Абонент недоступен. Абоненту плевать на всех. Его душит холодный, злой, истеричный смех. Он не знает, что где-то за окнами выпал снег и припудрил дома, так уставшие от тумана. Абонент наливает виски, ложится спать. Может, ночью придёт и усядется выпивать, тот, с кем пришлось ему долго так воевать, что никак не затянутся в сердце сквозные раны.

Абонент просыпается утром. Не с той ноги начинается день, как впрочем, и каждый пятый: "осторожно", "не верю", "попробуй - себе не лги", "всё равно, дорогой, ты окажешься виноватым".

Абонент кулаком выключает в прихожей свет и со стуком чуть слышным кому-то строчит ответ, что "у нас всё в порядке и новых событий нет", наливает какао на кухне в большую кружку. Забираясь с ногами на старенький свой диван, осторожно листает несбывшийся тот роман... Да не надо гадать, ни при чём холода-зима - просто тот абонент так хотел быть кому-то нужным.

Абонент недоступен. Попробуй его найди, постучи во все окна, все лестницы обойди, чтобы после утешить, согреть и прижать к груди. И неплохо б успеть, пока вам ещё не за тридцать... Только это ведь сложно - не правда ли, милый мой? Бегать куда-то и мёрзнуть такой зимой, чтобы просто дождаться, пока абонент - домой... Можно гораздо проще - "не дозвониться..."

(с)

Да, я всегда сторонюсь чужого, слишком прямая и помню лица.
Предпочитаю быть напряжённо-вежливой с теми, в ком мне не длиться,
не приживаться, не крепнуть в корни, не расстилаться до многоточий.
Ваших волков, может, ноги кормят. Я из других. Меня кормят строчки.
Не пессимист. Не тяну резину. Не исполняю под дудку соло.

Я - от зимы, а рождённым в зиму
очень идёт им присущий холод.

Ластиться незачем, мальчик: в душу не прописаться, как в дом ночёвок.
Мне слишком скучно с тобою. Скучно. Я наигралась в тебя, волчонок. -
Так оставляй меня за плечами - мы слишком разные, нас не двое:
волк априори неприручаем.
Лис - приручаем.
Но не тобою.

(с)

Больше нет разницы, с кем ты сейчас уйдёшь:
с той, для которой ты - сотый поклонник, или
с той, что так нервно сжимает на блузке брошь
тонкими пальцами, пахнет всегда ванилью,
прячет глаза, чутко ловит обрывки слов,
брошенных ей, словно мелочь у перехода
нищему. С той, что приносит в кастрюльке плов,
чашку горячего кофе и бутерброды,
квохчет наседкой и видит тебя своим
мужем, хозяином в доме и огороде.
Или с той - нежной, воздушной, как Херувим,
девочкой, любящей тачки, бабло, айподы,
брюлики, стразики, яркую мишуру,
с той, что уходит (как будто, домой) под вечер,
но возвращается пьяная поутру,
плачется и обнимает тебя за плечи...

Больше нет разницы, с кем ты уйдёшь сейчас...

Я на троих наполняю бокалы шерри.
Он ей обронит обычное: "Я скучал..."

Я прикрываю за ними входные двери.

Лопается бокал.

(с)

домом моим
станешь домом моим
вспомнишь?
в положенный срок
переливается аквамарин
медленно через порог

море ли небо ли день ото дня
всхлипом заглатывать ртом
да или нет?
ты искала меня?
камушки под языком

стану я стану останусь внутри
горько и солоно бред
камушки вылижет аквамарин
вспомнишь меня?
или нет?

не вспоминай
в неположенный срок
дверь в моём доме открой
корчатся звёзды упав на песок
и уползают в прибой

(с)

в декабре снятся медные яблоки -
сон густой и прозрачный как мёд:
по реке, что бежит выше радуги,
опустевшая лодка плывёт.

островов таких нет и не было -
декабрей таких больше нет:
белозимье, белее белого,
остров - яблоневый белоцвет.

остров тот не найти, да и надо ли -
сон как пепел лёгок и тих:
с неба падают медные яблоки,
в волосах оставаясь твоих.

забываю дышать, когда рядом, и
город будто застыл, обомлев:
в декабре облетает снег с яблони
и кружится по всей земле.

