Во время торжественной свадебной церемонии принято выполнять множество обрядов. Многие из них уходят корнями в древние времена.

>>>

Но как сладок воздух тонкий,
Словно дамские духи,
И пропеть готовы звонко
Острых кирок петухи...

Юрий Галич. 

 На рижский причал по трапу сошел статный мужчина, в светлом костюме берлинского пошива и велюровой шляпе. Звали его теперь Юрий Галич. Галич – это в память о кровопролитных боях за этот город, что на западе Украины… В его единственном чемодане лежала смена белья и плотная пачка рукописей. 

 Галич – так он представился в редакции местной русской газеты «Сегодня». После короткой беседы его зачислили в штат редакции. Работы было много, и Галич работал не покладая рук. А параллельно читал лекции в военном училище по… теории верховой езды. Он был большим специалистом в конном деле, поэтому его приглашали и в училище офицерам лекции читать, и на ипподром в качестве судьи...

Отверженные

(Франция, 1995)

Режиссер К. Лелуш

Своеобразная экранизация знаменитого романа

В. Гюго.  

ПРИЗЫ

*1996: Премия «Сезар», Франция

*1996: Премия «Dallas-Fort Worth Film Critics Association», лучший иноязычный фильм

*1997: Премия «ALFS», London Critics Circle Film Awards, лучший иноязычный фильм года.

События перенесены из 19-го в 20-й век и охватывают время с 1901 по конец 1940-х годов. Главный герой большей части ленты – полуграмотный водитель грузовика, а в прошлом боксер -профессионал Анри Фортен спасает во время Второй мировой войны еврейскую семью Зиман (так в фильм входит образ евреев – «отверженных» ХХ века).При этом он вспоминает печальную судьбу своего отца – Жиля, посаженного в тюрьму в 1901 году по ложному обвинению в убийстве и погибшего там при попытке к бегству, а временами воображает себя героем своего любимого романа Жаном Вальжаном.

Недавно купила в память о Коле эти цикламены.

Начало здесь

В 1920 году выходит книга В. Нарбута «Плоть». Значительная её часть — это агитационная поэзия, лозунговые стихи-призывы, написанные на потребу войны, политики, злобы дня.
Стихи-однодневки. Нечто подобное тому, что писал Маяковский, когда наступал на горло своей песне. Эти стихи даже по внешнему рисунку напоминали стихи Маяковского.

Страна моя! Родина! Добряк-паровоз!
Квартир-экипажей и товаров обоз!
Отпихиваясь локтями, вертитесь, колёса,
быстрей, быстрей и многоголосо!

Это были искренние, честные стихи, Нарбут не кривил душой, не конъюнктурил, когда писал так, но позже он ни одно из них не включил в вою итоговую книгу, видимо, изменив отношение к такого рода поэзии. Но даже в этих стихах проступают черты его неординарности. Чего стоит, например, его стихотворение «1 мая», где в традиционную праздничность врывается трагическое звучание:

Знамёна кровью не горят.
И гаснет серп, и меркнет молот.
Идёт, кладёт за рядом ряд
скелетов человечьих голод.

Иллюстрация Г. Нарбута

«Плоть»

Его поэзия была большей частью грубо материальной, натуралистичной, нарочито заскорузлой, антимузыкальной, временами косноязычной. Но зато, как выразился один из критиков, «его картины были написаны не чахлой акварелью, а густым рембрандтовским маслом».
Нарбут брал самый грубый, антипоэтический материал, причём вовсе не старался его опоэтизировать, а наоборот, ещё более огрублял. Эстетика его творчества состояла именно в полном отрицании эстетики. (Это сближало его с Бодлером, взявшим, например, как материал для своего стихотворения, падаль («Цветы зла»).
Ошеломляющее впечатление на многих производило такое стихотворение из книги «Плоть», как «Предпасхальное», где детально описывается, как перед пасхой кабана и режут индюка к праздничному столу.

В сарае, рыхлой шкурой мха покрытом,
сверля глазком калмыцким мутный хлев,
над склизким, втоптанным в навоз корытом
кабан заносит шамкающий зев…

Того не ведая, что скоро казни
наступит срок и - загудит огонь
и, облизнувшись, жалами задразнит
снегов великопостных, хлябких, сонь;

того не ведая, они о плоти
пекутся, чтобы, жиром уснастив
тела, в слезящий студень позолоте
сиять меж тортов, вин, цукатных слив...

И кабану, уж вялому от сала,
забронированному тяжко им,
ужель весна, хоть смутно, подсказала,
что ждёт его холодный нож и дым?..

И вдруг — пронзительные, каким-то глубинным прозрением потрясающие строки:

Молчите, твари! И меня прикончит,
по рукоять вогнав клинок, тоска,
и будет выть и рыскать сукой гончей
душа моя ребенка-старичка.

Но, перед Вечностью свершая танец,
стопой едва касаясь колеса,
Фортуна скажет: «Вот — пасхальный агнец,
и кровь его — убойная роса»...

В этих ни на что не похожих, резких, как сталь клинка, стихах мы вдруг ощущаем глубокое отчаяние поэта, предчувствие его неизбежного конца.

Г. Нарбут. Иллюстрация к стихотворению В. Нарбута «Предпасхальное», 1919 г.

Это тяжёлое предчувствие ощущается во многих стихах Нарбута, даже самых светлых и лиричных:

***
Летучей мыши крыло
задело за сердце когтем,—
и грудь — пустое дупло,
хоть руку засунь по локоть.

Сегодня, завтра, вчера —
все тот же сумрак в деревьях:
кленовые вечера
в раскидистом, добром чреве.

Нет плоти и — нет греха,
нет молний мертвецких ночью,
Сутулого жениха
заластили по-сорочьи.

Как вздернут лукавый нос!
И солнце поет в веснушках!
Худой, привязчивый пес —
я с Вами, моя пастушка!

Лиловое, синь кругом:
цветочки: иван-да-марья.
Откуда же этот гром,
удушье тягучей гари?

Ах, девушка, всех милей,
не девушка, а наяда—-
Душа! Как пес, околей!
Под тыном валяйся, падаль!

***
Высоким тенором вы пели
О чем-то грустном и далеком...
И белый мальчик в колыбели
Глядел на мать пугливым оком.

А звонкий голос веял степью —
Но с древней скифскою могилой!..
И к неземному благолепью
Душа томительно сходила...

И глаз огромной черной вишней
С багряно-поздней позолотой.
Смотрел недвижно, будто Кто-то
Уже шептал о жизни лишней...

***
Не ночь, а кофейная жижа:
гадать и гадать бы на ней!
Пошла полумесяца лыжа
на полоз моих же саней.

Козлиные гонятся лица,
поблеивают и поют.
Животная шерсть шевелится,
и волос — не гол и не крут.

Куда мне и что мне, заике,
коль ворох соломы тяжел,
коль первый попутный, великий,
огонь лишь туманом прошел.

Валун! То не я ли, дорожный,
сквозь ртутную глянул слезу?
Ухабистый, неосторожный,
везу мое бремя, везу.

Могильникам не развалиться,
за пазуху сунули крест,
и выселицам веселиться —
напраслина! — не надоест.

Под полозом — жарко и скользко,
и ворох соломы тяжел.
Но что мне, заике, до происков,
коль кучер — и тот вот — козел!

Присел, кучерявый, на козлы,
поблеивает и поет.
Чтоб жилой, хомячьей и рослой
(поет) подоило живот,

чтоб, выдавив дышащий розан,
я сам, облысел и умен,
пропал, потому что обсосан,
в кивающей прорве времен.

Литературный разнорабочий

Падение Нарбута с издательских высот произошло в 1928 году. Он был исключен из рядов ВКП(б) . В «Литературной энциклопедии» 1934 года сообщалось: «За  сокрытие ряда обстоятельств, связанных с его пребыванием на юге во время белогвардейской оккупации». Официальная формулировка звучала так: «За факты, порочащие его как члена партии». Факты были следующие.

Оказавшись в самое крутое время гражданской войны на Украине, Нарбут попал в плен к деникинцам, где, спасая свою жизнь, написал отречение от большевизма. Вскоре он был освобождён красными и вернулся к привычной издательской и организационной деятельности. Но спустя несколько лет злополучная бумажка всплыла, сыграв свою роль в административных интригах. Решающее действие здесь возымел конфликт Нарбута с А. Вронским, редактором журнала «Красная новь». Нарбут написал заявление в ЦК , обвинив его в недопустимых формах полемики, а тот в ответ раздобыл компромат на поэта, документ, подписанный им в деникинском застенке 1919 года. Нарбут был тут же снят со всех постов.

Что делать мне с моей отставкой?
Подземный мир несёт рекой,
сквозь смрад, сквозь серу — как ни гавкай! -
мои стихи в скрипичной давке -
гриф со склонившейся щекой.
Скрипичный гриф удобно согнут,
свистит намыленный смычок...

