Февраль из снега сделан лишь на треть.
Две трети - это сумрак, ничего.
Но если у кого должно болеть -
Пусть лучше у меня, чем у него.
Но если у кого должно стучать
В висках на полпути в аэропорт,
Пускай всё мне. Я всё смогу смолчать.
Не выкричать. Не выйти на рекорд
В счёт выбитых из ярости сомнений.
Молчание - топология Пути.
Любовь сильнее наших представлений
О том, как всё должно произойти.
Ты так руки моей не выпускаешь,
Как будто бы все сроки не прошли.
Как будто ты меня не провожаешь,
А сталкиваешь
с краешка
Земли.

(с)

Это лето останется в сердце как лучшее из.
Как родник, из которого бьёт беспредельное счастье.
Я сухими губами ловлю освежающий бриз,
Ощущая себя неотъемлемой солнечной частью.

Это солнце играет и прячется в каждом углу:
От севильских фонтанов до сланцев Большого Каньона,
До рассыпчатых бликов росы по цветному стеклу,
До слезинок дождя в канелюрах античной колонны.

Это солнце останется здесь до последнего дня,
Закатившись монеткой в одну из нагретых расщелин.
Как карманный спаситель, что всё-таки любит меня.
Как маяк в темноте. Как гарант моего возвращенья.

Я вернусь с волосами как медь и расплавленной кожей,
Не держась ни за что и уже ничего не тая.
Чтоб однажды признать – мы с тобою ужасно похожи.
Чтобы просто сказать:

Здравствуй, Господи!
Вот и я.

(с)

spring_hurts,

Бумага становится камнем,
об который крошатся слова.
Стихи прорастают травами,
От которых болит голова.
Под крышей мелодию грустную
Завёл повелитель звуков.
Но я ничего не чувствую.
Ничего, кроме чёрных букв.

Внутри апельсина бетонного,
Под самой его кожурой
Колышется море бездонное,
А в нём несомненно живой,
кто вечным прибоем движет
и тихо поёт про любовь.
Но я ничего не вижу
Кроме букв, что охочи до слов.

В небесном городе – ветер,
От стада отбилась овца.
В степи сероглазые дети
Зовут своего отца.
А я сижу, ожидая
Стука твоих каблуков,
На белой бумаге сжигая
Осколки каменных слов.

(с)

Я вижу длинные локоны,
детские пальчики, вдохновившие виноград,
давшие ему имя.
Я вижу личинку в коконе
и как трудится тутовый шелкопряд...
Я вижу сполохи её иня.

Аллеи тёмные вдаль идут,
и голубикою
устлан тёмно-зелёный мох -
ну просто коси косою!
Большую очень, как Далиду, -
большую леди уносят в морг,
простоволосою и босою.

А Ева, лещиной лакомясь,
детские пальчики облизывает, смеясь,
потом серьёзно рассматривает травинку...
И птичий я слышу благовест,
бла-бла-благовест,
а в речке плавают сом и язь,
и солнце съедено наполовинку.

И кто-то голый, как Маугли,
пробует дудочку, первую на Земле,
чтоб хрупкую ностальгию
выплеснуть, как кровь нА угли...
И вот:
Nothing's gonna change my world!
"Лилит!
К дьяволу все другие!.."

А Ева поёт, поёт и рыбу печёт в золе.

(с)

У принцесс не бывает депрессий.
У принцесс что ни вечер - то бал.
Для принцесс сочиняются песни,
Их портреты сам Н. рисовал.

У принцесс что ни день - то обновка,
Романтический ужин, жених...
Для принцессы привычно неловко
Выбирать одного из троих.

У принцессы духи от Армани,
Кадиллак и квартира в Москве.

-----

На уикенд - электричками к маме.
В понедельник и среду - бассейн.

У принцессы потёртые джинсы,
Пьющий муж и текущий ремонт.
И в мобильнике - письма от принца.
Остальное - не в счёт.

(с)

[Dum loquimur, fugerit inuida aetas..]

такая зима большая, никак не дают тепла.
а я тебе спать мешаю, а полночь белым-бела.
а в море темнее дали, и берег совсем озяб.
давай тебе погадаю. мне можно, тебе нельзя,
когда проспала, и рада, что утром тепло рукам,
а ты будь умней, не надо по звёздам и облакам,
и солнце ушло на запад, и крови его не тронь,
и завтра такое завтра, насквозь его проворонь.
а ты просыпайся первой, и засветло обними,
и прялку возьми, и вербу, и тёмный кувшин возьми,
и ночь, и трескучий хворост, и чёрный на белом след.

и твой озарённый голос.
и мой говорящий свет.