(с)

Ноябриная осень отточена перочинно. Выпускает в распоротость неба одну из стай.
И слетают, как петли со спицы, мои мужчины с отрывного неровно исписанного листа.
Так и просят внести в скрижали, поднять на знамя, пересечь, как экватор, тела их, учить детей
именами их, проявляя, как пленку, память в затемнённом пространстве уютных домашних стен.
Ноябриная стая, голодная до оваций, кроме этих оваций кормящая пустотой...
Время быстро учило их грамотно поддаваться, чтобы мне их не прятать от глаз в рукава и стол.
Только тщетно. Во мне живёт, ничего не просит мореглазый и гордый. Невзятая цитадель.
И в глазах моих - осень. Циничная злая осень,
если кто-то другой намекает мне на постель.

(с)

сколько той ночи нетронутой, боже правый,
сколько дождя, воды через край ведра,
сколько темнейших окон в одну оправу,
сколько латуни, олова, серебра.

много – лежат, живут, как чужие вещи,
мало – как сердцу мало одной земли.
много, родная, – так, что сквозь пальцы хлещет,
мало – сквозит меж рёбер или болит.

как говорить тебя заполночь, как проститься,
всё, что оплакано, просит – пусти, пусти, –
дерево моё, дерево, птица, птица! –
не уходи, в глазах у меня расти!

ночью склонись, сухие глаза целуя,
посторожи непрочную жизнь мою,
дай мне любое сердце и плоть любую –
листья, кору, оперение, чешую.

(с)

Мне нравится воздух московских прогулок.
Тяжёлые хлопья ложатся на плечи.
Кольнёт ледяной синевой переулок:
мы вряд ли увидимся. Пятничный вечер
густым киселём протекает по аркам.
Смотри, как зима легкомысленно тратит
свой белый запас - присыпает помарки
и кляксы... Но снег безнадёжно некстати.
Он льнёт к фонарям перепуганной молью
от Чистых прудов до Нескучного сада,
но кто в ноябре снегопаду позволит
рождественской простынью кутать фасады...
Ты видишь: по млечной дороге канатной
луна, запрокинув лицо, проплывает,
и осень дворами крадётся обратно,
и гасит окно за окном рукавами.
Ты видишь? Мне некуда, некуда деться.
Мне нравится почерк осенних маршрутов.
И ломкая память, и лёгкое сердце,
и мокрые, мокрые щёки под утро,
сухой холодок, неразборчивый лепет -
теперь это к счастью. Мы стали большими...
Пустая кабинка качается в небе.
Кончается осень. И ты не пиши мне.

(с)

Господи, освободи меня от пустот,
звенящих намного громче разноголосья.
Правда всегда едина, и правда в том,
что я устаю согревать собой эту осень...

(с)

Найдено у Елены Прокофьевой.

Этот хорош. Но все мои кошки были чёрно-белые.

В Ялте ноябрь.
Ветер гонит по набережной
Жёлтые жухлые листья платанов.
Волны, ревя, разбиваются о парапет,
Будто хотят добежать до ларька,
Где торгуют горячим бульоном...

В Ялте ноябрь.
В Ялте пусто, как в летнем кино,
Где только что шла французская драма,
Где до сих пор не остыли моторы проекторов
И лишь экран глуповато глядит,
Освещённый косым фонарём...

В Ялте ноябрь.
Там, в далёких норвежских горах,
Возле избы, где живут пожилые крестьяне,
Этот циклон родился,
И, пройдя всю Европу,
Он, обессиленный, всё ж холодит ваши щёки.

В Ялте ноябрь.
Разрешите о том пожалеть
И с лёгким трепетом взять вас под руку.
В нашем кино
Приключений осталось немного,
Так будем судьбе благодарны
За этот печальный, оброненный кем-то билет...

(с)

Ноябрь – почти имбирь. Я не люблю имбирь. Я не люблю корицу и сладкий ванильный дух. Я не хочу решать to be или not to be. Я не умею выбрать только одно из двух. Рынки полны хурмой. Я не люблю хурму. Я не люблю дожди, золото и сквозняк. Я проживу без них. Только вот не пойму, как без того прожить, что не любить нельзя. Как без тебя прожить. Кем без тебя прожить. С кем без тебя прожить, если нельзя с тобой. Осень ввела режим, строгий такой режим, осень ввела войска, правила и конвой. Птицы ушли на юг. Рыбы зарылись в ил. Осень ввела войска. Осень взвела курок. Мне не хватает слов. Мне не хватает сил. Это чужая ты. Это чужой порог. Дальше уже нельзя, дальше твоё тепло. Я не могу войти. Я не хочу на чай. Слышишь, они идут – каплями за стеклом. Скоро меня найдут. Здесь комендантский час.
Запах - протяжный стон, даже дышу с трудом, вязкий густой туман держит дверной проём.