Нарбут становится литературным «разнорабочим» - случайные переводы, составление каких-то сборников, справочников... Не поставленное либретто, не ставшие кинофильмами сценарии...
В середине 30-х годов он увлёкся так называемой научной поэзией, стихами экспериментального характера.
Её можно было бы назвать «гастрономической», - например, стихотворение «Еда»:

Мясную кость внутри сосало тихо,
мозги качались возле волдырей,
когда (для аппетита) повариха
в котёл, сквозь пар, пустила сельдерей.

Меняясь в образе, плашмя летело
среди картошек овощное тело,
пока, держась на уровне одном,
цыбуля мутным двигалась пятном.

Под паром лист линял, приварок, серый
вдоль абажура оставляя след.
Меж тем застёгивал, стесняя сферы,
на пуговицы жира свой жилет.

К дыре во рту спешат не только хлебы,
не только суп — вся сущность ширпотреба,
какую носит на ладони труд,
какую языком и зубом трут.

На жизнь расходует гормонов ярость,
смерть кипятим на дне своих реторт...
Ты помер потому, что стал наварист.
Удобно в гроб вошёл — и чем не торт?

Я ненавижу тех, кто распластаться
способен пред слюною дегустаций...

(Как видите, аллюзии выходят далеко за границы гастрономических).

Эту поэзию можно было назвать и микробиологической, как, например, в стихе «Малярия»:

Голыми рукaми теперь не возьмете
(Неосведомленного прежде) меня.
Знaю: мaлярию рaзносит плaзмодий,
Ножкaми aнофелесa семеня.

Тянется по плaзме aмебa безглaзый.
Но сaмо движение - только предлог:
Нa эритроцит нaпaдaет, зaрaзa!
Тaм — гемоглобин, тaм - железо, белок…

Все твои нaзвaния, все твои формы
(Кaк трубу Евстaхиеву ни сверли,
Доктор-тонконожкa, лaтынью упорно) -
Мы нa человеческий перевели...

Или, например, такое стихотворение, как «Микроскоп»:

Микроскопа пушечная проба
преподносит и тебе микроба.
До сих пор был для тебя потерян
этот мир, достойный мир бактерий.
До сих пор с тобою, пролетарий,
мы ходили только в планетарий,
толковали о движенье в небе
и почти не знали об амебе.
Мир животных, сладкий мир растений
и везде прекрасный жизни гений...
Занятые мира переделкой,
за глубокой мы следим тарелкой:
круглые и ниточные массы
распадаются, кипя, на классы;
есть полезные, как солнце, виды,
есть вредители и паразиты...
Так, поблёскивая узкой ложкой,
мы следим за варевом-окрошкой.
И не так ли для своей очистки,
каждую ощупывая дробь,
к глазу мы подносим наш марксистский,
большевистский, ясный микроскоп?..

Стихи эти несколько коробят своей дисгармоничной громоздкостью, непоэтическим натурализмом. Но это было модным тогда направлением. Научной поэзией увлекался и М. Волошин (сборник «Путями Каина»), и Хлебников (технократическая поэма «Журавль»). Нарбут же был за эти стихи изруган и заклеймён за «насильственное штукатурство заблудившегося и в поэзии, и в нашей действительности интеллигента», как выразился ярый партийный критик Валерий Кирпотин.

Погибель

Последнюю свою книгу — Нарбут ещё не подозревал, что она будет последней — он хотел назвать «Косой дождь». В его черновиках было выписано четверостишие Маяковского:

Я хочу быть понят моей страной,
А не буду понят — что ж,
По родной стране пройду стороной,
Как проходит косой дождь.

Но — не решился. Может быть, потому, что сам Маяковский эту строфу потом вычеркнул. Нарбут дал ей другое название - «Спираль». В каком-то смысле, оно оказалось точней — не прошел стороной, а зажат и раздавлен стальной пружиной, спиралью своего земного пути.
Ещё в стихотворении 1912 года Нарбут писал:

Луна, как голова, с которой
кровавый скальп содрал закат.

Ах, если бы только закат…

Катаев, Суок и Олеша на похоронах Маяковского

И вот пришла эта страшная ночь  с 26-го на 27-е октября 1936 года. В квартире №17 дома № 15 по Курсовому переулку случилось то, что во многих квартирах в ту и другую ночи тех лет.

Его взяли на рассвете.

Нарбут и Серафима до 1936 года

Сохранились воспоминания об этом аресте Серафимы Густавовны Суок, жены поэта:
«Стук в дверь. Проснулся Володя, разбудил меня. Кто там? Проверка паспортов!! Что-то натянули на себя, открыли дверь: человек в форме НКВД, штатский... У меня закрываются глаза от желания спать, опять разговор с Володей перед сном — неприятный, что мы должны разойтись. — Вижу, Володя дает свой паспорт, и ему протягивают бумажку. Все прошло — сон, нехорошие мысли, лень — покажите мне! — Он видел. Мама? — Ордер на обыск и арест. Всему был конец. Тогда я этого не понимала. Я как во сне, честное слово, как во сне шла к Лиде в 5 часов утра после обыска, без мыслей, тупо бежала по улицам рассказать о чудовищном сне — Володю арестовали.
Уходя, он вернулся — поцеловал меня. Заплакал — я видела последний раз его, покачался смешной его походкой на левый бок, спину в длинном синем пальто. И все...»

Потом было стояние в очередях на Кузнецком 24 и под стенами тюрем с передачами. Отказы в свиданиях. Ожидание приговора.
Владимир Нарбут был отправлен в дальневосточные лагеря по сравнительно мягкому приговору — 5 лет за контрреволюционную деятельность. Сестра Серафимы Лидия — вдова  чтимого тогда поэта Э. Багрицкого, пыталась его именем спасти Нарбута, требуя правды и справедливости. Её арестовали. Она вышла лишь в 1956-ом.

Лидия Суок

Лидия с мужем Э. Багрицким

Нарбут оказался в тех же краях, что и Мандельштам.

лагерь "Вторая речка"

Сохранилось его 11 писем к жене из пересыльного лагеря во Владивостоке и с Колымы. Это последние вести, ещё живой голос неуклонно бредущего к своей гибели поэта. Трогают лиризм и нежность, которыми они пронизаны, желание уберечь родного человека от волнений («сейчас живём пока в палатках, как герои произведений Джека Лондона»), надежды на будущую жизнь («великолепный ландшафт, я обязательно где-нибудь использую эту подлинную «северность», северный озноб природы для своих стихов». Последний и горький цикл «стихотворений в прозе» В. Нарбута.
И всё-таки сквозь напускное бодрячество, сквозь будничный успокоительный тон этих писем проступает страшное: «Эта зима была для меня, мамуся, довольно тяжёлой. Пишу тебе потому лишь, что всё это уже в прошлом... Прежде всего я болел, родненькая. После перехода пешком через горный перевал я получил растяжение жил в левой, больной ноге. Лежал, не мог ходить почти пол-месяца. Затем на меня напала цинга. Левая и частично правая нога покрылись гнойными язвами — их было 12. Я стойко переносил и переношу болезнь. Она, в общем, не трудная, но крайне нудная, тягучая, родненькая моя... Немного досаждало ещё мне моё сердце. Я, кажется, писал тебе. Что у меня ещё во Владивостоке обнаружили врачи порок сердца. Иногда очень сильно опухают ноги — пришлось даже разрезать левый валенок и носить его на завязках. А в общем, голубчик, ничего страшного в этих болезнях нет, надо только как следует лечиться, что я и делаю. Сейчас ты не волнуйся, родненькая, всё это сейчас, повторяю, уже в прошлом...»

Позеленела каждая кость,
Выветрилась, как память, известка.
Было и будет так: только горсть
Пепла, тумана, холода, воска.

Где же теперь ты, нега моя?
Где? И не все ли в мире едино:
Волос и шерсть, перо, чешуя —
Глина жужжащая господина?

Где же искать мне губ твоих пух,
Иней, что мы и летом растили,
Если собачье ухо в лопух
Жизнь развернула, воя в могиле?

Слушать тебя, тобою дышать
И, задохнувшись душным помолом,
Ноздри раздув, кобылой проржать,
Мчась через гати, по суходолам.

В этом ли ты меня не поймешь?
Взоров не знать бы мне синеглазых!
Сам на себя отточенный нож
(Черт-полумесяц) грею за пазухой.