(с)

говори о любви ведь любовь равнодушна к потерям
и какие б снега ни мели
нам воздастся по мере по вере
нам воздастся за всё чем мы были и как мы любили
ибо мир наш лишь имя её
полигоны её
херувимы
расстилают полотнища бранных страстей
на плацдарме с востока
говори пусть давно никаких новостей
нам воздастся до срока
серафимы сгорают
прицел
в высшем небе экстаза
говори
ну а ты не того ли хотел
чтоб не больно ни разу?
говори напролом
наугад - придорожною пылью
ковылём, перехлёстом ветвей
на рассвете - росой и полынью
нам воздастся стократ - говори! -
ибо проще простого
говорить о любви
о любви
а о прочем ни слова.

перспективы ясны и уже ничего за спиною
только ты говори ведь зима обернулась весною
и в разрывах багрянца её - присмотрись - голубое

-----

мы однажды вернёмся
чтоб взять это небо без боя.

(с)

ЛАДДА_88,

В этом городе есть река и шпили острей иглы. Но тебе ли, потомку Чингиза, жить в каменных берегах?
Я немного могу тебе дать, но имя даю - прими, и носи, и пусть оно станет сталью в твоих руках.

И теперь, когда уже минули сорок дней, я привычно гляжу на запад, где приоткрыта дверь. Мне тепло здесь от очага, тепло от свечей. Так пускай и в твоей степи станет чуть-чуть теплей.

Так скачи же всё дальше, всё ближе к безбрежной тьме, так скачи вместе с ветром, не спрашивай ни о чём. Я немного могу тебе дать - как раньше, так и теперь - но пускай бескрайнее небо станет твоим щитом. Или лучше ключом - если сможешь увидеть свет, нисходящий поток средь низких бедовых туч. И при чём тут я - я молюсь, говорю, поверь, он не слепит, не жжёт ладоней - тот самый луч, и не бойся, и кто там ждёт на той стороне, лишь тебе известно, но я за тебя молюсь.
Я боюсь, что тебе одиноко там, в темноте, но какая разница, к черту, чего боюсь?

Я запомню тебя, как помнят былые сны, тёмной кровью из вены, скорбью былой весны. Эта память - росчерк и прочерк - будет крепче брони. Если можешь и хочешь, я отдаю - возьми.
Не любовью, но бездной - и, в общем-то, хорошо, что истории наши рассеются будто дым. Если слышишь, так слушай - я отпускаю всё, будь свободен - хоть никогда ты не был моим.

(с)

(В полной темноте зажигается тусклая лампочка, освещая только потолок. Больше ничего не видно.)

Первый голос, устало и без выражения:
выйти закончить выключить подвести итог
выпасть и пусто-пусто и чисто-чисто
думалось – счастье, а получилось – что?

Второй голос:
лучшее что могло из этого получиться

Третий голос:
тайные карты видел я знал закон
я шёл на свет я привёл во тьму у меня кончаются силы
ибо не сходится

Четвёртый голос:
ибо нисходит огнь
а на кого тебя не спросили

(Свет становится ослепительным и заполняет всё пространство. По-прежнему ничего не видно.)

Первый голос:
выйти закончить выпасть признать провал

Второй голос:
ибо нелепо ибо зелёные как трава
ибо мгновенны как бабочки на цветах

Пятый голос:
в принцессу! я просто хотела играть в принцессу!
зачем вы со мною – так?!

Шестой голос:
отомстить
замочить
за мои цветочки!

Седьмой голос:
хи-хи

Первый голос:
выросло то что выросло не отыграть назад
кто же подумает кто же увидеть сможет
весь этот детский дом весь сумасшедший сад
зелень и зелень расплескивающий в прихожей

Третий голос:
скажи аспарагус и под потолок шатёр
вистерия традесканция дышит оно растёт
тянется вьётся с подоконника вглядывается во тьму
не рассказывай никому
выводи их по одному

Первый голос:
так и оставим
здесь мы поставим точку
время выключить свет надевать личину
думалось – счастье, а получилось – что?

Второй голос:
но – получилось

(Тишина и темнота.)

(с)

!

на Земле Рождество, и ресницы покрыты инеем
белоснежные своды неба лишают памяти
наблюдая праздничный свет, повторяя имя её
он стоит и просит любви на пустой паперти
он запутался между мирами, повис вне времени
много разных дверей, большинство из которых заперто,
а в открытых – ловушки, ворующие мгновения
в хаотичном странном кружении, как расплата. он
сумасшедший, спящий на дне жестокой реальности
сумасшедший, тянущий руки к огням праздника
сумасшедший, упавший на снег дерзкой фатальности
потерявший любовь среди шумной людской паники
не согреться ни стоном, ни плачем, ни даже криками
замерзают губы и пальцы, в крови – безмолвие
ангелица рождественской ночи вниз со снежинками
опускается, чтобы раздать дары обездоленным
согревая его ладони божьим дыханием,
прижимаясь своей щекой к щеке заплутавшего
заставляет она поверить в чудо нечаянно
так нежданно, из ниоткуда, из ненастоящего
он очнулся на сером снегу простыни скомканной
липкий пот. в стане сердца – боль, тупая и мнимая
телефонный звонок как стрела меткого воина:
с Рождеством. я не смог без тебя. возвратись, любимая.

