С той стороны зеркального стекла
печаль моя, возможно, и светла,
но с этой — беспробудно-непроглядна.
Вода в стакане превратилась в ртуть,
её уже ни выпить, ни вдохнуть,
и — ах, сюрприз! — не превратить обратно.

Всё происходит как бы наяву.
Я, несомненно, всё ещё живу,
вот только из груди сочится кетчуп.
Погашены сигнальные огни.
Бессмысленно виниться и винить.
Поэтому шагай заре навстречу.

Бессонница опять пришлёт конвой,
ведь сложно попрощаться с головой,
когда нажрёшься правды выше нормы.
Так что от нас осталось, кроме слов?
Гляди — внутри цветёт болиголов
и где-то у висков пускает корни.

Не составляя бесполезных смет,
я разливала в чашки тёплый свет —
надеялась, что это панацея.
С той стороны мы свидимся ещё.
Но ты уже прочитан и прощён,
поскольку это всё, что я умею.

(с)

primary_adjunct,

Падает снег. Оставайся. Прощайся. Прощай.
Падает снег. На губах – горький вкус молочая.
Капли на тёплой щеке. Поцелуй. Не скучай.
Снег – молоком. Я за нас за двоих поскучаю.

Холодно жить. Сверху перьями падает снег.
Над водосточными трубами сгрудились птицы.
Мёрзнут ресницы. Слепое дрожание век.
Падает снег. Оставаться. Прощаться. Проститься.

Падает жизнь. Звонким эхом – в колодец без дна.
Тусклый стакан. Грязновато-седой подоконник.
Рвётся, собою давясь, на куски тишина.
Помни меня. Без меня. Обязательно помни.

(с)

Dedales,

странную сказку за шторами век мне показали сегодня ночью:
если лечь в снег и смотреть на снег – одна из снежинок меня прикончит.
не сразу, конечно, часа через три тонкого нежного белого злого.
небо – снаружи – ближе – внутри – дальше нет никакого слова.
думаю, эти ребята не врут, даже если не знают сами:
можно увидеть её маршрут, можно почуять её касанье.

ненужная сказка, наверняка, но чтобы ясней и ещё чудесней:
мне показали того ямщика в степи глухой из народной песни.
вижу, как степь начинает тускнеть, тулуп, телега, лежит, поёт
прямо в снегу и смотрит на снег, долго смотрит и ждет её.
если лечь в снег и смотреть, смотреть, если лечь в снег и смотреть назад –
можно запомнить её и спеть, можно увидеть её глаза.

странную сказку за шторами век мне показали сегодня ночью:
если лечь в снег и смотреть на снег – будет тихо сказочно точно.
именно так: прикончит одна. день – люди – лето – я её вижу:
облако – белый колодец без дна, вот она падает ниже, ниже...

(с)

Рассветами дышит небо, одетое в синий шёлк,
дорога уходит в лето, чтоб я тебя не нашёл,
растрёпанную свободу уносишь в своей груди,
и столько сумбурных мыслей оставлено позади,
и столько парней случайно оставлено в дураках,
и стольким счастливым людям уютно в твоих руках,
и столько веснушек цвета просоленного песка...
И где бы ты ни скрывалась, я буду тебя искать.

Проспекты встречают мокрый, кипучий и горький май,
когда ты ухватишь счастье, пожалуйста, не сломай,
по тонким звенящим рельсам уносятся поезда,
мне страшно слететь на вдохе, прорваться – и опоздать,
приехать в ненужный город, пустой и почти что злой,
себя убеждая, думать, что просто не повезло,
и слушать, как дождь играет на ржавой своей трубе...
Дорога уходит в лето. Дорога ведёт к тебе.

(с)

Я рождаюсь твоею тенью,
обнимая тебя за плечи,
мне не то, чтобы легче вторить,
мне, наверное, легче жить.
У меня нет с собой ни пенни,
мне платить за свободу нечем,
и осталось безмолвным вором
подбирать за тобой гроши.

Только долгими вечерами
я меняю тебя на стены,
на брусчатку и перекрёстки,
на асфальт и фонарный свет.
Мы фантомы. И рядом с нами
тени-звери и птицы-тени
проживут до утра, а после
исчезают в сырой листве.

Я рождаюсь твоею тенью.
У меня нет иных привычек,
у меня нет других наречий,
у меня нет чужих имён.
Всем известно, что отраженья
погибают без ламп и спичек.
Ты, пожалуйста, каждый вечер
зажигай для меня огонь.