Из последнего письма Владимира Нарбута жене:

«Куда-то забросит меня теперь судьба? Говорят, что для инвалидов на Колыме существует особая командировка. Поживём — увидим. Во всяком случае я сейчас — активированный (то есть на меня составлен особый акт медицинской комиссией). А работать мне, между тем, очень, очень хочется. Хочется приносить стране самую настоящую пользу, хочется не быть за бортом, хочется вложить в свой труд всю преданность партии своей, своей родной стране. Я, как и ты, Мусенька, твёрдо убеждён, что мне в конце концов поверят, что меня простят, что я буду вычеркнут из проклятого списка врагов народа! Я абсолютно искренен в этом своём заявлении, за него готов пожертвовать жизнью...»

Вспоминаются строчки из его стихотворения 1936 года: «Родина-ласточка, косые крылышки, С кровью и мясом и меня возьми!»
И взяла-таки. С кровью и мясом. Как это у Блока: «Слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия, как чушка, своего поросёнка...» (из письма К. Чуковскому от 25 мая 1921 года).

Блок писал о себе. Но можно эти слова ещё с большим основанием отнести и к Нарбуту.

А потом были слухи, легенды, как о многих канувших узниках... 2 июня 1940 года С. Г. Нарбут записывает: «Мне сказали, что ты утонул. Верю и не верю. Не могу...»

После реабилитации пришла справка из магаданского загса: «Гражданин Нарбут Владимир Иванович умер 15 ноября 1944 года. Причина смерти — упадок сердечной деятельности». В графе «место смерти» - прочерк. Трудно верить такому документу.
Точных сведений о его смерти нет, есть только рассказ некоего Казарновского, который приводит в своих воспоминаниях Н. Я. Мандельштам: «Про него (Нарбута) говорят, что в пересыльном (лагере) он был ассенизатором, то есть чистил выгребные ямы, и погиб с другими инвалидами на взорванной барже. Баржу взорвали, чтобы освободить лагерь от инвалидов. Для разгрузки...»
Был и свидетель, некто А. Г. Тихомиров, вернувшийся с колымской ссылки, который рассказывал: «Видели, как столкнул Нарбута с баржи в бухте Находка солдат или заключённый». Когда? В марте 1938-го, как считала Серафима Густавовна. Но при реабилитации выяснилось, что 7 апреля 1938 года  Нарбута вновь судила тройка НКВД по Дальстрою. За что — не указано. Приговор неизвестен. Известно одно: «Человек, страдалец и мученик, где-то умер», как пишет Н. Я. Мандельштам. Когда-то. После 7 апреля. Как сам Нарбут ещё в 1922 году пророчески сказал о себе:

чтоб, выдавив дышащий розан,
я сам, облысён и умён,
пропал, потому что обсосан
в кивающей прорве времён.

Официальная дата смерти В. Нарбута — 15 ноября 1944 года, скорее всего, фальшивка. «Дата в свидетельстве о смерти, выданном загсом, тоже ничего не доказывает,— пишет Н. Я. Мандельштам.— Даты проставлялись совершенно произвольно, и часто миллионы смертей сознательно относились к одному периоду, например, к военному. Для статистики оказалось удобным, чтобы лагерные смерти слились с военными... Картина репрессий этим затушевывалась, а до истины никому дела нет. В период реабилитации почти механически выставлялись как даты смерти сорок второй и сорок третий годы»...

Местонахождение могилы Владимира Нарбута неизвестно, версий его гибели несколько. Самая вероятная — расстрел в ходе исполнения ежовского приказа № 00447 в магаданском лагере Дальстрой, 14 апреля 1938 года. В его день рождения. В день, когда ему исполнилось пятьдесят.

Реабилитация состоялась 31 июля 1956 года. 3 сентября мёртвый Нарбут снова стал членом Союза писателей. Поэт Михаил Зенкевич, вспомнив последние стихи друга, отправил ему стихотворное послание в никуда:

"Жизнь моя, как летопись, загублена,
Киноварь не вьётся по письму.
Ну скажи: не знаешь, почему
Мне рука вторая не отрублена?"

- Эх, Володя, что твоя рука!
До руки ли, до солёной влаги ли,
Если жизнь прошёл ты от Цека
По этапам топким до концлагеря!

Как сполохами, сияет здание
Надписью "Ц. К. В. К. П. (б-ов)".
Губы сжали, как петля, рыдания...
Где ж твой пропуск? Или не готов?

Этих букв сверкающая светопись
Будоражит мировую тьму...
Жизнь твоя загублена, как летопись,
Киноварью вьётся по письму.

Стол... Окно... Но где Китайгородская,
Белокаменная где стена?
Видишь: ледяная ширь Охотская
Заполняет глубину окна...

В зале заседанья так накурено,
И без оселедца, неживой -
Восковой папировкой Мичурина
В дыме виснет голый череп твой.

Там встречался ты с поэтом-тёзкою,
Приносил стихи он в Пресс-бюро,
При тебе подчас с усмешкой жёсткою,
Чтоб исправить, брался за перо.

Вновь весна! Надежда, как проталина...
Он не раз в присутствии твоём
Говорил, чтоб как-нибудь у Сталина
Для него устроили приём.

И дворец из стали нержавеющей
В честь его под площадью возник,
А тебе открылся мрачно веющий
Вечной мерзлотой земли рудник.

Два поэта, над стихами мучаясь,
Отливали кровью буквы строк,
И трагической, но разной участью
Наградил их беспощадный рок!

Ты мечтал, цингою обескровленный,
Что с любимою в полночный час
На звезде заранее условленной
Встретишься лучистой лаской глаз.

На мороз ты шёл, как бы оправиться,
Ноги вспухшие чуть волоча,
Чтоб в глаза звездой могли уставиться
Два ответных ласковых луча.

Всей душою в лучезарной мгле топись!
Позабудь про скорбь, скорбут и тьму!
Жизнь твоя загублена, как летопись,
Кровь твоя стекает по письму!

Ведь и смерть, как жизнь, лишь дело случая,
И досками хлюпкими дрожа,
Затянула в трюм тебя скрипучая,
Ссыльная рудничная баржа.

Но свиданье, что тебе обещано,
Не разъять бушующей воде:
Два влюблённых взгляда вечно скрещены
На далёкой золотой звезде!

Через четверть века после гибели Нарбута его вдова Серафима, к тому времени уже ставшая женой Виктора Шкловского, вместе с М. Зенкевичем сделала несколько энергичных попыток издать его книгу. Но попытки эти захлебнулись вместе с оттепелью, быстро закончившейся заморозками. А потом случилось вот что.
В 1960 году в подмосковном Шереметьеве загорелась дача. Хозяева, Шкловские, были в отъезде. Из соседнего дома на помощь пожарным выбежал другой писатель, В. Ф. Огнев. Дача сгорела дотла. Уцелело только три предмета: оплавленная фарфоровая вазочка, металлическая пишущая машинка и старинный кожаный портфель. Он был совершенно целый, только слегка прихваченный огнем по углам. Это имущество полагалось описать и взять на охрану до возвращения хозяев. Милиционер попросил Огнева вскрыть портфель. В нем оказались рукописи Владимира Нарбута. Вот так буквально осуществилась известная поговорка: «Рукописи не горят».

Когда-то Нарбут сказал о своих современниках: «Нам всем гореть огненными столпами. Но какой ветер развеет наш пепел?»
Ветер сделал своё дело. Огонь не одолел стихов Владимира Нарбута. И вот они вышли к людям.

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/262160.html

Использованные источники:

Валентин Катаев «Алмазный мой венец»
Бялосинская Н., Панченко Н. Косой дождь // Нарбут В. И. Стихотворения. М., 1990.
Вадим Беспрозванный «Владимир Нарбут в восприятии современников»
Биография (история ареста и смерти)
Биография (Wikipedia)

Просьба пока не читать: текст ещё в стадии редактирования!

Начало здесь

Тема покаяния, принятия вины — и всеобщей, и личной —  особенно сильно звучит у Владимира Нарбута в стихотворении «Совесть» из поэмы «Александра Павловна»:

Жизнь моя, как летопись загублена,
киноварь не вьется по письму.
Я и сам не знаю, почему
мне рука вторая не отрублена...

В той же книге помещено и стихотворение «На смерть Александра Блока», написанное Нарбутом после возвращения из Петербурга, где он участвовал в похоронах поэта.

похороны А. Блока

Узнать, догадаться о тебе,
Лежащем под жестким одеялом,
По страшной отвиснувшей губе,
По темным под скулами провалам?..

Увидеть, догадаться о твоем
Всегда задыхающемся сердце?..
Оно задохнулось!  Продаем
Мы песни о веке-погорельце.

Не будем размеривать слова...
А здесь, перед обликом извечным,
Плюгавые флоксы да трава
Да воском заплеванный подсвечник.

Заботливо женская рука
Тесемкой поддерживает челюсть,
Цингой раскоряченную... Так,
Плешивый, облезший - на постели!..

Довольно! Гранатовый браслет -
Земные последние оковы,
Сладчайший, томительнейший бред
Чиновника (помните?) Желткова.

«И плыл Октябрь (а не октябрик!)»