(с)

плыви-качайся, ноль необязательный, цвети ещё, холодное окно,
где дворники, кочующие затемно, лопатами скребут двойное дно.
они бредут, и шаг у них отточенный, нечеловечий дворничий мотив,
и гололёд под ломом неустойчивый, поскольку нет приёма супротив.

летит и ляжет, время убирать его, под фонарями вырастет янтарь.
поговори, немыслимое радио, повесели, заоблачный почтарь.
хотелось снега, отвечали – на тебе, включали свет и хлопали дверьми.
зима, зима, возьми меня в лунатики, в царевны заполошные возьми,

по гололёду за руку води меня, держи крючком под чёрное ребро,
и чтобы перья были лебединые, и чтобы молодое серебро,
холодный жемчуг в медленные волосы, в цветную глушь персидского ковра,
и чтобы сердцу не хватало голоса, но воздуха хватило до утра.

(с)

и внезапно поймёшь, как мучительно всё заверчено,
фотографируя взглядом раннюю синеву
сумерек. серебрящиеся навершия
труб. эти трубы и крыши. мёрзнущую Неву.
дым, застывающий в небе. кильватер праздника -
осыпи ёлок, редкие фонари.
разом охватишь и вдруг понимаешь - разное.
видишь себя внутри.

вдруг понимаешь, что время - твоя материя,
вязкое сопротивление, плоть борьбы.
что золотые низки с бусинами-потерями
ярче других любых,
и что любимый, единственный в своём роде,
милое сердце, родная душа, фантом,
делает всё не то. и на этом вы сходитесь.
ты точно так же делаешь всё не то.

ты из всего, что дано, берёшь - что заказано.
черпаешь слой за слоями внутренней немоты,
пусть заполняют пространство мечты и разума
книги. воображаемые коты.
пироги в воскресенье. часы в абажурном свете.
мирная повторяемость сонных фраз.
всё, что так важно. ты делаешь всё, чтобы этого
не было, не получалось. здесь и сейчас.

ибо твоё откажет в счастливых средах.
ибо твоё - твой голос и твой живот -
малопривычны к простому. ты - сумасшедший шредер,
распускающий мир на нарезку из слов. и вот
естествознатель ещё, полоумный физик,
вычисляющий, сколько раз надобно - так и так -
грохнуть этот хрустальный шар,
этот дар совершенной жизни,
чтобы разбился.

и выбросил белый флаг
твой паразит, окаянный твой - будьте-нате...

а всё равно будешь чуять, едва жива,
как, не мигая, молчит этот внутренний наблюдатель.
ищет слова.

(с)

год из себя извлекаю по маленьким паззлам:
он начинается снегом, слезами, оргазмом,
он открывается злостью, побегом и матом,
а раскрывается листиком - рваным и мятым,

он отрывается листиком - да, календарным,
чётко считаю - ударные и безударный,
чётко считаю - а надо бы легче и легче,
год отрывается, щучит меня и калечит,

он начинается с пламенных солнечных вспышек,
тёплой воды и гостиниц. а после допишет
страхи, угрозы, пустые страницы в тетради,
первые слёзы, смятение... честности ради -

год приведёт мне тебя и укроет от стужи,
пальцем потыкает в верных друзей и подружек,
будет меня щекотать, хохотать и курчавить,
тратить сандали о горы, брусчатку и гравий,

выучит губы мои неземному наречью,
руки мои к тебе переложит на плечи,
танец подарит на узеньких улицах длинных,
дверь приоткроет в кофейню в иерусалиме...

чтобы закончиться детским заливистым смехом,
вытечь из свечек, растаять огромной прорехой
в снеге, подтаявшим за пару дней до финала...
было красиво, смешно.... - а теперь?

- а теперь всё сначала.

(с)

Говорит: хорошо живу, как вода в посуде.
Позабыл — называй Марией, хулы не будет.
Однодневка моя, нашивка на рукаве,
костяная куколка, я ли тебе не свет?
Плоскодонка глупая, я ли тебе не парус?
Ты исчезнешь, совсем исчезнешь, а я останусь —
голубой дымок, летучая пелена —
передумывать, переспрашивать, вспоминать,

как полуночью из каменного подвала
выходил немой иноземец, я с ним ночевала,
обнимала его, прирастала к нему ребром,
целовала его до крови в горящий рот,
ибо речь у немого беззвучная и сквозная...
На кого покинул и кто был такой — не знаю,
перекована в звон, переплавлена в колокола.
Вот поэтому и не спрашивай, с кем была,

отчего стою, нелепая, в горле комом,
лепечу, притворяюсь дымом, плыву над домом,
задыхаюсь, вдыхаю речь, выдыхаю плач —
сторожу тебя, беспокойный мой, незнакомый,
нелюбимый его, пересмешник его, толмач.