Пахнет ванильным сном твой золочёный дом.

Будущее - корицей.

Прошлое – имбирём.

(с)

Испытывая сердце, не забудь,
что есть предел любому механизму –
пружины, шестерёнки, линзы, призмы,
набор уже состарившихся букв,
тягучее, густое вещество,
наполнившее колбочки предсердий...

Испытывай же сердце милосердней.

А лучше не испытывай его.

(с)

...да такая же: так же ем, так же сплю ночами,
так же думаю, как хороших вернуть назад.
И всего-то, что от других меня отличает, -
эти грустные и задумчивые глаза.
Говорить стихами, молчать обо всем стихами
и терпеть, потому что иначе - никак нельзя:
я храню глубоко внутри себя чью-то память,
чтоб однажды пришедший увидел своё и взял.
Чтоб почувствовал, что он дышит, узнал, что жив он,
захотел нестерпимо кому-то себя сказать...
Нестерпимо. Поэтому часто неудержимо
я от встреченных молча прячу свои глаза.

(с)

Город (по просьбе страждущих) мной написан,
линован от улицы к улице, до мостов.
Но в нём - ничего, кроме самых обычных писем
да капель дождя, заливающих водосток.
Откуда мы здесь, одинокие, в эту Осень?
Решившие натвердо помнить, как умереть.
И я сочиняю тебе эту муть и россыпь,
а ты отвечаешь, старательный, как рефрен.
А город прощает и нас, и других, участлив.
Я вновь засыпаю не с теми, а будет тот,
я остро почувствую, как я скупа на ласки
и как не хватает для нужного мне мостов...
Но город прощает и это, он всё прощает.
Смирившись, я существую в пределах "до"
и тихо прошу лишь: "Пожалуйста, обещай мне,
что скоро забудешь..."

И выключи этот дождь.

(с)

Не оставляй себя одну – ведь ты боишься темноты.
И не тащи себя ко дну замшелым камнем немоты.
Не исправляй абрис души карандашом для губ и век,
не унижайся, не спеши забыть, что шепчет первый снег
и чьё дыхание, вспорхнув от тонких пальцев до ланит,
заставит вдруг перечеркнуть всё, из чего твой мир отлит
в стандарт прилично-формовой, в конечное число страниц...
Ну, кто последний за судьбой? За перьями из синих птиц?

Не отпускай себя гулять в страну с названьем "ностальжи" –
пусть там, на клеверных полях, шмель-утренник ещё шуршит,
пусть там зарыт ещё "секрет" – стекляшки, бусинки, цветы,
дороги в детство больше нет... есть лишь колючие кусты,
где братец Кролик, толстый франт, не знает страха и границ.
В другую сказку эмигрант давно уж – грустный братец Лис,
он Принца просит: "приручи!", а ночью плачет на Луну,
и посылает та лучи, и в каждом – по цветному сну...

Не представляй себя другой. На три-два-раз, на раз-два-три
кружил тебя вальсок хромой до блеклой выпускной зари,
и ритуальный Мендельсон, и медный первомайский марш...
А шишел-мышел вышел вон, и обломался карандаш
на фразе "я мечтаю стать..." И стало тихо и темно.
Не заставляй себя летать. Ведь все равны. И всё равно.

(с)

Ноябрь в минор макает кисти.
Дни, как шубейка, коротки.
И кружева осенних листьев
На зябких плечиках реки
Средь неулыбчивой погоды
И оголившихся ракит –
Всё, что осталось у природы,
Под корень выбравшей лимит
На музыкальность акварелей
И на веснушистость лица,
Так щедро выданный апрелем,
Но – поищите беглеца! –
Волной зелёной смыло лето
Тот легкомысленный каприз,
Лишь бурый лист, поднятый ветром,
Всё рвётся, рвётся, рвётся высь.
Танцует в сумрачном рассвете,
И улыбается заря,
И невозможно не заметить
Скупую прелесть ноября.

(с)



Фото Ольги Маштаковой

+ 2 в комментариях

А я, наверно, вернусь не скоро, далёкий голос звучит всё тише,
в ракушке можно услышать море, а я не слышу, а я не слышу.

Все гримы смыты, все песни спеты, не жди ответа в ночи бессонной,
но тихий голос печальной флейты разбудит город большой и тёмный.