(с)

мне так сложно быть мудрой -
я живу всего лишь пятую жизнь...
мне так сложно быть мудрой -
моё прошлое - мои этажи...
моя лестница в небо
недостроена,
но я иду вверх...
наконечники копий
ждут в высокой траве...

наконечники копий
ждут в высокой - высокой - высокой - высокой траве...

настоящее - в малом -
как от камешка круги по воде...
настоящего - мало -
с века вряд ли наберётся на день...
время складывать камни -
из меня, увы,
плохой Тамерлан...
две последние даты -
родилась - умерла...

мне так сложно быть вещей -
на коленке разворачивать сны...
сторожи мои вещи,
мою душу, моё тело и с ним -
мою лестницу в небо...
я спускаюсь ненадолго -
вернусь...
я хочу напоследок
пробежаться по дну...

наконечники копий
признают лишь меня - лишь меня - лишь меня - лишь меня одну...

(с)

Спотыкается дождь, встречаясь с усталым лицом,
а в кармане твоём – бестолковый счастливый билет.
Напиши на ладони наивно-цветным леденцом:
"Ничего невозможного нет".

Собирай города на бессчётные нити дорог,
обнимай, выдыхай, уходи и запутывай след,
и читай каждый раз, ступая за чей-то порог:
ничего невозможного нет.

Покупай на последние деньги батон и вино,
потому что на кухне до ночи не выключат свет,
потому что быть нужным – сплошное безумие, но
ничего невозможного нет.

Проживай, прожигай, не считая ни лет, ни монет,
а потом, когда будешь на Божьих коленях лежать,
Он прочтёт на ладони твоей "невозможного нет".
И не сможет тебя удержать.

(с)

Не буду и спрашивать, как ты. А я – окей. Пока что не замужем – с этим спешить не стоит. Зато отдаю что-то тёплое людям – как Прометей, конечно, хочу семью и растить детей, но всё в моей жизни какое-то холостое.
И, ты представляешь, теперь у меня есть кот, хотя я не так уж любила животных вроде. Встречает с работы, тычется мне в живот, цветов не дарит, песенок не поёт, но в ухо мурлычет сотни простых мелодий.
И, ты представляешь, теперь у меня есть дом, просторная кухня и чашки на ней в горошек. Приходят ребята, я делаю чай со льдом, такие чудесные – верится в них с трудом, до них никогда не встречала таких хороших.
Не буду и спрашивать, как ты. А я – дышу, живу нараспашку, и, знаешь, хотя б отчасти, но Бог выполняет то, о чём я прошу, и сердце моё раскрыто, как парашют, и до приземления – годы и годы счастья.
Желаю тебе ещё сто лет не упасть, и – и это последнее, что я о тебе пишу.

(с)

О путях твоих пытать не буду,
Милая! - ведь всё сбылось.
Я был бос, а ты меня обула
Ливнями волос -
И - слёз.

Не спрошу тебя, какой ценою
Эти куплены масла.
Я был наг, а ты меня волною
Тела - как стеною
Обнесла.

Наготу твою перстами трону
Тише вод и ниже трав.
Я был прям, а ты меня наклону
Нежности наставила, припав.

В волосах своих мне яму вырой,
Спеленай меня без льна.
- Мироносица! К чему мне миро?
Ты меня омыла
Как волна.

(с)

Утро такое тихое, что лучи, преодолев пространство оконной рамы,
будто рождают звук. На столе ключи, свет преломляя, как струны перебирая,
кажется, зазвенят, приручив тепло, комнату наполняя игривым светом...

Я подбираю внутри себя сотни слов,
чтобы когда ты проснёшься, сказать об этом.

Утро такое тихое, что когда я пробираюсь на цыпочках делать кофе,
ты ещё спишь. Свет льётся по проводам, словно художник, город рисует в профиль.
Город - медовые соты на солнце, где
свет, распускаясь внутри, на ладонях держит
утро, для нас создающее новый день.
Тихий настолько, что слышно, как дышит нежность.

(с)

Фиалка_Монмартра,

Сохрани тебя Бог. И не только, конечно, Бог – сохрани тебя всё, что может тебя хранить.
Этот грёбаный мир пока не настолько плох, чтоб совсем оборвать непрочную эту нить,
что связала меня с тобой; но ещё чуть-чуть – и окажемся мы на разных концах Земли.
Что-то станет опорой – дай Бог – твоему плечу, и останется мне скучать. А ещё – молить

тормоза машин – чтоб они не давали сбой, и замок – чтоб закрыл ворота в безлюдный парк,
и удачу, конечно, – чтоб вечно была с тобой, и носки – чтоб они не теряли фабричных пар,
маяки – чтобы ты никогда не бродил во ржи, фонари – чтоб светили даже в глухую ночь,
и ещё – чтоб тебе не осточертело жить. Помоги тебе всё, что может тебе помочь.