(с)

...потому что в какую зелень ни глянь,
всё равно зима
окликает глухонемого, как обнимает камень.
Люди нечеловечьи ходят в заоблачные дома,
воздух из дыма берут руками.

Что тебе, спрашивают, ещё?
Долгое будет завтра, маленькое сейчас.
Говорят: обернись, попрощайся.
За левым плечом.

произносишь и заикаешься сердце господи
забери что хочешь и уходи

...потому что какую блажь ни возьмёшь,
это будет снег,
под углом выходящий шатко,
прилегший плоско.
Вот и сверни в шереметьевский шорох, сверни
в домодедово, где
шёпот тоски вавилонской,
голос в царапинах частых помех,
обожжённый снаружи, как хворост сырой.

Ни о ком, говорю, не жалей.
Поменяйся со мной,
сколько можешь живи за меня,
молодая весна, чернокрылая водоросль, дымная поросль.
Даже те, что уже пристегнули ремни,
даже те, кто ладонью к ладони сгорел,
умирают порознь.

(с)

Снись мне, пожалуйста, если не пьян сегодня.
Снись мне, а я включу восприятие цвета.
Воздух в квартире горький, морской, холодный.
Горечь несёт с Оби закопчённым ветром.

Всё, я уснула. Пальцы качаются в такте:
Верхняя боковая. Иосиф, Мария, сын их...
Рельсы идут по песку, и встаёт в закате
Танкер пылающий в водах каспийских синих.

Позволь мне забыть, что я здесь опять одна.
Выпей мой сон, как горькой стакан, до дна.
Войди в него, только тише -
Время становится бывшим,
Ветер качает дыхание общего сна.

Розовые облака опустились на Город Яблок -
Деревья цветут вдоль пологих брусчатых улиц,
Где качели в сумерках, запах летящий сладок,
А люди любимые более не вернулись.

Дорога пропала, махнув на меня рукою.
Здесь только жаркий луг и молчание сосен.
Не то, чтобы ты был здесь - но я здесь с тобою.
...Будильник. Пора. Давай, поднимайся - восемь.

(с)

Sally_Seton,

слева уколет крещенский мороз,
справа – присвистнет синица,
всё, что всем сердцем любишь всерьёз,
может зимою разбиться.

хрупкое, тонкое, всё изо льда,
чувство стеклянного страха,
смотришь на мир сквозь него – там вода,
пригоршни снежного праха.

вот оно, бьётся живое в руках,
тронь его неосторожно,
сонмы их спрятаны на чердаках
в старых коробках сапожных.

пятиконечное сердце зимы,
колкое, алое, злое,
на золочёной петле из тесьмы
мёртвое, ледяное.

(с)

В вечном круговороте слов, пересказов, повторов,
паспортов, билетов, залов ожидания, в которых
никто никого не ждёт; расставаниях и надеждах
на будущее; воспоминаниях; в прилежном
исполнении супружеского долга, материнского долга, сыновнего долга;
во сне, где ты видишь того, кого любишь, но сон длится так недолго –
поэтому просыпаешься, не проснувшись,
и снова спишь; в углах, в которых, уткнувшись
лицом, все говорят о вере, любви и жизни лучшей;
в небе, где нет Бога, но есть воробьи и тучи;
в ожидании денег, ожидании смерти, ожидании счастья;
в тёплой щеке под ладонью; в окончании мира, частью
уже наступившем; в страхе экзаменов, в страхе свидания, в страхе
признания; в детском восторге весны; в серой плахе
дождей; в том, что мир не жесток –
в этом нет ничего.
Есть просто запад, юг и восток.
Раздели мой восторг,
замедли свой бег.
Приезжай посмотреть, как здесь у нас падает
снег.

(с)

И снег этот мокрый,
и полночь, и ветер —
впервые.
На Невке, на Мойке
я в этом столетье
впервые.
И вьюга мазурки всё кружится.
Здравствуйте, Лиза!
Послушайте, Лиза,
куда вы торопитесь, Лиза?
Всё вьюжит и вьюжит.
Смотрите, вам холодно будет.
Кончается полночь,
а Германна нет
и не будет.
Ну, будет вам, Лиза,
не надо печалиться очень.
Вы знаете, Лиза,
ведь вы меня любите очень.
Недаром же дверцу
вы мне отворяете, Лиза,
и смутное сердце
вы мне доверяете, Лиза.
Мы снова и снова
всё те же мосты переходим,
и слово за словом
мы с вами на ты переходим.
Ты любишь, скажи мне?
Ты любишь?
Скажи мне, ты любишь?
А ты меня любишь?
А ты?
Ну, а ты меня любишь?
Люблю тебя, Лиза!
Нет, Ольга!
Зови меня Ольгой!
Как странно —
я звал тебя Лизой,
я знал тебя Ольгой.
Я всё тебя путаю
в этой старинной метели.
Я бережно кутаю
плечи твои
от метели.
И вьюга мазурки
меня навсегда засыпает.
И Лиза моя
на руке у меня
засыпает.
И боязно губ этих сонных
губами коснуться.
И трудно уснуть,
и совсем невозможно
проснуться.