И ночь, что томно ползла по краю, свернёт с дороги, сползёт в овраги,
качнутся реки, очнутся камни, проснутся люди, светлы и наги,

и львы проснутся, горды и смелы, и птицы в рощах, лучом согреты,
и в каждом сердце, во всех пределах большой вселенной услышат флейту.

Она о доме и милом молит, летит всё дальше, куда-то выше,
теперь ты слышишь в ракушке море?.. теперь ты слышишь, теперь ты слышишь,

оно волнует, как дальний ветер, и затихает в своём миноре…
иди на берег и слушай флейту, смотри на море, смотри на море.

(с)

vsk,

Её выдаёт изумрудная грусть в глазах.
Одиночество накрыло внезапно и как-то разом.
Но она говорит себе: "Я держу эту боль в руках.
Я больше не маленькая девочка из Канзаса."

Глупость Элли похожа на тлеющую солому,
В ногу с ней всегда идёт желтогривый страх.
У Элли нет сердца – она его отдала другому,
Здесь бессильны Яхве, Иегова и Аллах,
И даже великий Гудвин не может ничем помочь...
У Элли больше не будет сердца.
Зато есть дочь.

(с)

Утром
Глаза его цветом, как океан.
У меня сохнут губы, хочется много пить.
Уходит не попрощавшись, приходит, когда не ждан.
Не наглядеться и жажды не утолить.

Днём
Я как будто оторванный поплавок.
Море людей играет, тянет меня к себе.
Я боюсь толпы, мне бы ещё глоток
Воды, как глаза его... или поголубей...

Вечером
Жажда становится беспощадной.
В воде из-под крана мерещится привкус соли.
И когда он приходит, я безутешно рада –
Всепрощающе, всеобъемлюще и безвольно...

Ночью
Я сплю, прижимаясь к его груди,
Мысли мои целомудренней, чем Христос.
Мне снится вода, я – одна из морских ундин,
Вплетаю рыбёшек в зелень своих волос,
Жду, когда он утонет и станет совсем моим…
Он стонет во сне и волны мне шепчут: "нет...
Быть вместе – ещё страшнее, чем быть одним..."
Утыкаюсь в подушку. Скоро опять рассвет.

Утром
Когда он уходит, ближе уже к восьми,
Я обнимаю себя рукавами его халата.
Я учусь у него молчанию и любви.
Безудержной, безвозмездной и непонятной.

(с)

Кедровый_кофе,

Мой мальчик, пожалуйста, будь счастлив с нею, люби её и не вспоминай меня.
Пусть ваше время будет стократ длиннее... чем наше было. Не променяй
Её на одиночество тёмных улиц, на будни и на прочую ерунду.
А наши тени давно уснули на старых плёнках в ... (каком?) году.

Ты заслужил, мой хороший, счастья. Не пропадай, не живи вотще.
Мы были – вместе. Мы стали – части. Ты слишком долго был мой-ничей.
Ты знал всегда, сколько стоит вера, и сколько нужно вперёд бежать.
Я не умела быть самой первой и танцевать на краю ножа.

Пусть она будет не кареглаза, не ветрена, и не сочиняет стихи.
Пусть она будет твоим алмазом. Побереги её, побереги!
Мой мальчик, пожалуйста, будь счастлив с нею, люби её и не вспоминай про нас.
Чтоб каждый день был стократ ценнее... И от разлуки Господь вас спас.

(с)

1

мы не стали умнее, мы стали всего лишь большими, навыдумывали причуд —
я толкаю огромный булыжник к высокой вершине, прямо к солнцу его качу,
наугад, упираясь ладонями, следом за теми, что шагали не с той ноги —
эти древние боги любили смешные затеи и оплаченные долги,
эти древние люди имели отпетую смелость быть счастливей своих богов,
и у нас это дерзкое счастье в избытке имелось, только пряталось глубоко,
а теперь я взбираюсь за ним, как букашка на веник, что пытался её смести,
он срывался не раз, этот камень моих преткновений, он сбивался не раз, мой стих.
выбирая пути, поклоняясь то небу, то Будде, то взлетая, то волочась —
мне довольно бесед, что когда-нибудь всё ещё будет — я всё "это" хочу сейчас
и добавку ещё на десерт, но немного попозже — как залезу на самый верх,
любопытно, наверно, спросонья смотреть тебе, Боже, на Сизифа без всяких вер.
может, там не пробиться, а, может, никто ещё не был, всё равно позарез — дойти.
если есть на Земле моя правда, то только под небом, где-то в самом конце пути.