Я прошу для тебя огня, чтобы руки греть, я прошу, чтоб на все твои письма пришёл ответ,
я прошу все лампы в доме твоём гореть, чтобы ты возвращался с работы в тепло и свет,
чтобы чайник, вскипая, издал долгожданный вздох, чтоб она умела любить тебя и шарлотку печь.
Сбереги тебя Бог. И не только, конечно, Бог – сбереги тебя та, кто сможет тебя сберечь.

(с)

gedichte,

Проста история, в целом, как в мае зелень,
такое дело:
он выбил у неё из-под ног землю -
она взлетела.

Она говорила с северными ветрами
на их наречии;
была на грани, после была за гранью
за человечьей.

Она ждала его, готовила ужин, -
но в урагане
кружила, там, где больше никто не нужен,
где под ногами

земли не надо, не надо, не надо больше.
Вот птичий гомон.
Вот дом, где жили. Вот городская площадь.
Вот город. Город.

Вот вся великолепная и большая
земля - до края.
Вот белые кучевые, вот синий шарик.
Он улетает.

(с)

Это - кувшин с каменным круглым дном,
верой спасающий сотни заблудших душ:

однажды он воду сделал хмельным вином, - и люди приходят, подолгу молчат и ждут.
Смотрят с укором, требуют, что ни день, мудрости, тайны, причастия, волшебства...
Вера есть чудо. Кувшин не творит чудес, но разве им объяснишь это в двух словах? -
Упрямо приходят, воду к нему несут, и пробегает ропот по всей толпе.

Я долго спасал вас. Я - камень, пустой сосуд.
Капли дрожат, застывшие на весу...

Будь по вере твоей:
что нальёшь в меня, то и пей.

(с)

Мы выбираем, нас выбирают,
Как это часто не совпадает...

Михаил Танич "Чёрное и белое"


...Ты любишь, ты жить без него не можешь. Ты дуешь на воду, на молоке обжёгшись не раз, но сейчас, похоже, журавль оказался в твоей руке. Он рядом с тобой, он смешно курлычет, с тебя не сводя восхищённых глаз, о чём-то своём, журавлином, птичьем, безмерно далёком, но в этот час ты склонна поверить всему на свете – любым отговоркам, словам любым. Ты каждую ночь расставляешь сети, которые столь же легки, как дым, которые дразнят ажурной вязью и кружевом чёрным к себе влекут. Он пойман надёжно, надолго, разве что время избавит его от пут. Ведь он для тебя, как счастливый случай, как сказка, как солнечный луч зимой. В приватных беседах с подругой лучшей ты гордо его называешь – "мой".
Сначала он пил из ладоней воду, теперь выпивает тебя до дна ночами. Однажды вкусив свободы, он хочет её получить сполна. Он – вольная птица, ему не двадцать, и правда его, как полынь, горька.
"Ты знаешь, а я не готов влюбляться. Пока не готов. Не готов пока..."

...Он любит, ему без тебя тоскливо. Он слишком доверчив и терпелив. Довольно туманные перспективы сменились отсутствием перспектив. Но он всё равно безнадежно верит, бессмысленно верит в тот миг, когда на стук осторожный откроет двери, увидит тебя и услышит "да".
Ему воплощением грёз о принце не стать, и синицей не быть в руках. Он мог бы, наверно, пойти на принцип – сказать сгоряча, накричать в сердцах, дать волю слепой безрассудной злости, сквозь боль наконец-то шагнуть вперёд, но страшно разрушить тот хрупкий мостик, который над бездной к тебе ведёт.
Он ищет причину в себе, невольно листая страницы ушедших дней. Твоё равнодушие ранит больно, молчание ранит ещё больней. Он знает, ему воздалось сторицей за сделанный в спешке неверный шаг. Ведь всё по-другому могло сложиться, но что-то однажды пошло не так. Возможно, он мог поступить иначе, и правда твоя, как полынь, горчит.
"Мы всё обсудили уже. А значит, мы просто расстанемся без обид".