В начале 1914 года «Цех поэтов» был распущен, и в этом же году Нарбут уезжает на родину, но не в Нарбутовку, а в Глухов, где прошли его гимназические годы.

гимназия в Глухове, где учился В. Нарбут

Там он женится на Нине Лесенко, а в 1915 году у них родился сын Роман.
А далее грянул Октябрь 1917 года, «…когда из фабрик // Преображенный люд валил // И плыл Октябрь (а не октябрик!)».
Революционные события застигли поэта в Глухове. Они разбудили бурный общественный темперамент Нарбута. Он становится редактором-издателем лево-эсеровской газеты «Глуховская жизнь», а в сентябре 1917-го переходит на позиции большевиков, даже становится депутатом в Земском совете. В 1918 году оказывается в Воронеже, оставив жену и сына на Украине, и там тоже разворачивает активную редакционно-издательскую деятельность: редактирует местные газеты, возглавляет губернский союз журналистов, создаёт литературно-художественный журнал «Сирена», в котором публикует свои первые послереволюционные стихи.

Неровный ветер страшен песней,
звенящей в дутое стекло.
Куда брести, Октябрь, тебе с ней,
коль небо кровью затекло?

Сутулый и подслеповатый,
дорогу щупая клюкой,
какой зажмешь ты рану ватой,
водой опрыскаешь какой?..

В дыму померкло: "Мира!" - "Хлеба!"
Дни распахнулись - два крыла.
И Радость радугу в полнеба,
как бровь тугую, подняла...

И день и ночь пылает Смольный.
Подкатывает броневик,
и держит речь с него крамольный
чуть-чуть раскосый большевик...

В мае 1920 года Нарбут - в освобождённой Одессе, где его политическая работа приобретает гигантский размах. Он заведует Одесским бюро украинского отделения российского телеграфного агентства, выпускает листовки, военные сводки, стенные газеты и плакаты.

Радио-телеграфное агентство Украины.  В. Нарбут внизу первый слева.

Вот как он изображает революционный переворот в Одессе:

От птичьего шеврона до лампаса
полковника всё погрузилось в дым.
О город Ришелье и Де-Рибаса!
Забудь себя, умри и стань другим.

Птичьим шевроном поэт назвал трёхцветную ленточку, нашитую на рукаве белогвардейского офицера в форме римской пятёрки, напоминающей условное изображение птички, так называемую галочку.

Одно из самых знаменитых стихов Нарбута революционного периода - «Россия», особенно строчки, ставшие его визитной карточкой, неким опознавательным знаком при его имени. Строчки, где он упомянет библейский образ, давший позже название его книге и предвосхитивший название книги Гумилёва 1921 года «Огненный столп»:

Щедроты сердца не разменяны,
и хлеб - все те же пять хлебов,
Россия Разина и Ленина,
Россия огненных столбов!

Бредя тропами незнакомыми
и ранами кровоточа,
лелеешь волю исполкомами
и колесуешь палача.

Здесь, в меркнущей фабричной копоти,
сквозь гул машин вопит одно:
- И улюлюкайте, и хлопайте
за то, что мне свершить дано!..

И день грядет - и молний трепетных
распластанные веера
на труп укажут за совдепами,
на околевшее Вчера.

И Завтра... веки чуть приподняты,
но мглою даль заметена.
Ах, с розой девушка - сегодня ты
обетованная страна!

Прекрасное, несколько мистическое изображение революции. Это стихотворение открыло собой несколько лет лирики Нарбута, рождённой «в огне» (так называется одно из стихотворений) гражданской войны, где земля часто противостоит небу. В них — сплав низкого с высоким, чаяний с отчаяньем, смешение разных стилей и языковых пластов, и всё это оплавлено тяжким личным опытом, «не читкой — гибелью всерьёз».

Обритый наголо хунгуз безусый,
хромая, по пятам твоим плетусь,
о Иоанн, предтеча Иисуса,
чрез воющую волкодавом Русь.

И под мохнатой мордой великана
пугаю высунутым языком,
как будто зубы крепкого капкана
зажали сердца обгоревший ком.

В огне брода нет

В 1921 году у Гумилёва вышел сборник «Огненный столп», название которого было явно навеяно книгой Нарбута «В огненных столбах», отпечатанной в Одессе годом раньше. Нарбут, открыв книгу Гумилёва, в задумчивости произнес: «Нам всем гореть огненными столпами. Но какой ветер развеет наш пепел?» Поэты — всегда пророки...

Команду слушай, ветхий бог и дьявол,
Интернационалу внемли, брат!
На буржуа широкою облавой
пошёл российский пролетариат.

В серпа и молота когортах
идём сквозь мрак и холод скверн.
И не Христос восстал из мёртвых,
а солнценосный Коминтерн!

Товарищи! За революцию!
Клянёмся! - жизни отдадим,
ручьи кровавые прольются,
но — победим!

Б. Кустодиев. Большевик. 1920 г.

И не только «упоение в бою» читается в этих строчках, романтика боя, но и трагическая правда братоубийственной войны.

Пропела тоненько пуля,
махнула сабля сплеча...
О теплая ночь июля,
широкий плащ палача!

· · · · · · · · · · · ·
Ах, эти черные раны
на шее и на груди!
Лети, жеребец буланый,
все пропадом пропади!

Прощайте, завода трубы,
мелькай, степная тропа!
Я буду, рубаха грубый,
раскраивать черепа.

"В огне" (1920)

Революционные идеалы большевизма стали новой верой Нарбута. Очень скоро за эту веру ему пришлось пострадать.

В канун нового 1918 года на усадьбу, где он жил в Глухове с женой, сыном и братом Сергеем, было совершено вооруженное нападение — по газетной хронике - «неизвестных злоумышленников», по семейному преданию Нарбутов — бандой зелёных. Сергей и управляющий имением были убиты, Владимир Нарбут получил пулю в левую руку. Двухлетнего сына жена успела спрятать под кровать. А потом отвезла раненого мужа в больницу, где ему ампутировали левую кисть. Позже этот факт отразил в своих стихах Николай Асеев:

Чтобы кровь текла, а не стихи,
с Нарбута отрубленной руки.

(Смысл этих строк, видимо, в требовании подлинности поэзии, выраженном в предельно острой, максималистской форме).

Никто не сомневался, что нападение было политическим, покушались на Нарбута-большевика. Гражданская война, на Украине особенно свирепая и кровавая, не двузначная («красные» — «белые»), а многоликая (немцы, Деникин, Центральная Рада, Антанта, Петлюра, махновцы, другие), горячо поварила в своем котле Владимира Нарбута, несмотря на его инвалидность. Да он и сам не желал мириться со своей инвалидностью. «Потеря руки сперва была очень неприятна, но потом я освоился, и — уже не так неудобно, как прежде. Ну будет об этом… тяжело…»

«Колченогий»

В 1978 году выйдет нашумевший роман В. Катаева «Алмазный мой венец», где многие факты из жизни Нарбута, по мнению его потомков (сына и внучки) были своевольно и недоброжелательно перетолкованы.

В романе он называет его «колченогим» (там все поэты снабжены кличками, тем более прозрачными, что сопровождались подлинными цитатами, названиями книг, известными фактами биографий. Роман от этого воспринимался как документальное повествование и легко угадывалось, кто есть кто), так как Нарбут был с детства хромым («хромая, по пятам твоим плетусь») и вдобавок заикался. ( «Нарбут заикался всегда. <…> Отец неожиданно подкрался к Володе, когда тот рассаживал цветы на клумбе, и напугал. С тех пор заикался». (Из воспоминаний сына, Романа Нарбута).
У Катаева это довольно зловещий, даже демонический образ, с которого, говорят, Булгаков писал своего Воланда («Колченогий» - одна из самых удивительных и, может быть, даже зловещих фигур, странное порождение той эпохи»).