(с)

Я их любила. Любовь – это острый нож,
который в руки любимому ты даёшь,
и, развернувшись спиною, удара ждёшь.
Память моя – глухой бездонный подвал.
Я любила каждого, и каждый меня убивал.

В сердце моё входили эти ножи.
Падала молча, потом обучалась жить.
Позже переставало болеть и колоть,
лезвия сталь врастала в тёплую плоть.

Каждого, каждого – я принимала спиной.
Каждый из этих ножей становился мной.
Больше стального и меньше тёплого, и
ныне железо в рёбра стучит мои.

Да, о такое – любой затупится нож.
Не поломаешь. Не вырежешь. Не пробьёшь.
Можно воскреснуть – и жить спокойно с людьми.

…Дай этот нож.
И вот ещё, на.
Возьми.

(с)

Не будет нам ни рая, ни покоя,
ни Дантовского ада... что с того?
Нам суждено ромашковое поле
за то, что мы придумали его.
Как будто бы из пены возрождаясь,
мы вынырнем из белых лепестков,
как солнца луч, как золотая завязь,
как долгий взгляд ромашковых глазков.
И всё, что было сорвано и смято, –
нетронутым потянется к весне,
и все, кого любили мы когда-то,
цветущими
увидят нас во сне.

(с)

Будет
и на моей улице
Питер.
Зря ли ветер
слёзы мои
вытер?
Только не знаю, что
озябшему сердцу милей:
пой, ласточка, пой
или пей, ласточка, пей?

Холодно.
Звонко и холодно.
Это сквозят поезда,
поезда уходят.
А значит,
нужно менять
имена, города, времена.
И всё же в последний момент
выскочить на
станции без названия.
И никому никуда
не названивать.

Пить
безымянный простор голубой,
жить –
пой, ласточка, пой.

(с)

"Здравствуй, - пишет она. -
У меня тут метель и мороз.
Я смотрю вечерами старинные сериалы.
На работу коллега сегодня печенье принёс.
А я вот сама не пеку".
"Ты, похоже, устала, -
пишет он. -
Не грусти. Отдохни. Промотай сериал.
У меня тут тепло, ты же знаешь, в Австралии лето.
В выходные поедем в леса посмотреть на коал.
Я уже и не помню, метель и морозы - как это?
Здесь лишь солнце опасно".
"О солнце, - напишет она, -
мы забыли ещё в ноябре и боюсь, что до мая".
"Знаешь, мне так приятно, что я тебе там не нужна, -
не напишет она. - Мне приятно, что я понимаю,
как живёшь ты, чем дышишь, каким предаёшься мечтам,
с кем ты дружишь, с кем спишь, кем спасаешься от заморочек.
Мне ужасно приятно, что я не нужна тебе там", -
не напишет она.
И он не прочтёт между строчек.

(с)

Небо перечёркивает комета,
дома серая башня глядит во тьму.
Там живёт хранитель моих секретов;
в тихих сумерках я прихожу к нему.

И, пока он не дремлет, - мои границы
никому не вскрыть, как ни бейся лбом.
У него в шкатулках моё хранится -
чертежи траншей и глубинных бомб,

запасное платье, пароль и имя,
пояс смертницы, выкройка паранджи,
драгоценные камни ночей с другими,
разноцветные фантики слов чужих,
ключ, отмычка и нож...

Ни одной собаке
не призвать на небо моё грозы.
Он надёжнее сейфа в швейцарском банке -
это очень развязывает язык.

Не заметишь, как кончится это лето,
как поднимется ветер, к утру колюч,

как во сне хранитель моих секретов
повернёт в моём сердце
холодный ключ.

(с)

Natali_F-de,

В такое время вряд ли случится что-нибудь,
помимо ночных кошмаров, простудных снов.
Ноябрь заполнил город и вырос до неба
над крышами серых, словно слоны, домов,
и я уснула, как и всегда, не вовремя,
в каком-нибудь четвёртом часу утра,
и мне приснился он, его руки добрые
и тёплый летний ливень как из ведра.

Какая осень, Господи, если выдано
каких-нибудь её девяносто дней?
И я живу её так, как пила б до дна,
живу и уже не знаю, как жить не в ней.
И я не хочу писать про него стихами, нет,
что он средоточье лучшего на Земле,
я просто хочу засыпать под его дыхание
и по утрам готовить ему омлет.

