Малоизвестные рассказы И.С. Шмелева, напечатанные в газете «Южные ведомости» в 1920 году.

Рассказ И.С. Шмелева «Телячьи мозги»

24 мая (6 июня) 1920 г.

Каждый вечер учитель Сучков ходил за молоком в слободку, и всякий раз, шагая в пыли, высчитывал:

- На двадцать рублей дешевле, чем с других. Итого за месяц, за полторы бутылки, девятьсот!

Эта сумма поражала его, и он вспомнил былое, когда покупал три бутылки, ел по воскресеньям баранину и даже выписывал газету.

- Мы тонем! — говорил он в воздух. — Представители духа, мы сходим на нет. На смену идут вот эти!

Он смотрел на домишки с садиками. В вони жарившихся на солнце отбросов и куч навоза жили «утрудящие», как называл он их в раздражении, — дрогали, молочницы, огородники, перекупщики мелочишек, сапожники, прачки. Когда-то он называл их с сладкою дрожью в сердце чудесным словом — народ. Шел и припоминал:

- Прачка Марья. Купила корову за сто тысяч! Откуда сие? Сапожник Огурец дерет за сапоги по пятнадцать тысяч и пьет винцо по триста рублей. Свинью продал за 60 тысяч! Лукерья-поденщица каждый день продает яиц на тысячу! А мы гибнем. Я вот хожу за две версты на поклон к своей бывшей кухарке, которую жена выучила читать. Учу их ребят. Они знают, как я живу, и все же считают меня буржуем. И вот итог всех усилий. Торжествуют низменные инстинкты… А революция духа где?! — восклицал Сучков, смотря на свиней, сладко чавкавших у корыта во дворике. — У меня болит печень, я нищий, четверо душ на шее, а этим…все равно. Они заплывают салом и считают на миллионы.

Проходя мимо двора печника Кривого, Сучков почувствовал злобу.

- Когда-то кричал на митингах, что буржуев надо «снизить за кровососку», что надо жить братьями, а сам теперь первый винтит цены за молоко на базаре. А с него, с учителя его сопляка-мальчишки, потребовал за прокат наседки тысячу! О род жестоковыйный! Им надо было только добраться!

Раздражение накипало. Звонкое доенье коров во двориках, всплески пойла, кряканье уток, хрюканье, мычанье, — все эти звуки сытости и налаженной жизни, — раздражали.

- Их только не трожь теперь. Многие сумели наворовать за смуту, поскулить за пустяк… теперь не трожь. И все-таки рычат на нас, потому что мы делаем непонятное им дело, еще донашиваем старые шляпы и держим в чистоте руки… И они все таковы! А верилось, что грядет новое и прекрасное. И почему же им быть иными? Для них по-прежнему не открыты тайники духа?! Мы голодали, сгорали, гибли… а они дорвались до тайников плоти и примутся обрастать салом. У меня на Пасху не было белого хлеба, а они пекли куличи… А я начинаю опускаться, разбираюсь в этой пошлости. . — поймал себя Сучков на горькой мысли о куличах — нет, надо быть выше. Я могу подыматься на вершины духа, где у них закружится голова. Если бы я со своими знаниями захотел отдаться тленному, этому грязному приобретательству…

Опять он поймал себя, и ему стало стыдно.

Дворик Анисьи Ивановны котлом кипел: жирно, как пилы, хрипели свиньи в хлеву, полоскались утки с утятами, гоготали гуси; уже выдоенные коровы облегченно поматывали хвостами, задумчиво пуская слюну на вороха свежей травы, как снежком посыпанной отрубями. Сладко пахло коровьей сытью, -потом и молоком; пара овец мэкали, тычась в грязный подол дородной Анисьи Ивановны. Сучков почувствовал, что он голоден, что может выпить весь этот сверкающий жбан-бидон, доверху налитый запенившимся молоком, и с завистью подумал:

- Три коровы, три лошади, двадцать штук кур, свиньи, утки… да это же миллионы! Откуда сие? Мудрый Эдип, разреши. И в какие-нибудь два года! Кто-то обессилен, не иначе. Но кто? Многие и в том числе — я.

Как помидор красная, Анисья Ивановна цедила молоко.

- Проходите, Иван Степаныч, в дом. Мой чайком вас попоит из нового самовара. Давно, поди, чаю не пивали?…

Сучков отказался, но тут сам Пармен, дюжий дрогаль, появился на пороге.

- Господину пи…дагогу! Пожалте-с…окажите внимание. Да нет-с, вы нас не по молочку-с знайте, а как настояще стоющих. Да буде куражиться, самделе! Я веселый нонче, иди… — ухватил он Сучкова под лопатки и потянул к себе. Пахло от него крепкой мадерой.

Сучков не сопротивлялся. В выбеленной горнице пахло жареным салом и сдобным. На столе сиял никелированный самовар-дыня. Сучков поглядел на стол, на скатерть в желтых букетах-разводах, и зарябило в глазах. Стояла огромная миска политого сметаной творога, где увяз кусище сдобного шафранного пирога; белела грудка яиц; матово желтел залитый жиром телячий студень…

- Ешь-пей, Иван Степаныч! — хлопнул по столу веселый Пармен. — Пируй без внимания. Во как живу теперь. Где это видано? Телятина нонче за семьсот, а у меня без внимания. На кой они мне, бумажки?! Сам пошамаю. Машка, ташши мозги телячьи! Да яичком залей, дура! Да кулича авчерашняго спроси. Учителя своего угощай.

Покрасневшая Машка кинулась.