Такие дела... Во фригийский узел сплетается с миру по нитке жизнь. Вращается калейдоскоп иллюзий, рождая стеклянные миражи. Играют оркестры на полустанках. Грачи прилетели, но улетят. Амур для Психеи завел шарманку, исполнив балладу слепых котят. Усталый Харон продаёт билеты, они раскупаются нарасхват...

...Ты любишь, любима, как жаль, что это два разных мужчины. Таков расклад.

(с)

...Однажды опора выскользнет из-под ног
и запах жасмина накроет тебя волнами…
Душно, родная. Ночь подкатилась под бок.
Это время, знаю, нарочно придумал Бог,
чтоб собирать открытки, стихи и камни.

Когда город изгибами улиц врастает в туман,
мне кажется, что шумит в голове не виски,
а дышит прибоем мой внутренний океан.
Неоновый свет разбивается в соль и брызги,
и вот уже нет ни комнаты, ни земли.
В туманных фиордах тоскливо поют сирены.
И у причалов усталые корабли
ложатся горячим брюхом в морскую пену.
А к утру, утихнув, волна отступает вспять.
Я дышу бризом и повторяю: "Боже,
если ты позволяешь настолько легко терять,
то найти ты позволишь тоже?.."
Но под рукой – лишь бутылочное стекло,
галька и ветка искусственного коралла...
...Я просыпаюсь.
И старое одеяло
хранит под колючей лапой твоё тепло...

Я помню твои признания наизусть.
Первые письма и полудетский почерк.
Доброй ночи, моя любимая. Доброй ночи.
Я через много приливов к тебе вернусь...

(с)

Фанклуб_Алёны_Чистяковой,

время?..

ты знаешь
оно ведь и вправду пройдёт

белой ли ночью
стуча сквозьвисочно
капелью
или цветочной
теплолепестковой метелью
или песочною струйкой
насквозь протечёт

это не больно
и кто не отпустит
малыш
кто может нам запретить
уплывать от причала?

милая
знаешь
когда начинаешь с начала
в надцатый раз
то не страшно
ни в омут
ни с крыш
ни...
это пройдено
как там потом назовут
главное
пить этот вкус
и ловить этот отклик

дай свой хрусталь
и плевать нам
что станется после
пей
это соль
переполненных
жизнью
минут

(с)

Jenny_E-va,

брось
какой ещё кризис
я просто хочу покоя
тишины и
покоя зеркальной озёрной глади
утра -
сливок левкоев кофе

продрогла, роясь
в мокрых россыпях гальки
единого слова ради

подберёшь его
отшлифованным халцедоном
в гуще смальты пристроишь
слегка языком прищёлкнув
ай да строчка

а строчка тебя через год догонит
и сверкающей поварёшкой залепит по лбу

получи
небеса в алмазах
с доставкой на дом
захлебнись этой манной
емеля
твоя неделя

фейерверки?
оплачены
бонусом - канонада

...а ведь знаешь
и тишины-то совсем не надо

лишь бы бабочки
под ногами
не так хрустели

(с)

Кем ты будешь мне навсегда? –
песком и ветром.
Я уйду в тебя, как вода,
искать ответы –
что прибой говорит без слов,
печали полный,
почему солона любовь,
как эти волны?

Вода, вода, укрой мои слёзы...

Память выжгла меня дотла,
как зной – пустыню.
Я хотела, да не смогла
забыть доныне...
Горечь выплакать не вольна
волна морская,
потому и болит струна,
не умолкая.

Тобой, тобой полно моё сердце...

Время счастье уносит прочь –
строкой забытой.
Дверь оставит любая ночь
тебе открытой,
чтоб могла моя нежность быть
морей бездонней,
в долгих линиях плыть и плыть
твоих ладоней.

Быстра, быстра заря над Минделу...

(с)

Sahenka,

со мной никто не говорит, никто не пишет,
и всё, что было, догорит. совсем не свыше
мне ниспошлют обид и бед - и залатают...
я всё ещё живу тебе...
я всё ещё живу в тебе...
под синим пламенем небес -
всё дольше, медленней разбег -
но я, дурацкий человек, ещё летаю...

(с)

Вот она, последняя ночь, серебристая близь. Месяц гребешки полынного моря лижет. Каждую ночь приходит мой рыжий Лис, каждый раз садится чуточку ближе.
Тянется пауза, длинный последний такт - запрокинув голову в гул этот медный, так солдат на войну провожали, так расставались с друзьями в самый последний. Впрочем, если отсутствуют родичи и друзья - вот он, рыжий Лис, оглянись, застынь. Нет, я не принц (и не маленький), просто я - так уж получилось, один.