Увлеченно цитируя многие его стихи, признаваясь, что с юных лет помнит их наизусть, Катаев настойчиво сопровождает цитаты такими определениями, как «страшная книга», «еще более ужасных его стихов», «способных довести до сумасшествия».
Вот ещё одна красноречивая цитата:
«Нашей Одукростой руководил прибывший вместе с передовыми частями Красной Армии странный человек — колченогий. Среди простых, на вид очень скромных, даже несколько серых руководящих товарищей из губревкома, так называемой партийно-революционной верхушки, колченогий резко выделялся своим видом.
Во-первых, он был калека. С отрубленной кистью левой руки, культяпку которой он тщательно прятал в глубине пустого рукава, с перебитым во время гражданской войны коленным суставом, что делало его походку странно качающейся, судорожной, несколько заикающийся от контузии, высокий, казавшийся костлявым, с наголо обритой головой хунхуза, в громадной лохматой папахе, похожей на черную хризантему, чем-то напоминающий не то смертельно раненного гладиатора, не то падшего ангела с прекрасным демоническим лицом... О нем ходило множество непроверенных слухов. <...> Говорили, что его расстреливали, но он по случайности остался жив, выбрался ночью из-под кучи трупов и сумел бежать. Говорили, что в бою ему отрубили руку. Но кто его покалечил — белые, красные, зеленые, петлюровцы, махновцы или гайдамаки, было покрыто мраком неизвестности».
На все лады в «Алмазном венце» варьировалось: «таинственная судьба, заставлявшая предполагать самое ужасное». «Он хотел и не мог искупить какой-то свой тайный грех, за который его уже один раз покарали отсечением руки, но он чувствовал, что рано или поздно за этой карой последует другая, еще более страшная, последняя».
В ответ на претензии сына Нарбута Романа, отстаивавшего честь замученного в ГУЛАГе отца, к тому времени уже 20 лет как посмертно реабилитированного, Катаев говорил: .
— Не огорчайся, Роман,  это просто такой стиль.

Результат «стиля» сказывается до сих пор. У людей, читавших стихи Нарбута, вслед за восхищением тут же срабатывало в памяти: «Что-то с этим Нарбутом было… То ли он зверствовал в ЧК, то ли кого-то расстреливал». Между тем в воспоминаниях Надежды Мандельштам, Варлама Шаламова, в повести «Ни дня без строчки» Юрия Олеши, в стихах Ахматовой мы видим совсем другого Нарбута.
Конечно, никаким стилем нельзя оправдать такие, например, намёки, бросающие тень на имя поэта: «Колченогий был страшен, как оборотень... Колченогий был исчадием ада... Может быть, он действительно был падшим ангелом, свалившимся к нам с неба в чёрном пепле сгоревших крыл...» Что же касается цитаты о «каком-то тайном грехе», «за который его уже один раз покарали отсечением руки», то, скорее всего, на эти подозрения Катаева натолкнули строчки самого поэта из стихотворения «Совесть»:

Жизнь моя, как летопись, загублена,
киноварь не вьется по письму.
Я и сам не знаю, почему
мне рука вторая не отрублена…
Разве мало мною крови пролито,
мало перетуплено ножей?..

Но нельзя воспринимать эти строки буквально. Ничьей крови поэт не проливал, занимался только редакционной и издательской деятельностью. Нужно иметь в виду, что признак истинного поэта и нравственно глубокой личности — принятие ответственности на себя, признание общей вины своей, личной.
Нарбут был настоящим убеждённым коммунистом. Это тот тип коммуниста, что уже давно выродился и который можно представить себе только по фильмам Чухрая.

Он нисколько не желал считаться со своей инвалидностью: взваливал на себя столько, что не каждому здоровому было под силу.

Надежда Мандельштам писала, что Нарбут был «партийным аскетом» (тип, уже не существующий в действительности). «Ограничивал себя во всём — жил в какой-то развалюхе в Марьиной роще, втискиваясь в переполненные трамваи, цепляясь за поручни единственной рукой — вместо второй у него был протез в перчатке, работал с утра до ночи и не пользовался никакими преимуществами, которые полагались ему по чину».
С 1919 по 1922 год вышло 9 книг стихов Нарбута, в том числе переизданный запрещенный сборник «Аллилуйя». В 1922 году он переехал в Москву и стал ответственным работником отдела печати ЦК ВКП(б). Поэт нашел применение своей кипучей натуре: организовал и возглавил одно из крупнейших издательств «Земля и Фабрика», редактировал популярнейшие журналы «30 дней», «Вокруг света», «Всемирный турист», был организатором новых форм книготорговли. Подписные издания классиков и современных писателей, публикации новых работ литераторов, как российских, так и эмигрантов... Серафимович писал Нарбуту: «Вы — собиратель литературы Земли Союзной...»

Любовь

Несмотря на хромоту, протез руки и заикание, Нарбут всегда нравился женщинам. Это отмечал и Катаев: «Он появлялся в машинном бюро Одукросты, вселяя любовный ужас в молоденьких машинисток; при внезапном появлении колченогого они густо краснели, опуская глаза на клавиатуры своих допотопных «ундервудов» с непомерно широкими каретками... Может быть, он даже являлся им в грешных снах».
Сравните это с похожей цитатой в «Зависти» Ю. Олеши: «Девушек, секретарш и конторщиц его, должно быть, пронизывают любовные токи от одного его взгляда».
В нём была, как сказали бы сейчас, харизма.

Из мемуаров С. Липкина:
«У Нарбута была отрублена рука, — говорили, что в годы гражданской войны, одну ногу он волочил (поэтому Катаев в «Алмазном венце» назвал его Колченогим). Несмотря на эти физические недостатки, Нарбут нравился женщинам. Чувствовался в нем человек крупный, сильный, волевой. Он отбил у Олеши жену — Серафиму Густавовну (впоследствии вышедшую замуж за Виктора Шкловского), самую красивую из трех сестер Суок. В какой-то мере черты Нарбута придал Олеша хозяйственнику Бабичеву, одному из персонажей «Зависти».

сёстры Суок Лидия, Серафима (в середине) и Ольга (слева)

В те годы настигла поэта его большая и непростая любовь. В 1922 году он женится на Серафиме Густавовне Суок, уведя её от мужа — Ю. Олеши. (Суок — имя куклы в «Трёх толстяках». Это фамилия жены Олеши, ставшей потом женой Нарбута).

Эта любовь и женитьба уже сужены-пересужены в мемуарах Катаева. Но прежде чем довериться его толкованию, нелишне вспомнить известную реплику из драмы Л. Толстого: «Живут три человека... Между ними сложные отношения... борьба добра со злом, такая духовная борьба, о которой вы понятия не имеете...»
На страницах катаевского романа Серафима Суок появляется, естественно, под кличкой, у него она «дружочек», так якобы звал её Олеша, а она его «слоником». А сам Олеша у  Катаева зашифрован под кличкой «Ключик». Вот как он описывает Серафиму начала 20-х годов: «Подругой ключика стала молоденькая 17-летняя весёлая девушка, хорошенькая и голубоглазая. Откуда она взялась, не имеет значения. Её появление было предопределено».

И на другой странице — уже появившаяся в жизни Нарбута: «Она была по-прежнему хорошенькая, смешливая, нарядно одетая, пахнущая духами Лориган Коти, которые продавались в маленьких пробирочках у входа в универсальный магазин».

В стихах Нарбута, адресованных Серафиме Суок, мы встречаем несколько схожий образ:

Твой зонтик не выносит зноя,
легко линяет по кольцу,
но платье пестрое, цветное
тебе особенно к лицу…

Ты в революцию пришла в нем,
смеялась (кто тебя поймет?),
когда копытом бил по ставням
и заикался пулемет!

Цветное поле пело, тлело
и распадалось на куски,
зато росло и крепло тело,
вылущиваясь из тоски!

И все вдруг стало преогромной,
стремглав летящей мастерской:
дышали, задыхаясь, домны,
и над ремнями волчий вой.

И в этом мире, в суматохе,
геометрическая цель,
сопя, рождала поршней вздохи,
сияла в колесе – кольце.

И в этом же, вот в этом мире,
трудолюбива и легка,
с глазами и светлей и шире,
ты – у станка!

По мере развития романа Серафима Суок у Катаева получила ещё одно прозвище — Манон Леско. И не без основания. Верность не была её отличительной чертой. Вначале она ушла от Олеши к одному солидному служащему губпродкома, пожилому вдовцу. Она нежно заявила своему слонику, что её новый избранник, служа в продовольственном комитете, имеет возможность получать продукты, а ей надоело вести полуголодное существование, что одной любви для полного счастья недостаточно, но что ключик-Олеша останется для неё самым светлым воспоминанием. И, чтобы как-то смягчить боль расставания, пообещала Олеше доставать продукты.
Олеша с Катаевым разрабатывают план, как им украсть «дружочка», он увенчивается успехом, и новоиспечённая Манон Леско вновь очутилась в объятиях Олеши, прихватив с собой продукты и вещи, купленные ей женихом из продкома. Но счастье Олеши было недолгим. Вскоре в жизни Суок появляется Нарбут — тогда уже во всём блеске своей литературной и революционной карьеры, легендарной славы героя гражданской войны. Серафима уходит к нему.
Олеша, имея уже опыт возвращения любимой, вновь с Катаевым разрабатывает план похищения (на этот раз в отсутствие Нарбута, которого оба боялись). Манон Леско вернулась. Но счастливый соперник недолго праздновал победу. Вскоре у них под окном послышались шаги Командора. Это был Нарбут. Он постучал в окно костяшками пальцев. Катаев вышел для переговоров. Нарбут спокойно заявил ему, что если Суок немедленно не покинет Олешу — он здесь же, у них во дворе выстрелит себе в висок из нагана. В единственной руке он держал увесистый комиссарский наган-самовзвод. Было очевидно, что он так и сделает. Катаев с ужасом вспомнил нарбутовские стихи о самоубийце:

Ну, застрелюсь. И это очень просто:
нажать курок, и выстрел прогремит.
И пуля виноградиной-наростом
застрянет там, где позвонок торчит,
поддерживая плечи — для хламид.
А дальше — что?.. Обиду стерла кровь.
И ты, ты думаешь, по нем вздыхая,
что я приставлю дуло (я!) к виску?
…О, безвозвратная! О, дорогая!
Часы спешат, диктуя жизнь: «ку-ку»,
а пальцы, корчась, тянутся к курку…

1924

Катаев вернулся в дом и рассказал об ультиматуме. Суок побледнела:
– Он это сделает. Я его слишком хорошо знаю.
Реакция Олеши была неожиданной. Я цитирую «Алмазный мой венец»:
«Ключик помрачнел, опустил на грудь крупную голову с каменным подбородком.
– Господа, – рассудительно сказал он, скрестив по-наполеоновски руки, – что-то надо предпринять. Труп самоубийцы у нас во дворе. Вы представляете последствия? Ответственный работник стреляется почти на наших глазах! Следствие. Допросы. Прокуратура. В лучшем случае общественность заклеймит нас позором, а в худшем… даже страшно подумать! Нет, нет! Пока не поздно, надо что-то предпринять.
А что можно было предпринять? Через некоторое время после коротких переговоров, которые с колченогим вел я, дружочек со слезами на глазах простилась с ключиком, и, выглянув в окно, мы увидели, как она, взяв под руку ковыляющего колченогого, удаляется в перспективу нашего почему-то всегда пустынного переулка.
Было понятно, что это уже навсегда».
Олеша больно переживает разрыв с Серафимой и начинает пить. Сестра Симы, Ольга, начинает ухаживать за Юрием, пытаясь вытянуть его из алкогольной зависимости. В результате он женится на Ольге, будучи влюбленным в Симу. Но в 1924 году, написав повесть «Три толстяка» – произведение, принесшее самому Олеше мировую славу и известность – он посвящает его именно Ольге Суок. И главная героиня тоже получила имя Суок. Но для всех, знавших Симу Суок, было очевидным: это она — циркачка Суок и кукла наследника Тутти.

Это не было тайной и для Ольги.

Ольга Суок

Юрий Олеша всю жизнь любил Симу Суок. И в замечательной сказке “Три толстяка” зашифрована она, а не Ольга. И есть там еще одно зашифрованное имя: преданный друг Суок - гимнаст Тибул. Прочтите наоборот. Получится - любит...

Ю. Олеша с женой Ольгой Суок

В. Нарбут с женой Серафимой (справа) и её сёстрами: Лидией, ставшей женой Э. Багрицкого и Ольгой, ставшей женой Олеши (с собакой)

***
Зеленая лента широкой полоской
По черным легла волосам…
Поверьте: мне нравится ваша прическа,
Идет она к вашим глазам.

Зеленая лента и профиль точеный,
Такой я вас видел во сне,
Когда серебрились и гаснули звоны
В прозрачной святой тишине…

Вы раз только искоса как-то взглянули,
А счастьем душа зажжена…
И в грохоте каменном пасмурных улиц
Я жду повторения сна…

Быть может, вы – призрак, фигура из воска,
Иль кукла – не знаю я сам…
Но очень мне нравится ваша прическа:
Идет она к вашим глазам.

("Романс")

А вот как описывает её Эмма Герштейн в своих мемуарах (это уже 30-е годы):
«Она считалась красавицей-вамп. И действительно, в лице её было что-то хищное. Продолговатый овал лица, породистый нос с горбинкой и тонкими крыльями, выпуклые веки, высокий подъём ноги — все линии были гармонично связаны».

Сима Суок была роковой женщиной для многих мастеров пера. В сонме очарованных ею числился и Е. Петров. Что кажется полной загадкой, когда рассматриваешь её на фотографиях - такой некрасивой и угрюмой она казалась на них. Нарбут - единственный человек, которого она любила и с которым была счастлива, тоже считал её некрасивой и писал об этом в стихах:

Она некрасива. Приплюснут
обветренный нос, и глаза,
смотрящие долго и грустно,
не раз обводила слеза.

О чем она плачет — не знаю,
и вряд ли придется узнать,
какая (святая, земная?)
печаль ее нежит, как мать.

Она молчалива.  И могут
подумать иные:  горда...
Но только оранжевый ноготь
покажет луна из пруда,—

людское изменится мненье:
бежит по дорожке сырой,
чтоб сгорбленной нищенской тенью
скитаться полночной порой.

Блуждает, вздыхая и плача,
у сонных растрепанных ив,
пока не плеснется на дачу
пунцовый восхода разлив.

И снова на трухлой террасе
сидит молчаливо-грустна,
как сон, что ушел восвояси,
но высосал душу до дна.

1912 (1916)

http://www.youtube.com/watch?v=Wh__rMTBAUg

Окончание здесь

Просьба пока не читать: текст ещё в стадии редактирования!

Начало здесь

14 апреля 1938 года погиб поэт Владимир Нарбут. Жизнь его оборвалась в колымских лагерях. Дата смерти совпала с днём его рождения. В тот день ему исполнилось пятьдесят.

Владимир Нарбут — один из шестёрки акмеистов, за которым признавала право на это звание сама Ахматова. Причём Нарбут, по убеждению Гумилёва, должен был стать наряду с Ахматовой самым значительным поэтом послесимволистской поры, однако им не стал. Много лет он находился в глубокой тени для читателей и исследователей. Хотя в то время был одной из самых заметных фигур в поэзии серебряного века.

Певец хохлацкого духа

Владимр Нарбут родился в 1888 году в коренной Украине — Черниговщине, близ древнего города Глухова («В Глухове» - позже назвал он свою книжку, что вызвало невольные ассоциации с городом Глуповым Щедрина), на хуторе, который так и назывался — Нарбутовка.   (Ныне Глуховский район, Сумская область, Украина).

Нарбутовка

Род был древним, его предки упоминаются в окружении гетмана Мазепы.

Закачусь в родные межи,
чтоб поплакать над собой,
над своей глухой, медвежьей,
чернозёмною судьбой.

Владимир Нарбут был вторым ребёнком в многодетной семье обедневшего помещика. Можно было бы сказать, что Гоголь склонился над его колыбелью.

Ведь в то время, когда родился В. Нарбут,  — мир хуторов близ Диканьки и «миргородов», полюбившийся нам из Гоголя, был, в сущности, ещё тем же или почти тем же.

Все эти брыли, ветряки, спиванья, гаданья, курганы, жнецы, бандуристы-слепцы, паны, русалки, ведьмы, ярмарки, всё это ещё было бытом — не литературным, живым.

Позже в своих книгах поэт развернёт картину украинского провинциального быта начала века.

«Хохлацкий дух», так гениально воспроизведённый в прозе Гоголя, до сих пор не имел представителя в русской лирике. Это место занял Нарбут.

Ой, левады песнопенныя
украинския земли!
Что мне Рим? И что мне Генуя?
И в Версале короли?

Сравним эту фотографию с описанием внешности поэта, сделанным В. Катаевым: «Худощавый, безусый, с католически голым, прекрасным, преступным лицом падшего ангела... В этом лице чудилось нечто католическое, может быть, униатское, и вместе с тем украинское, мелкопоместное».

Надежда Мандельштам в своих мемуарах писала: «Я любила Нарбута, — барчук, хохол, гетманский потомок, ослабевший отросток могучих и жестоких людей, он оставил кучу стихов, написанных по-русски, но пропитанных украинским духом».

Веет хутором гул. УкрАина.
Где же бунчук Мазепы,
волосом конским нечаянно
перевитый нелепо?..

Прощай, Украйна, до весны!
Ведь в череп города я еду,
И будут сны мои грозны,
Но я вернусь к тебе, как к деду.

Окончив с золотой медалью уездную Глуховскую гимназию, Владимир Нарбут со старшим братом Георгием (впоследствии ставшим известным художником), в 1906 году приезжает в Петербург и поступает в университет на факультет восточных языков.

Б. Кустодиев. Портрет Г. И. Нарбута. (брата поэта). 1914. Государственный Русский музей, СПб.

Глуховских школяров приютил в своём доме художник Николай Билибин. Здесь братья сразу вошли в мир высокой российской богемы. Уже в 1908 году Владимир стал публиковаться (это были стихи, рассказы, этнографические очерки о родной Малороссии), а в 1910 году выпустил первую книгу стихов, во многом ещё подражательную, но которую однако заметили и одобрили Брюсов и Гумилёв. 