В такое время ждать совершенно нечего,
и даже мои часы замедляют бег,
но я засыпаю ещё одним странным вечером,
а ночью по всей Москве выпадает снег.
И кофе из автомата, и лёгкой поступью
идти к метро, оставив чуть-чуть на дне.
Мы точно будем счастливы, слышишь, Господи,
а кем и как скоро будем – тебе видней.

(с)

Отболи. Пожалуйста, отболи.
У меня нет сил закусывать и терпеть.
У меня нет сил выглядывать свет вдали,
И на скалы сели все корабли -
Не успеть ни выжить, ни умереть.
Дай уже хоть как-нибудь отболеть.

Перестань. Пожалуйста, перестань.
У меня нет сил смотреть на тебя во сне,
Видеть в каждой капле, во всех местах,
И в тетрадных - чистых совсем! - листах.
Рюкзаком носить тебя на спине
С каждым днём сложней, тяжелей, больней.

С каждой ночью - тяжестью всей Земли, -
У меня нет сил держать её на плечах.
Мне не надо даром такой любви.
Корабли окуклились на мели,
Променяв морское на три ручья,
Их уже и штормом не раскачать.

Отболи. Пожалуйста, отболи.
У меня нет сил
По тебе
Скучать.

(с)

КрошкаЕнот,

Кто приходит в твой дом, разуваясь неловко, -
бросит вещи у входа, пройдёт, озираясь,
заправляя за ухо волнительный локон.
Кто приходит в твой дом, созвонившись заранее,

без формального повода, после работы, -
сядет в кресло твоё, поджимая колени,
сразу сделав меня человеком за бортом
чашки чая и банки с вишневым вареньем.

Кто приходит к тебе, в это тихое место,
в это время, в которое осень окрепла, -
чтобы просто согреть, чтобы просто согреться,
чтобы просто сгореть до последнего пепла.

Чтобы просто смотреть - на тебя или фильмы,
говорить, говорить и не наговориться;
чтобы просто уйти, не сказав половины,
и кружить, и парить, как осенние листья.

Чтоб катиться по лестнице яблоком спелым,
замирать на минорной оборванной ноте.
Я посмела -
я просто слегка не успела.
Кто приходит к тебе,
кто приходит, приходит...

(с)

да, я знаю, бывает больно, реальность режет
и крутит в нить,
партизанский отряд ангелов, как назло,
далеко в лесу,
а дежурный, приставленный Богом, спешит безбожно
глаза залить,
оставляя тебя изо дня в день,
в одном и том же часу.

и зациклено время, и жизнь на Земле -
ролевая большая игра:
просыпаешься, ешь, достигаешь, любишь, и – оппа –
тебе пора.

ты не плачь никогда, не надо, в игре на плаксах
ставят клеймо,
то клеймо, превращаясь в мишень, загоняет слабых
как зверя в лесах,
жизнь – невиданно страшная штука - немного цирк,
немного кино,
и, наверное, всё-таки ад, потому что больно
в её тисках.

поделив на бесконечность себя, получаешь
чистейший ноль,
во вселенной, наверное, нет ничего сильней,
чем земная боль.

это правда: больно любить, больно рождаться,
больно рожать,
через боль, босые и голые, в жизнь приходим
со всех щелей,
так уж если мы здесь, давай с куражом неистовым
выживать,
без фальшивых идей, без поиска смыслов, без славы
чуждых ролей.

(с)

YOULIA,

В ночь с Хэллоуина на Ивана Купалу
святочная вода в проруби закипала,
выходил из той проруби страшный Лук-Пырей —
с одной стороны монголо-татарин, с другой — непало-еврей.

Гой, говорит, еси, кто ещё, говорит, не помер,
я, говорит, ваш гейм, который давно уже овер,
я, говорит, царевич, звали меня Иван,
я вас качал на руках, покуда был разливан,
покуда ходил на змия, пока становился змеем,
спали вы в седельной суме моей, ни о чём не жалея,
пока я искал своё чудо, пока летело на блюдо,
сам я теперь и есть недреманное Чудо-Юдо,
сам я себя и съем, всё просто — жуй да глотай,
сам себе и устрою чудоюденфрай.

А по блюду катится яблоко — всё в первородной шерсти,
вкусом горько-солёное и блестит, как поддельный перстень.

В ночь с Ивана Купалы на святой Хэллоуин
духи спящих вод боролись с демонами тихих долин,
храп стоял вполнеба, свист лежал вполземли,
выходили из всех морей затонувшие корабли,
нарисуй, говорили, нас, покуда не видит глаз,
покуда последняя краска на свете не пресеклась,
потом отдали швартовы из высушенной травы,
канули в свою глубину, как за рыбой морские львы.

А по блюду — синее яблоко, не было синей никогда,
Если попросишь — покажет, если запомнишь — беда.