- Корзинами деньги эти вожу. Вот самовар генеральский за восемь тыщ укупил, а ему настоящая-то цена… двадцать пять! Завтра зеркальную трюму у Губкиной барыни с дачи прихвачу за пятерку… Не зевай! Потому им не выдержать положения рубля финансов. Молочко-то поет! На сто двадцать взвинтили. Вот и прикинь: Анисья моя ежедень восемьдесят кружек надаивает. Четвертого коня покупаю за сто за пятьдесят. Что ни день я с их боле десяти тыщ… Сдавай позиции! Потому народ пошел…вдрызг все, забирай не зевай. Ну, а как ты учитель, с тебя семь красных за молочко. А с этих чертей -винти. Вертись-шевелись, на наше вышло. Вот тебе и мозги телячьи…с яич-кём. Ешь без внимания! Где ты их найдешь? Силов нету на их… боле тыщи…

Сучков не мог отказаться. Давно-давно не видал он такого обилия. Он съел все, что черпнул ему Пармен вилкой и пальцами в дегте, выпил мадеры и спросил,поперхнувшись:

- А бедному люду как?

- Это кому жа? А, фабришные… рабочие? А набавляй, крути! Финансовая такая машина… Бастуй, набавляй?! Я другой хвастон торгую… А ты чего это так? Ты с маслицем. Хоть за две тыщи угнали, а мне без внимания, мажь. Да ты мозгов-то телячьих приложи во как я… Сыть! Умней будешь. А Машку учи пуще всего арихметике и в гости ко мне ходи… я без внимания, чего хошь. Хошь, утиных яиц дам на выводок? С утятами будешь… сала натопишь… Вот она революция-то! Господь-то как определил! а?! Какое опровержение! Вот тебе сахару… цельный кусок. Можно и внакладку, как вы привышныи… сахару поди давно не видал? а? не в силах теперя?

- Не в силах…- нахмурился Сучков. — Мне пора.

- Погоди, молочко не готово. Правда-то как сказалась! Как мы, утрудя-щие… ха! Вот они, мозги-то, что исделали! -хлопнул Пармен себя по потному лбищу.

- Они там гвоздили, а ты поддакивай. Вот и живем господами. За наши труды. Потому революция эта…по справедливости. Удумано мудро. Дай Бог здоровья. Ешь, я без внимания. Куличик возьми, да мажь, мажь его полютее, во как! Не в силах ты на масло.

- Ну, а рабочим как? — поперхнулся Сучков.

- А ну их… лодыри! Трудись — обзаводись! Заганули им загадку…ха! Вертись теперя. С мозгами теперь быть нада. Кто с мозгами — выдержится. А с мозгами кто? Утрудящие! С нас примеряй! Намедни меня остановили с заводу…Мы — говорят, теперь, вас, новых буржуев, трясти будем! Потряси-поди. Я тебе сам глотку переем! Я тебе не барин, штанов не скину. Примеряй с меня, коня заводи, корову, торгуй, крутись! Спикуляция! Вас благодарить надо, как вы нам глаза открыли. Я тебя помню, как ты на собраниях про нас говорил. Образовали…Потому и угощаю…

Сучков оставил кулич и выпучил глаза.

- а чего? Да мы все одинаки! Дай каждому рабочему человеку корову, лошадь, ну ежели не пропьет — в рост пойдет, сыт будет, как я вот. Самое главное — право имущество! Все до себя, боле ничего. Вы там можете говорить, а мы… Клади прямо внакладку. А Машку арихметику спрашивай.

Принесла Анисья Ивановна молоко.

- Посчитаю с тебя по восемьдесят, как раньше.

- По семьдесят брали… но все равно.

- Брали, а теперь молочко поет…-сказал дрогаль. — Дают, друг! Дают! До тыщи догоним — дадут! Бастуй, наверстывай! Совместно. Ты на меня, я на тебя …жись. Потому — мировой оборот капиталов. Только держись. Просвещение, все мозги открылись!

- Страшная жизнь теперь…- как во сне отозвался Сучков.

- Ничего не страшная! Не пужайся и все. Спроси ее, когда лучше было?

- Слава тебе, Господи! — сказала Анисья Ивановна. — Деньги теперь корзинами возим. Намедни захотелось мне варенья… абрикоснаго… пять фунтов Пармен купил…

- Боле семи «колокольчиков» кинул.

-А плевать! На арихметику налегай, Машка! Ато есть ученые, которые звезды знают… Это ни к чему.

- А чесунча у Марьи Ивановны все лежит?

- Продали, на муку выменяли…- сказал Сучков, поднимаясь.

- Ишь какие, и не сказали. А мы вам молочко-то как считаем! — попеняла Анисья Ивановна.

- Я… я завтра уплачу вам… все! — глухо сказал Сучков.

- Да мы ничего… и погодим… У Марьи Ивановны ситчик еще есть… шашечками… Ситчиком отдадите…

Идя домой, Сучков смотрел на проступавшие звезды, и ему хотелось жить на другой земле, где не было бы ни дрогалей, ни революций, ни слов прекрасных. Были бы одни цветы и звезды. А это все… это все надо огнем, огнем… Огонь все очищает! Совершенно нового человека надо. Но его нет и никогда не будет. Это он прочитал по звездам. Это он уже давно знал, узнал. Дома встретили его дети криком:

- Молочко! молочко!

Сучков поставил бутылки, стукнул ими — и крикнул жене:

- Мне не оставляйте. Я поужинал.

Где это ты поужинал? — удивилась жена.

- У дрогаля. Телячьи мозги ел.

- Ишь ты, какой счастливый!

Лит.: Алушта. Ив. Шмелев. Южные ведомости. — 1920. — 24 мая (6 июня). — № 110.

*****