В «неумелом, неловком, косолапом, спотыкающемся» стихотворце Сергей Городецкий увидел отголоски «настоящей живой поэзии».

Как быстро высыхают крыши.
Где буря? Солнце припекло!
Градиной вихрь на церкви вышиб —
под самым куполом — стекло.

Как будто выхватил проворно
остроконечную звезду —
метавший ледяные зерна,
гудевший в небе на лету.

Овсы — лохматы и корявы,
а рожью крытые поля:
здесь пересечены суставы;
коленцы каждого стебля!

Христос!  Я знаю, ты из храма
сурово смотришь на Илью:
как смел пустить он градом в раму
и тронуть скинию твою!

Но мне — прости меня, я болен,
я богохульствую, я лгу —
твоя раздробленная голень
на каждом чудится шагу.

(«После грозы», 1913)

Друзья-акмеисты

В то же время происходит сближение Владимира Нарбута с той группой молодых поэтов, которые, взбунтовавшись против мэтра символизма Вячеслава Иванова и его «Академии стиха», организовали свой «Цех поэтов», из которого в 1912 году выделились, заявив о новом направлении русской поэзии — акмеизме.

Это был бунт земного против зова в высь, утверждение плоти вместо отвлечённости, бескровности и безжизненности поэзии. Акмеисты превыше всего ставили юность, молодость («акмэ» в переводе — цветение, высшая степень расцвета). Это было не просто литературным течением - принципом отношения к миру, содружеством личностей, каждый из которых уже состоялся в литературе.

Друзьями Нарбута были Мандельштам, Гумилёв, Э. Багрицкий.
Когда Мандельштамы получили квартиру, Нарбут почти каждый вечер бывал у них. Сюда приезжала из Ленинграда Ахматова, жила на раскладушке в будущей ещё не оборудованной кухне.

Нарбут дразнил её: «Что вы валяетесь, как идолище, в своем капище?»  С тех пор  кухню все  стали называть капищем.
Позже Нарбут посвятил Ахматовой стихотворение:

Зачем ты говоришь раной,
алеющей так тревожно?
Искусственные румяна
и локон неосторожный.

Мы разно поем о чуде,
но голосом человечьим,
и, если дано нам будет,
себя мы увековечим.

Протянешь полную чашу,
а я — не руку, а лапу.
Увидим: ангелы пашут,
и в бочках вынуты кляпы...

В березах гниет кладбище,
и снятся поля иные...
Ужели бессмертия ищем
мы, тихие и земные?

И сыростию тумана
ужели смыть невозможно
с проклятой жизни румяна
и весь наш позор осторожный?

В этих строчках много ахматовского, слышится её голос — как эхо какого-то их разговора, что-то он стремился досказать ей в этом стихе.
Много лет спустя, уже после смерти Нарбута, Ахматова посвятит ему стихотворение, которое включит в свой цикл «Тайны ремесла»:

Это — выжимки бессонниц,
Это — свеч кривых нагар,
Это — сотен белых звонниц
Первый утренний удар…

Это — тёплый подоконник
Под черниговской луной,
Это — пчёлы, это — донник,
Это — пыль, и мрак, и зной. -

это тот ряд, что у неё ассоциировался с этим поэтом.

Поэзия Нарбута — нутряная, неотёсанная, грубоватая, про которую писали, что «одета не по-городскому, а по-деревенски», а всё же своеобразная красота и жизнь за всем этим чувствовалась. Ему удалось высказать своё, сочное, живое, неуклюжее, но подлинное.

«Аллилуйя»

Михаил Зенкевич  считал Нарбута своеобразной фигурой  среди акмеистов, занимающего там такое же место, как Хлебников среди футуристов.
На это место его поставила вторая книга — «Аллилуйя».

Правда, книга эта не вышла — была издана в апреле 1912 года тиражом в 100 экземпляров и тут же изъята цензурой за «богохульство» и «порнографию», и должна была быть сожжена как кощунственная по решению Святейшего Синода. В музее библиотеки им. Ленина есть экземпляр, хранящийся в шкафу с грифом «цензура». На одной из его страниц - пометка синим карандашом: «Книгу надо истребить!» — там, где было напечатано стихотворение «Пьяницы»:

Объедки огурцов, хрустевших на зубах,
бокатая бутыль сивухи синеватой
и перегар, каким комод-кабан пропах,—
бой-баба, баба-ночь, гульбою нас посватай!

Услонов-растопыр склещился полукруг,
и около стола, над холщовой простынью,
компания (сам-друг, сам-друг, и вновь сам-друг)
носы и шишки скул затушевала синью...

Рисуя низменные стороны провинциального быта, лихого бурсацкого мира, Нарбут сочно и смачно демонстрировал приёмы гоголевской сатиры и гротеска. Успевший прочитать сборник Брюсов оценил его как поиск «залихватского русского стиля». Многих подобный стиль шокировал. Вот как, например, рисовал поэт «Портрет человека»:

Мясистый нос, обрезком колбасы
нависший на мышастые усы,
проросший жилками (от ражей лени), —
похож был вельми на листок осенний.

Подстриженная сивая щетина,
из-под усов срывалась — в виде клина;
не дыней ли (спаси мя от греха!),
глянь, подавилась каждая щека!

В корявых, но мощных образах заключалось истинное противоядие против приторной слащавой красивости, насаждаемой в великосветских салонах. Это писалось в то самое время, когда Игорь Северянин, услаждая взыскательные вкусы публики, жеманничал в стихах: «В шумном платье муаровом, в  шумном платье муаровом Вы такая эстетная, Вы такая изячная!»

Поэзию же Нарбута «изячной» никак не назовёшь. Луна у него —  не «лимонная долька» или «рыжие кудри», как у Лорки, не «холодное золото» или «рыжий жеребёнок», как у Есенина, не традиционный образ как олицетворение всего неземного и возвышенного, у него это  — страшно сказать — скальпированный череп!

Луна, как голова, с которой
кровавый скальп содрал закат,
вохрой окрасила просторы
и замутила окна хат.

Или:

Пролетарий... Бьется в слове
Радость мира с желтой злобой.
И не розы - сгустки крови
Облепили гладкий глобус.

Или:

Мне не чернилом — кровью из артерий
писать стихи, как на себя донос!

Он любит шокировать всякими ужасами:

Зеленоватый, лёгкий и большой,
удавленник качается на ветке.

Любит писать на грани фола:

Бездействие не беспокоит:
не я ли (супостаты, прочь!) -
стремящийся сперматозоид
в мной возлелеянную ночь?

Однако несмотря на приказ «Истребить!», истреблена книга не была. Ее читали, знали, активно рецензировали.
Что же привлекло взоры к этой маленькой книжке (12 стихотворений), кроме самого факта конфискации? Прежде всего, ее индивидуальность, необычность, непохожесть. Дерзкая поэтика книги, как бы нарочито огрубленная лексика, синтаксис, ее метафорический лад, вернее «нелад», утяжеленная поступь стиха, неровное дыхание. Сильный, земляной, кряжистый словарь, малороссийские словечки, иногда нелепые рифмы... Шокировало то, что книга была напечатана церковно-славянским шрифтом, заимствованным из Псалтыри начала XVIII века, однако стихи, набранные им, были вызывающе грубы, богохульны и антиэстетичны.
Однако мэтр и лидер акмеизма Н. Гумилёв увидел в этой книге Нарбута главное — полемический выпад против эстетизма первого поколения русских модернистов.

«Их стихи, - писал он, - пестрели красивыми, часто бессодержательными словами. Михаил Зенкевич и еще больше Владимир Нарбут возненавидели не только бессодержательные, красивые слова, но и все красивые слова, не только шаблонное изящество, но и всякое вообще. Их внимание привлекло все подлинно отверженное: слизь, грязь и копоть мира. Но там, где Зенкевич смягчает бесстыдную реальность своих образов дымкой отдаленных времен или отдаленных стран, Вл. Нарбут последователен до конца, хотя, может быть, и не без озорства…».
Да, озорства ему было не занимать. Вот, например, стихотворение «Лихая тварь», где речь идёт о ведьме-оборотне, растленной лесовиком:

Крепко ломит в пояснице,
тычет шилом в правый бок:
лесовик кургузый снится
верткой девке - лоб намок.

· · · · · · · · · · · · · · ·
Ох, кабы не зачастила
по грибы да шляться в лес, -
не прилез бы он, постылый,
полузверь и полубес;

не прижал бы, не облапил,
на постель не поволок.
Поцелует - серый пепел
покрывает смуги щек...

· · · · · · · · · · · · ·
Кошка горбится, мяучит,
ежась, прыскает, шипит...
А перину пучит, пучит,
трет бутылками копыт.

Лапой груди выжимает,
словно яблоки на квас,
и от губ не отымает
губ прилипчивых карась.