(с)

Ирмо,

Свет за стеклом ни о чём, водяная взвесь,
город расколот на случай и неизбежность,
ты до сих пор нелегально прописан здесь,
в хосписе для любви, где сиделкой – нежность.

Сколько бы сердце ни затворяло слух,
ни превращало вечный сентябрь в изгоя,
или любить, или выжить – одно из двух...
Это проходит, и настаёт другое

утро, и мир из раковины ночной
тянет наружу, словно улитка, рожки.
Жить на миру тяжело, умирать – одной
проще, последнюю жизнь приручённой кошки

сбрасывая, как дерево жёлтый лист,
воздух стрелой пронзая – немого крика.
Ты его не услышишь, но оглянись! –
может, ещё с тобой твоя эвридика.

(с)

спрятано здесь

мой последний октябрь, как соки твои горячи,
так карманы плаща прожигают от дома ключи,
так целует ребенок, так в стенку соседка стучит,
выливается кофе из турки на чистую плитку.

забирай меня всю, оставляй мои руки в тепле,
чтобы эта зима не смогла подобраться ко мне,
я ещё так слаба, так нежна, так нуждаюсь в тебе,
что не песни пою — а беззвучно читаю молитвы.

каждый год этот круг, каждый год этот дивный обман,
паутиной тумана покроет оконный экран,
бесконечной зимы безобразный, пьянящий канкан
всю распустит по нитке меня, словно вязаный свитер...

но пока не пришло, не пристало к холодной спине,
оставайся со мной, мой октябрь, в моей глубине,
стуком в дверь, телефонным звонком, поцелуем во сне,
сохрани меня всю и не дай меня больше в обиду.

(с)

Дай бабочкам такие имена,
чтоб цвет их крыл звучаньем был угадан.
Дай зимним пчёлам мёда и вина,
а детям — смирну, золото и ладан.
Войди в мой дом — и я зажгу свечу,
в глухой ночи лицо в ладонях спрячу.
Скажи мне: "Замолчи", — я замолчу,
скажи: "Заплачь", — и я, как дождь, заплачу.

Свет льнёт к душе, как влага к кораблю,
как ласточка к пустому небосводу.
Скажи мне тихо: "Я тебя люблю", —
и я пойму, как пламя любит воду.
Как любит дух покинутую плоть,
как вечность любит бег секунд поспешных,
как безнадежно любит нас Господь —
нас, обнажённых, плачущих и грешных.

(с)

Андрею Розену


осень в реторте смешивает
розу с табачным дымом -
готовит парфюм для города
в упадочном ретро-стиле,
и лёгкая тень забвения
скользит по местам любимым,
по улицам глупой юности,
по тем, кого мы любили.

алхимия забывания,
секретное зелье чили,
в нём умбра, кармин и золото,
кровавый подбой и лилии,
и голоса далёкие
тех, кого мы любили,
тех, кого мы любили,
тех, кого мы любили...

"куда подевался мальчик,
которым я был когда-то?"* -
а он всё сидит, как птица,
над выцветшей картой мира,
и видит песок и камни,
моря, имена и даты,
и страны, в которых не был,
а годы проходят мимо.

а годы проходят рядом -
виска почти не коснулись,
и близкие страны дальше,
и дальние страны ближе,
и вот саграда фамилья
в конце патриарших улиц
и звонкое имя чили
на красном вине в париже.

а осень всё варит зелья,
забвенье мешает с явью,
сиянье мешает с кровью,
и соль, и песок, и эхо...
а мальчик сидит, как птица,
и видит иные страны,
которых никто не видел -
ну, кроме умберто эко.

(с)

* - так говорил хоакин мурьета

Мой далёкий друг, слышите, играет
Флейта за окном, спутав времена…
Бог давно вручил мне ключи от рая,
Но за эту дверь я пойду одна.

Грустный силуэт вьюга нарисует,
Плечи Петербург кутает в снега…
Женщина молчит. Женщина тасует
Карты, но на них – только берега,

Нет мостов, увы. Встречи не случится.
Режет нашу нить лезвие Невы.
Жаль, что вам ещё предстоит родиться,
И понять, что все, в сущности, мертвы.

Только пять минут мне Господь оставил,
А потом слуга дунет на свечу.
Жаль, что я вам снюсь, бедный, бедный Павел…
Жаль, что в этом сне я всегда молчу.

Движется к концу маленькая пьеса,
В Доме без любви так заведено…
Кто-то на снегу пишет вам "Ванесса",
Только вам нельзя выглянуть в окно.

(с)

От моей руки до твоей руки
кроткий поцелуй, или вздох: "Беги",
или взгляд один, из таких твоих,
что свинцом висят между нас двоих.

От моей руки сотни вёрст до той,
в чьей когда-то спал жаркий шёпот мой,
где словам был дом, а сейчас стал – мрак,
и брожу я в нём, сам себе – дурак.