Так уж получилось, что с этим не везёт подлецам, чтобы приручались, смотрели глазами карими, чтобы ждали, звонили, встречали возле крыльца. Если приручались, то быстро и отвыкали. Вот теперь уходишь в последнюю ночь, вот лежишь, уронив башку в небеса, и вполне заведомо одинок. Даже Лис не успел приблизиться до конца.
Вот он, рыжий, шерсть на ветру искрится, он мне вместо друзей и, по сути, дома. Как обидно быть идиотом слегка за тридцать - всё вполне могло сложиться и по-другому. Ветер тучи плавит, звёзды в созвездья нижет, обдувает луны надбитое блюдце. Как обидно, что Лис не успел подойти поближе. Как обидно, что я не смогу до него дотянуться.

Вот она, звёздная дорога, вот он, причал, молоком полынным сочится.
Пусть ему скажут, чтобы он по мне не скучал -
я бы, например, всё равно не сумел приручиться.

(с)

Olivka_s_limonom,
webtetka,

вот сижу, выдыхаю, с трудом держусь за перила - лёгкие, шершавые, изрезанные, как кора. вспоминаю, сколько их было, сколько любило - каждый мне оставил на память шрам.

был один - носил на руках, называл меня богом данной, до остановки сердца меня целовал он. уходила в спешке, едва примотавши раны, словно выбиралась из-под горящих завалов. уходила, был профиль его мне под сердцем выбит, и свисали кожа и мясо, за спиной взрывался пластид.
только самое страшное, последний удар навылет -
это то, что он меня продолжал любить.

был ещё один - этот был второй половиной, был он яблоком с ветки одной со мной. мы стояли с оружием, наши смыкались спины, он поклялся - мы будем вместе и в жизни иной. он любил меня - тяжёлой своей любовью, той, что танком прокатывается по выгоревшей земле, и глаза его через ночь глядели по-совьи, и блестел кухонный нож на столе.

а вот третий был лёгким, радостным, тёплым, он и жил - как будто шёл по канатам, только я ступала по битым стёклам и его боялась увидеть рядом, я его отталкивала подальше, не дохнуть, не тронуть, не заразить, не умела брать его ласку, даже ни о чём не умела просить.

вот сижу - и воздух в глотку сухую так с трудом проходит и там дрожит.
Господи, подари мне любовь такую, чтобы от неё не сдыхать, а жить.

(с)

Вот и кончился день – зачерствевшего хлеба ломоть,
напоследок – звезда, словно соли небесной крупица...
И тревожно внутри, будто ты перелётная птица
и с чужбины на родину тянет крылатую плоть.

Может, это душа вырывается прочь из зимы
и по-детски упрямо заветную истину ищет –
лейтмотив бытия, что важнее тепла или пищи,
без которого жить – беспросветней сумы и тюрьмы.

Это знак человечий, тавро, родовая печать –
через глину бессонницы, вязкого бденья ночного
процедить пустоту и в преддверии смысла и слова
одиночества чёрную музыку перемолчать.

(с)

Всё тихо, и стрелки молчат в часах,
Застыв на без четверти пять.
И, в женских запутавшись волосах,
Любовники крепко спят.
И отроки спят, и во сне спешат,
И грешные видят сны,
И спят старики, что уже не грешат,
И дети, что рождены
Вчера до полудня. И спит огонь
В жилах, и соль во рту,
И дремлет каменная ладонь,
Протянутая в пустоту.
И зэки во сне на друзей стучат,
И стучат каблуки невест.
Волчица лижет своих волчат.
Хомо хомини люпуст эст.
И спит отличница с подлецом,
А умница с букварём,
И дремлет Бог с разбитым лицом
За сломанным алтарём.
Факиры спят на битом стекле,
И смотритель на маяке.
И кто-то спит лицом на столе
И с пулей в левом виске.
И белый всадник с белым конём
Идёт навстречу луне...
И если мы сегодня уснём -
Кого увидим во сне?

(с)

Когда Мария в уголке укромном,
перед разбитым зеркалом, одна,
измученную память освежая,
разглядывала тело, как чужая,
вдруг на плече увидела она
пятно - неясный след от поцелуя.
И зеркала немая глубина
себя открыла, и одна волна,
как некий ангел, пела: "Аллилуйя!"

