БЕЛЛА АХМАДУЛИНА: ПРЕКРАСНЫЕ ЧЕРТЫ

«У нее были раскосые глаза сиамской кошки, снисходительно позволяющей себя гладить, но не допускающей посторонних в свои мысли, скрытые под мягкой, но непроницаемой шерстью, и голос соловья, который издавал колоратурное журчание изнутри нее».

«Она не была ни чистой, ни верной, ни жертвенной; дурное воспитание, алкоголизм, богема, развращающее влияние первого мужа, среда ли изуродовали ее личность, но ей хотелось быть другой, и она врала не мне, а себе, когда с пафосом уверяла меня в своей непорочности в отношении меня».

«Прекрасная незнакомка как бы впархивает в пространство зала. Она в соскальзывающей шубке, без шляпы, со снежинками на взъерошенных волосах. Проходя мимо, она мельком окидывает нас взглядом и так же мельком шлет нам рукой едва уловимый привет».

Мужчины Беллы Ахмадулиной – Евгений Евтушенко, Юрий Нагибин, Борис Мессерер – конечно же, подробно и красочно написали о ней. Но никому из них она не ответила тем же.

Только стихи 

Девочку назвали Изабеллой, испанским королевским именем; в юности она оценит выбор матери критично – «в Испании все-таки Изабель» – и сократит имя до лаконичного Белла. А родилась она в Москве 10 апреля 1937 года.

«Всего лишь апрель тридцать седьмого года, но вот этому крошечному существу (…) как будто что-то известно, что творится вокруг. И довольно долгое время в раннем, самом раннем начале детства меня осеняло какое-то чувство, что я знаю, несмотря на полное отсутствие возраста, что я знаю что-то, что и не надо знать и невозможно знать, и, в общем, что выжить – невозможно».

Детские воспоминания поэтессы скрупулезно записал и воспроизвел – с ее интонациями – в книге «Промельк Беллы» ее последний муж, художник Борис Мессерер.

Белла Ахатовна предполагала, что ее семью репрессии миновали потому, что брат ее бабушки по материнской линии считался соратником Ленина. Бабушка носила в девичестве итальянскую фамилию предков Стопани, была исключена из гимназии за революционные прокламации и тоже несколько раз видела Ленина; вспоминала она о нем, впрочем, с налетом скептицизма. Ее младшая дочь Надежда, мать Беллы, родилась на Донбассе, уже после революции.

Белла вспоминала, что мать называла отца Аркадием, хотя на самом деле его звали Ахат, и по его наущению маленькая дочь, подпрыгивая в кроватке, выкрикивала: «Я – татайка!» В Москву он приехал из Казани, работал в газете, но к моменту рождения дочери был исключен из партии и уволен с работы; Белла не делилась подробностями, а возможно, их и не знала, но считала, что мать в то время сумела каким-то образом спасти его от репрессий. В книге Евгения Евтушенко отец его любимой – уже «чиновник московской аэропортовской таможни», а мать – «переводчица КГБ в звании майора». Про место работы матери, которая знала несколько языков, включая японский, – «ну, переводчица и переводчица» – Белла в детстве не догадывалась.

Они жили в Москве на Старой площади, маленькую Беллу водили гулять в Александровский сад, затем отдали в детский садик, где ей совсем не нравилось. Ей было четыре года, когда началась война.

В эвакуацию Белла с бабушкой поехали поздно – девочку не выпускали, потому что она заболела корью. Поехали в Казань, к бабушке по отцовской линии, которая неласково приняла внучку, не говорившую по-татарски. Отец был на фронте, мать – переводчицей «на какой-то службе», откуда ее отпустили только по телеграмме: «Беллочка умирает».

«Я продолжала этим заниматься с большим каким-то почти облегчением, потому что, в общем, эта вся тяжелая жизнь, которой немного пришлось испытать: неприятности детского сада, бомбоубежище, бомбежки, зарево над Москвой, ахнувшая прямо рядом бомба – все это где-то было совершенно вдали, неважно. Нет ничего, только такая прозрачность и какая-то безгрешность существования. Но, может быть, это и было то время, когда я была безгрешна».

Девочку, умиравшую от голодной дизентерии, спасли, а в сорок четвертом снова привезли в Москву. Здесь она пошла в школу, куда после первого дня категорически отказывалась ходить, а когда все-таки появлялась, то лишь укрепляла в учителях образ трудного и «неодаренного» ребенка. Белла, с трагическим и неординарным мироощущением, в сорок пятом году на уроке рисования изобразила День победы в виде разноцветной бесформенности, всеми карандашами из коробки. Учитель рисования ее понял – и поставил пять с плюсом. «И вот с этой огромной пять с плюсом тогда, после всех этих моих школьных приключений, начался некоторый вообще перелом в моей жизни».

К старшим классам Белла стала неформальным лидером в коллективе. Именно по ее инициативе весь класс отправился в РОНО заступаться за несправедливо уволенную учительницу. Инициатива в те годы каралась жестко: по словам Беллы, весь класс был исключен из школы.

Юная Белла посещала драматический и литературный кружки в Доме пионеров, блистала на сцене в роли Агафьи Тихоновны, а стихи, посвященные угнетенным неграм («Хижина дяди Тома» была одной из любимых книг), даже рискнула отправить в «Пионерскую правду». И всю жизнь с благодарностью помнила фамилию редактора Смирновой, ответившей ей с искренним пониманием: «Милая девочка, я вижу, что ты очень страдаешь за всех, кто страдает. (…) Да, надо жалеть, конечно, особенно каких-то отдаленных и беззащитных, но, может быть, ты посмотришь вокруг себя и увидишь то, что тебе ближе».

Давая интервью на склоне лет, Белла Ахатовна с грустью пошутила, что готова снова писать стихи о неграх: «Теперь, когда в России людей с темным цветом кожи обижают».

По окончании школы, слегка не дотянув до серебряной медали, Белла по настоянию родителей отправилась поступать на факультет журналистики Московского университета. Но провалилась еще на собеседовании, честно признавшись, что никогда не держала в руках газеты «Правда».

Зато семнадцатилетней она окунулась в реальную журналистику, явившись в редакцию газеты «Метростроевец», куда ее взяли внештатным корреспондентом. От первого задания – огромной статьи об оранжерее на одной из станций метро – в газете осталось две строчки, но автора похвалили, хоть и очень смеялись…

http://persons-journal.com/journal/747/953

Мир состоит из гор,
из неба и лесов,
мир-это только спор
двух детских голосов.