От твоей руки только взмах, и лишь
пустота одна, где живёшь, как спишь.
Что моей руке – сироте вполне,
без твоих "прощай" – сироте вдвойне,

без твоих "прощай", без твоих "пока"...
Можно долго ждать по ночам звонка,
или видеть сон, или сон во сне,
тот, в котором снам места больше нет.

(с)

слова обладают свойством передавать как есть
всё то, что нельзя удержать в потоках ранимых сердец.
скажи, если можешь сказать, зачем мы с тобою здесь?
и если начало трагично, каким же будет конец?

лишённые памяти дети, всё смотрим друг другу в глаза
в надежде узнать себя, в надежде увидеть дом,
я помню, кто ты, а тебе помнить меня нельзя,
но, если ты хочешь, дальше пойдём вдвоём,

и я покажу тебе небо, и то, что за ним. позволь.
я перепою тебе песню сквозящих в душе ветров,
я знаю больше, чем можно. а многия знания - боль -
взорвёт изнутри и отпустит. сожжёт и отпустит вновь.

(с)

Боже, столько всего во мне - расставаний, смертей, дорог. Научи меня каменеть, как скалистый большой отрог. До которого нет пути. Ни по небу, ни по земле. Там живёт одинокий тигр, недоступный ничьей стреле. Что минута ему, что век... Одиночества не боясь, он гуляет в густой траве.

Расскажи мне, что это я.

Всё равно, что хула, что нимб, тигр, лениво траву жуя, ловит в ней звёздный свет Плеяд, прикасается лапой к ним. Он не помнит ни яд молвы и ни тех, кто его предаст. Заживают на шкуре швы, не оставив в душе следа.

И не скучно мне там ничуть. Тем, кто в сердце моём живут - буду сниться, когда хочу. Не тогда, когда позовут (если вспомнят). А скажут: "Жаль... Что поделаешь... Дань войне..." - я успею от них сбежать, затерявшись в похожем сне.
Тигр мой ласковый и ничей. Он на звёзды один глядит. Боже, ведая суть вещей, убеди меня, убеди!

Что всё правильно... убеди...

(с)

Я люблю эти дни, когда замысел весь уже ясен и тема угадана,
а потом всё быстрей и быстрей, подчиняясь ключу, -
как в "Прощальной симфонии" - ближе к финалу - ты помнишь, у Гайдна -
музыкант, доиграв свою партию, гасит свечу
и уходит - в лесу всё просторней теперь - музыканты уходят -
партитура листвы обгорает строка за строкой -
гаснут свечи в оркестре одна за другой - музыканты уходят -
скоро-скоро все свечи в оркестре погаснут одна за другой -
тихо гаснут берёзы в осеннем лесу, догорают рябины,
и по мере того как с осенних осин облетает листва,
всё прозрачней становится лес, обнажая такие глубины,
что становится явной вся тайная суть естества, -
всё просторней, всё глуше в осеннем лесу - музыканты уходят -
скоро скрипка последняя смолкнет в руке скрипача -
и последняя флейта замрёт в тишине - музыканты уходят -
скоро-скоро последняя в нашем оркестре погаснет свеча...
Я люблю эти дни, в их безоблачной, в их бирюзовой оправе,
когда всё так понятно в природе, так ясно и тихо кругом,
когда можно легко и спокойно подумать о жизни, о смерти, о славе
и о многом другом ещё можно подумать, о многом другом.

(с)

Переводи меня.
В иероглифы,
неспетые песни,
нечитаемые сочетания, чужие слова.
Переводи меня в неизвестное.
Переводи меня -
пока я жива.
Не снаружи, а внутри,
теми,
кто ещё не сдался. В час кутерьмы
пожалуйста,
не переводи меня через -
переводи меня сразу в.
Ты говоришь - смысла мало,
а исчезнет и эта кроха,
мол, никто не поймёт,
никогда не очнётся зал.
Господи, ты это сейчас так сказал -
будто это плохо.
Будто кто-то кого-то
здесь когда-нибудь понимал.
Нет - единственное,
что мы по-настоящему можем -
это стать ещё непонятнее,
чтобы вдруг
через столетие
проступить иероглифами на коже
чьих-то чужих
прикоснувшихся к книгам
рук.

(с)

но дай дождя, наполни и умой, возьми непрочных, обними бумажных.
два языка, певучий и хромой, цветут во рту, стеклянные, как жажда.
не погляди, куда ушли в отказ, что тверди отреклись, нащупав фазу.
больного колокольчика балласт расклеивает ласты водолазам.

а тот, который виделся и нет, заговорит, отчаливая выше,
когда руками поднимает свет из глубины на леске и не слышит.
не отпусти, возьми его за край, возьми огнём под горло и ключицы,
и даже двойника ему не дай, не надо рыбаку, пускай не спится.

(с)