Подчёркнутая натуралистичность, даже физиологичность образов у Нарбута не оттолкнули  Мандельштама, который писал, что в тексте нарбутовских стихов проступает «божественная физиология, бесконечная сложность нашего темного организма».
Однако и «божественная физиология», и «богохульство» дорого стоили Нарбуту: его исключили из университета. Хотя учёба, видимо, не стояла на первом плане у поэта, который за шесть лет сменил три факультета. Спасаясь от судебного преследования за крамольную книгу, он, при содействии Гумилёва, присоединяется к пятимесячной этнографической экспедиции в Абиссинию, где вместе с Гумилёвым охотится на львов и носорогов.

Н. Гумилёв с проводниками у палатки

Рисунки  Н. Гумилёва

Однако при всей близости взглядов и интересов, в стихах Нарбута об Африке проявилась его непохожесть на товарища по «Цеху»: его острый хохлацкий взгляд  увидел совсем другие черты, нежели экзотик Гумилев, — например, прокаженных, которые у него

Сидят на грудах обгорелых,
просовывая из рубашки,
узлами пальцев омертвелых
так тонко слизанные чашки.

Вскоре в связи с амнистией по поводу 300-летия дома Романовых Нарбут получает возможность возвращения в столицу. В феврале 1913 года у него выходит ещё одна миниатюрная книжечка «Любовь и любовь», состоящая лишь из двух стихотворений, столь же дерзкая, что и предыдущая «Аллилуйя».

Щемящая нежность

***
Обвиняемый усат и брав
(мы других в герои не желаем).
Бесполезно спорить с Менелаем:
прав он был, воюя, иль не прав.

Но любовь играет той же дамой
(бархатная, сметливая крыса) -
От широколапого Адама
до крылатоногого Париса.

Что ж дурного, если вдруг она
и в мою щеку вдавила зубки:
так свежи и так душисты юбки,
яблоком накатана луна.

Охраняют, заливаясь лаем,
кобели домок за частоколом.
(Бесполезно спорить с Менелаем,
тяжбою грозящим протоколом.)

Ты не бойся яблочных часов,
в кои плоть не ведает раздора:
сыростью напитанная штора
да табачный запах от усов.

Опадает холодок на плечи
голые. Усатый молодчина,
лишь теперь я понял, в чём причина
суматохи нашей человечьей.

Лишь теперь я понял: никогда
нам не надо превращаться в кремний.
Пусть - вперёд и взад стегает время,
собирает круглые года;

Пусть течёт густая (до колена)
судорога, вьётся лай собачий.
Ева ты моя, моя Елена,
что ты в жертве ценишь наипаче?

Выпяченные — на, бери! - соски?
Виевы ли веки или губы?
Иль в пахах архангеловы трубы,
взятые в утробные тиски?

Мы поймали то, что днём ловили,
и любовь попробует свой рашпиль
не однажды, как и когти филин -
смерть на яблоке двуполой тяжбы.

Любовная лирика Нарбута этих лет отличается всё той же нетрадиционностью, тяжеловесностью, тем же образным напором, интенсивностью красок. Вот строки из стихотворения «Ночь»:

А ты раскинулась на ложе-
Ненасытимая любовь!
И росное чело тревожит
Пером отброшенная бровь.

По волосам, густым, как деготь,
Стекает, вздрагивая, лень —
На грудь, на виноградный ноготь,
На чаши лунные колен.

Под вычерпнутой с детства ямкой
Пылающего рта разрез...
За белою, за сонной самкой,
Самец, гонись в трущобный лес!

И, не натягивая лука,
Под куст добычу волоки,
Чтоб мутная, хмельная мука
Четыре выжала руки.

Лишь одно стихотворение выбивается у него из общего ряда своим тихим лиризмом, целомудренной трепетностью, пожалуй, лучшее из его лирики, посвящённое соседке Нарбутов по имению Ольге Карпеко-Глевасской:

О бархатная радуга бровей!
Озерные русалочьи глаза!
В черемухе пьянеет соловей,
И светит полумесяц меж ветвей,
Но никому Весну не рассказать.

Забуду ли прилежный завиток
Еще не зацелованных волос,
В разрезе платья вянущий цветок
И от руки душистый теплый ток,
И все, что так мучительно сбылось?..

Какая горечь, жалоба в словах
О жизни, безвозвратно прожитой!
О прошлое! Я твой целую прах!
Баюкай, вечер, и меня в ветвях
И соловьиною лелей мечтой.

Забуду ли в передразлучный день
Тебя и вас, озерные глаза?
Я буду всюду с вами, словно тень,
Хоть не достоин, знаю, и ремень
У ваших ног, припавши, развязать.

К числу лирических стихов можно отнести так же поэму Нарбута «Александра Павловна» (1922), последняя прижизненная книга поэта).

Вы набожны, высокомерно-строги,
но разве я не помню, как давно
во флигеле при городской дороге
летело настежь, в бузину, окно!

Вас облегал доверчиво и плотно
капот из кубового полотна.
О май! Уж эти тонкие полотна,
уж эти разговоры у окна!..

Или стихи из цикла «Большевик», которые с восхищением цитирует в мемуарах «Ни дня без строчки» Юрий Олеша, близко знавший Нарбута по Одессе, Харькову и Москве:

Над озером не плачь, моя свирель.
Как пахнет милой долгая ладонь!
...Благословение тебе, апрель.
Тебе, небес козлёнок молодой!

Это удивительное сочетание заскорузлой, дерзкой грубости и щемящей нежности отмечал у поэта К. Паустовский:

«…На сцену вышел поэт Владимир Нарбут, — сухорукий человек с умным, желчным лицом. Я увлекался его великолепными стихами, но еще ни разу не видел его. Не обращая внимания на кипящую аудиторию, Нарбут начал читать свои стихи угрожающим, безжалостным голосом. Читал он с украинским акцентом:

А я трухлявая колода,
Годами выветренный гроб…

Стихи его производили впечатление чего-то зловещего. Но неожиданно в эти угрюмые строчки вдруг врывалась щемящая и невообразимая нежность:

Мне хочется про вас, про вас, про вас
Бессонными стихами говорить...

Нарбут читал, и в зале установилась глубокая тишина…»

Хочется продолжить эти строки :

Над нами ворожит луна-сова,
и наше имя и в разлуке: три.
Как розовата каждая слеза
из Ваших глаз, прорезанных впродоль!
О тёплый жемчуг!  Серые глаза,
и за ресницами живая боль...

Мария!  Обернись, перед тобой
Иуда, красногубый, как упырь.
К нему в плаще сбегала ты тропой
чуть в звездах проносился нетопырь.
Лилейная Магдала,  Кариот,
оранжевый от апельсинных рощ...
И у источника кувшин...  Поет
девичий поцелуй сквозь пыль и дождь.

....................................
И, опершись на посох, как привык,
пред Вами тот же, тот же, — он один!
Иуда, красногубый большевик,
грозовых дум девичьих господин...

Продолжение здесь

      Исаак Ильич Левитан                                                                   Константин Георгиевич Паустовский

Маленькая повесть "Исаак Левитан" написана в 1937.

Великопостный звон тоскливо гудел над дровяными складами и тупиками старой Москвы-Москвы восьмидесятых годов прошлого века Саврасов пил водку из рюмки, серой от старости. Ученик Саврасова Левитан - тощий мальчик в заплатанном клетчатом пиджаке и серых коротких брюках- сидел за столом и слушал Саврасова - Нет у России своего выразителя,-говорил Саврасов.- Стыдимся мы еще родины, как я с малолетства стыдился своей бабки-побирушки. Тихая была старушенция, все моргала красными глазками, а когда померла, оставила мне икону Сергия Радонежского Сказала мне напоследок: "Вот, внучек, учись так-то писать, чтобы плакала вся душа от небесной и земной красоты". А на иконе были изображены травы и цветы - самые наши простые цветы, что растут по заброшенным дорогам, и озеро, заросшее осинником. Вот какая оказалась хитрая бабка! Я в то время писал акварели на продажу, носил их на Трубу мелким барышникам. Что писал - совестно припомнить. Пышные дворцы с башнями и пруды с розовыми лебедями. Чепуха и срам. С юности и до старинных лет приходилось мне писать совсем не то, к чему лежала душа. Мальчик застенчиво молчал.

(К. Паустовский)

Читать далее

Алексей Архиповский - Дождик

«Стихает усталый  день, уходят в вечернюю пелену его страсти и заботы, и наступает Время Луны… Сказка, когда-то рассказанная на ночь, вдруг приобретает черты реальности, мир, создаваемый кистью художника, наполняется волшебными красками, удивляя и радуя необыкновенным преображением повседневного. Уже более 20 лет живописные работы Гали Ким покоряют зрителей своей непосредственностью, будь то городские пейзажи, ироничные портреты её любимцев котов, и даже натюрморты»
>>>