И, стоя у расколотой пучины,
в чьей глубине боролись свет и тьма,
уже Мария видела сама,
как сбрасывали плотские личины
людские души в час своей кончины,
как возросла её любви чума,
как тот, кого она познать хотела,
чтоб жизнь изжить и смерть предугадать,
к ней снизошёл, как Божья благодать,
был дух Его - одно сплошное тело.
Ещё на свет её душа летела,
и ангелы не начали рыдать,
но воздух полон был предощущенья
любви - и вот остановилось время,
и, чтоб принять сияющее семя,
ей нужно было плоть свою отдать.

И некий ангел ей сказал: "Смотри!",
и вот она увидела внутри
себя самой
неясное движенье,
как будто кто-то дышит и живёт
там, в глубине её двойного тела...
Hо зеркало от боли запотело,
и, тихо отодвинув отраженье,
Мария свой погладила живот.

(с)

человек в человека приходит и мнётся в дверях
опасаясь ступить наследить наглупить облажаться
будь как дома любимый сначала ему говорят
это то от чего очень трудно потом удержаться
начинаешь действительно быть заводить огород
а потом удивляться чему-нибудь наоборот
а потом выходить и входить удивляясь всё меньше
наконец за грудиной слипается конгломерат
и его не дано раскусить размочить разыграть
никакому самцу никакой из прекраснейших женщин

видишь девочку с нежным лицом и контентом цветка
это ангел которого можно качать на руках
можно взять её в сердце вместить и запас остаётся
те кто любит её односложный прямой аромат
принимают её как лекарство от слёз и ума
потому что она хороша и частенько смеётся

то ли мы
в толстой шубе из запахов быта долгов
с обязательным списком простивших прощёных врагов
нас любить это видеть что мы видим что-то другое
в одеяле из дыма в халате китайских шелков
и не вывернуть шею чтоб тоже увидеть такое
видеть насморк отчаянье горечь усталость
любовь

видеть тоже опоры моста и тяжёлую воду
видеть дверь нараспашку пугаться опять пронесло
нас любить это знать изначально и тему и коду
принимать для себя разрушение время и смерть
всё равно что в трамвае лицом развернуться по ходу
и смотреть в лобовое стекло
и смотреть
и смотреть
как сигнал бело-лунный
вот-вот
обозначит свободу

(с)

Где-то снова прогудел состав -
Или мне мерещится весь вечер?..
Никого на небе не застав,
Грешники откладывают встречу.

А вдали, на призрачном мосту
Голуби сидят... Над океаном
Боинг вышивает высоту,
Улетая к выдуманным странам...

Обращаясь к Богу, пишешь: Ты, -
Боже, Ты... Иное неуместно.
Голуби белеют, как цветы,
У подножья лестницы небесной.

Ты устал... И, кажется, уже
Тяготишься собственным величьем.
На Твоём небесном этаже
Голуби беседуют на птичьем

Языке... И в небе надо мной
Тоже кружит кружевная птица,
Чтобы, пять минут побыв земной,
К Твоему престолу возвратиться.

А вдали, на призрачном мосту...
Если я шагну - Ты встанешь рядом?
Или руки встретят пустоту,
Наугад заполненную взглядом?

Если я шагну на этот мост,
Раз и навсегда покинув сушу, -
Вспомнит ли Бредущий Между Звёзд
Малую затерянную душу?..

(с)

Не проси рассказать о нём всё, как есть.
Он – безумнейший Шляпник, он – пятый угол.
Он как будто из разных мозаик весь,
Не пойму, кто такого его придумал.

Он рифмует признанья из недо-слов,
И при этом хватает ему усердья
В ожиданье слепящих, как солнце, снов
Ноябри выковыривать из предсердья.

Он похож на блуждающий луч точь-в-точь.
Он находит сердца, но теряет лица.
Из его зрачков разливается ночь,
Ну а он, как назло, темноты боится.

С его неба то солнце, то крупный град,
И его океан то глубок, то мелок,
И порой его время идёт назад,
Потому что в часах слишком много стрелок.

Только ты никому! (он не знает сам) –
В нём под слоем песка и камней хрусталь, и
Он моё отраженье – по всем статьям!
Правда там, в перевёрнутом Зазеркалье...

(с)

это ли не зима, дорогая моя, когда нас
синоптики водят за нос, принимая как данность
ошибки в своих прогнозах, нашу неблагодарность.

и это ли не зима, когда провести во сне бы,
договорившись с небом, дни, занесённые снегом,
cкрыться под одеялом, и всё - тишина и нега.

