чтобы основать Миссию Рамакришны, Брахмананда стал его надежнейшей опорой. Вивекананда был громогласным голосом движения, его динамической силой, Брахмананда же был его тихим центром, его якорем.

 

После преждевременной смерти Вивекананды в 1902 году бремя руководства молодым орденом легло на плечи Свами Брахмананды. Он управлял организацией  два десятилетия, до самой своей смерти в 1922 году. Его стиль руководства был уникален: он почти не отдавал прямых приказов, редко вмешивался в административные мелочи, но его интуитивная мудрость и колоссальная духовная сила направляли движение безошибочно.

 

Монахи называли его «Раджа Махарадж» не за властность, а за царственное спокойствие, с которым он встречал любые бури. Он учил, что внешняя деятельность Миссии — больницы, школы, помощь бедным — имеет смысл только тогда, когда она опирается на внутреннюю жизнь духа. Он был живым воплощением учения своего Учителя: сначала обретите Бога, а затем действуйте в мире.

 

Вся его жизнь была свидетельством того, что высочайшая духовная реализация не противоречит служению миру, а является его единственной прочной основой.

 

Его наставления всегда возвращали ученика к самому главному — к необходимости личного опыта и постоянной практике.

 

О необходимости постоянной бдительности он говорил так: «Необходимо всегда быть начеку. Майя, иллюзорная сила, хитра; она ждет малейшей бреши в нашей защите, чтобы проникнуть внутрь. Духовная жизнь — это постоянное бдение у ворот собственного ума, чтобы не впустить туда врагов: вожделение, гнев и жадность. Считать себя в безопасности до окончательной реализации — величайшее заблуждение».

 

О силе привычки и практике: «Невозможно изменить направление реки в одночасье. Ум течет по руслу старых привычек (самскар) на протяжении многих жизней. Требуется время и настойчивые усилия, чтобы прорыть новое русло, ведущее к Богу. Поэтому не отчаивайтесь, если ум блуждает; просто раз за разом, с терпением и любовью, возвращайте его к объекту медитации. Постоянство важнее интенсивности».

 

О Гуру и Боге: «Знай, что между истинным Гуру и Богом нет никакой разницы. Бог невидим, но Он принимает форму Гуру из сострадания к ищущему, чтобы взять его за руку и вести через тьму неведения. Преданность Гуру — это самый прямой путь к Богу».

 

О значении человеческого рождения: «Человеческое тело — это редчайший дар, это лодка, предназначенная для того, чтобы переплыть океан сансары. Использовать его только для еды, сна и чувственных удовольствий — значит разбить драгоценный сосуд, не воспользовавшись его содержимым».