ну что мы можем зимою, что мы переиначим?
руки от холода прячем, согреваясь горячим
и удивляясь транслирующимся передачам

об экстремизме, туризме, бытовом аферизме,
ещё о каком-нибудь "-изме", о дороговизне...
пока мы смотрим всё это, кто живёт наши жизни?

легко оправдаться: я с краю, меня не спросили,
был сильней и красивей, теперь в долгах и трясине,
быть несчастным удобно: не нужно много усилий;

но нет никакой зимы с заснеженными лесами,
несбывшимся чудесами, тёмными небесами,
мы зимы придумали сами, поверили сами.

теперь придумать бы нам, что дни теплы и погожи,
что жизнь - сейчас, а не позже; что - непросто, а всё же
сегодня лучший день, чтобы жить. и завтрашний тоже.

(с)

О чём говорит мне март, идущий за високосным?

Говорит не сходить с ума, не задавать вопросов, говорит, ступай себе мирно своей дорогой, чужого добра не трогай, притворись юродивым, вырядись идиотом - так никто не узнает, чей ты, не спросит, кто ты, вот снег идёт и деревья под ним цветут, не оставайся тут.

Говорит, никто не верит и не жалеет, деревья идут по снегу, весна болеет, птицы вернулись, ищут теперь спасенья, кругом одно прощёное воскресенье, говорит, прости, а лучше уже прощай, не привыкай к вещам.

Говорит, какой в этом смысл, какое дело? У тебя есть душа, она состоит из тела, уноси их отсюда, пока они не сгорели, прячь их в любви, в тепле, в голубом апреле, дай им покоя, божественной благодати, хватит, родная, хватит.

О чём говорит мне март, идущий за февралём? Вот солнце встаёт, трава пробивает лёд, вот снег идёт, и падает на траву, и лежит на ней, а с неба его зовут – возвращайся в горние выси, в небесный тыл.

О чём говоришь мне ты?

(с)

bellissime,

Пой мне ещё, что я могу изменить...

(с) Сплин


Холодно. Курим. Тревожное небо звенит.
Утро, пропавшее в кофе, конечно, не в счёт.
Осень – константа, но я всё смогу изменить.
Пой мне ещё.

Пой мне, как сбудется утро без кофе и слёз,
Как наше время измерено стуком колёс,
Как от тебя до меня остаётся дышать,
Поезд, прибытие, в пятки уходит душа,
Солнце, платформа, увидеть, конечно, узнать,
Руки, глаза, забывается слово "назад",
Ветер – такой бы как раз в паруса кораблю,
Город, в котором до нас говорили "люблю"...

Пой мне, что в небо уходят мои поезда,
Что неслучайная встреча бывает судьбой.
Пой мне и верь мне. Всё будет, и я навсегда
Буду с тобой.

(с)

Белая роза дышала на тонком стебле.
Девушка вензель чертила на зимнем стекле.

Голуби реяли смутно сквозь призрачный снег.
Грёзы томили всё утро предчувствием нег.

Девушка долго и долго ждала у окна.
Где-то за морем тогда расцветала весна.

Вечер настал, и земное утешилось сном.
Девушка плакала ночью в тиши, - но о ком?

Белая роза увяла без слёз в эту ночь.
Голуби утром мелькнули - и кинулись прочь.

(с)

Мы сидим на самом краю, пригревшись, мы у Него в руках. Мы бежали через ноябрь к марту и обогнули шар. На двоих у нас есть беспокойный компас и с десяток дорожных карт. У меня – очки и смешная шапка, у тебя – разноцветный шарф. Нет ни общего прошлого, ни историй, душащих по ночам, нет терпения, чтобы найти причину, по которой мы тут сидим. Я умею с тобой проходить сквозь стены, чтобы потом молчать, потому что когда замолкаешь – слышишь сердце в твоей груди.

Соль на губах проступает морем, море покорно ждёт. Если бежать босиком по пляжу – там остаётся след то ли влюбленного зверя, то ли ловца, что за ним идёт – без отдыха через ноябрь к марту по этой большой земле. Вот прибой прорастает сквозь дикий камень, вот мы стоим на нём. Рыбы плывут по морским дорогам, словно осколки льдин.

Я говорила с ветреным мартом и с пасмурным ноябрём.

Теперь я буду молчать и слушать сердце в твоей груди.

(с)

Mariichka,

А.Д.


просто знай: воздух весной лекарственный;
медленно пей его, не гонись за ответами в стиле блиц;
улыбайся игристо, поворачивай голову царственно,
обретай невесомость, избегай неприветливых лиц,
не выдумывай условностей и границ;

просто поверь: ты будешь жить долго и счастливо,
и самая светлая сказка
однажды сойдёт к тебе
со страниц.

(с)

В белоснежном нигде, что за самой далёкой тучей,
Там, где мальчики с крыльями будут со мной на "ты",
Я, скорее всего, перестану быть невезучей,
И не буду бояться простуды и темноты.

В этом городе цвета асфальта и серой туши,
То, что хочется в руки – обычно лежит на дне.
Ты прости, но сегодня я точно не стану лучше,
Да и завтра, наверно, не стану умней вдвойне.

Это дань пустоте, расстоянью и перспективе,
За которой чужой и такой одинокий день...
Если долго стоять одному на крутом обрыве,
То становишься также не нужен, как чья-то тень.

Только вечер опять непонятно и дурно отлит,
И, на звёздное небо набросив тугую сеть,
И не Вам, и не мне, но отчетливо: "будь ты проклят!",
И уже сомневаешься, стоит ли так висеть...

Доживём до весны, и апрель нас жестоко бросит.
Ну и к чёрту его, и не нужен, и в бок рога.
Доживём до весны, и неважно, что завтра осень.
Всем назло доживём.
Ну, хотя бы до четверга...

(с)

Время года - зима, время года - терять.
Ты уже потерял, но ещё не остыл ко мне...

(с) Диана Арбенина


Время года - февраль.

Ты меня достаёшь козырем из рукава
и на стол кладёшь. Вычеркнуть и забывать,
пока ветер сдувает шарф, принимается вышивать
на стекле, словно руны, символы и слова...
Время года - "кто кому врал".

Время года - устать.
Мои плечи всё те же, что ты целовал,
но забыл и не вспомнил. Зима острова
разметала по прошлому, сотнями ватт
тишины оглушила. Из рукава
ты меня достаёшь -
выиграть и встать.

(Я сейчас дорисую - пустой коридор,
выдох публики, шаг твой и гладкие стены.
Твой уход замыкает все звенья системы,
пока ветер на стёклах рисует узор.
Здесь - налево. Ступенька.
Забудь и стирай.
Это просто февраль...)

Время года - февраль.

(с)

муравей муравей что за сволочь тебя кроила
почему ты такое безжалостное горнило
почему без тебя ей сразу приходят вилы
прямо здесь под большим и красивым её кустом

как готовила дом как стол тебе собирала
яркой радугой перекрашивала забрало
только только
только только
этого мало
погляди как последний взрывается вальс бостон

у зимы нет глаз и холодные злые пальцы
вот приходит зима под протяжный напев нанайца
вот зима крошит лапки сяжки накрылья
зайцем
не проехать в июнь никуда не приводят мечты

стрекоза не сшила ни шубки ни спасжилета
у неё ни припасов ни совести ни ответа
но придёт когда-нибудь лето огромное лето
и тогда муравей
ну с кем же попляшешь ты

(с)

Февраль был пуст и гулок, потому
молчание его сродни, наверно,
твоей улыбке, судя по всему,
подаренной не мне; столь эфемерна
была слепая радость; сквозь глазок
почти одушевлённый, в белой раме
взирая на порхающий песок
за полуотворёнными дверями,
где только март, и он один, и где
глаголом мелким рассыпаясь в лето,
я снова там, в стихах, как в пустоте
заимствую себя у них, и это
случайный повод, разомкнув кольцо,
довольствуясь предпринятым побегом,
столкнуться вдруг во сне лицо в лицо
с последним, свежевыбеленным снегом...

(с)

Я как terra incognita, новое государство – сам себя отыщи, завоюй, разделяй и властвуй, мне не выданы номер, герб, президент и паспорт, я последний уцелевший абориген. Я заложник всех колоний и резерваций, приучивший сердце больше не разбиваться, но природа продолжает сопротивляться, оживляя какой-то необъяснимый ген. Он мешает дышать, он, как вирус, идёт по венам, подчиняя, стирая, делая чьим-то пленным, бьётся током – неожиданно, как антенна, если ты её надёжно не заземлишь. Я спасаюсь горячим кофе, закрытой дверью, мантрой "я не люблю, не хочу, не могу, не верю..."

Ты приходишь спазмом в левое подреберье, получаешь вид на жительство.

И болишь.

(с)

Bereginia_Ludmila,