читать дальше

Женщина молчит о чём-то личном,
у неё ангина и ринит,
у неё айпод болит на птичьем,
на безличном нокия саднит.

Рассказала всё, о чём хотела,
из любви к искусству, не со зла
общие слова пустила в дело,
частные по миру разнесла.

Лес междуусобных междометий,
поле идеальных идиом,
сколько букв взошло на этом свете,
сколько запятых на свете том!

Как пройти сквозь заросли крапивы
и страницы не обжечь, скажи,
как не зацепить плакучей ивы,
пролетая полем спелой лжи?

Как на скоростном автопилоте,
в ветреных витая облаках,
удержать на тонком переплёте
крыльев разлинованных размах?

(с)

mango_delight,

Что ты знаешь о жизни заснеженных тех
городов,
где секундная стрелка годами стоит
как влитая,
и короткая память не стоит
напрасных трудов,
и хрипят самолёты, с саднящего поля
взлетая.

У остывшей земли на краю без причины
не стой –
прибирает зима в ледовитом своём
фетишизме
выживающих чудом в местах, отдалённых
не столь.
Что ты знаешь о жизни?..

Родом из отмороженных окон –
куда нам таким?..
И тебе не понять,
постояльцу нарядных бульваров,
отчего так бледны одолевшие брод седоки
и не смотрят в глаза, отпуская своих
боливаров.

Что ты знаешь о жизни, немногим
длиннее стишка,
где случайным словам
в изувеченном ветром конверте
до последнего верят и крестятся
исподтишка –
что ты знаешь о смерти

искромётных свечей, позабытых
у пыльных икон,
где Господь раздаёт векселя в неизвестной
валюте
и всё так же один – налегке по реке босиком
отправляется в люди.

(с)

Вижу письмо.

Сиреневые чернила. Помню, бежали по глянцевому перрону.
Я улыбался, если она звонила. Эту улыбку слышно по телефону.

Я изобрёл решительные ответы - даже на риторические вопросы.
Даже простил вонючие сигареты
и уклонялся от кончика папиросы.

Даже ушёл. Последнее, в общем, "даже".

Не вспоминаю по семьдесят раз на дню,
всё, отпустил.

В свободной такой продаже.

Только вот письма.
Зачем-то я их храню.

(с)

envidiable,

...Такая мода – письма в никуда. Сидишь и пишешь, сам себе, как шиза, – о ерунде кровавого суда, о низком старте с белого карниза.
Об умерших, конечно – хорошо, а о живых – небрежно и некстати. И пиво пьёшь... а пишешь, что – пишо. И в троны трансформируешь кровати.

В твоём письме красиво жгут мосты, и раны терпят килограммы соли, и в рамах тебе видятся кресты – а их ленивый только не мусолил.

В наушниках остатки кумпарсит. По клавишам – танюхе, петьке, ваське – так пишешь: "кто? Иуда? Да – висит...))) как миленький, висит до ночи в аське... А Бог давно оффлайн... и коньяка две капли... в общем, дело очень плохо..."
И так легка писателя рука, и буковки с проворностью гороха из пригоршни на белые листы "святого" Word’a... что тебе бумага?!
И снова в рамах высятся кресты, и шторы реют краешками флага...

Ты – Сказочник.
Поэт Поэту – друг!.. до выявленья в мебели скелетов, до странно-недопитого – "а вдруг...", до женщины, до первых пистолетов...
До форума... а в трауре тех лент – смешная категория наезда... И, выключая комп, ты из легенд вразвалочку выходишь из подъезда.
Вот это – жизнь.
И Тот, Кто создал нас, без сожаленья скручивает лассо. А при тебе извечный адидас, внутри – два чая, вермишель и мясо.
И ты ни сном ни духом про пишо. Да потому что вырос – там, где надо... где слишком отличалось "хорошо", попахивая мойвою и адом.

Строчи письмо... любой большой звезде, пылинке или сам себе на сдачу. Твой адресат живёт почти везде. Он глух и слеп, и на твою удачу ещё и нем (не только когда ест), а потому и спорить ему тяжко, что в окнах твоих – РАМЫ, а не крест, что твой бокал – зелёная баклажка.
У задней мысли отрастает хвост, она хоть и не ящерка, но всё же: не думаешь – какой к едрене мост сжигаем мы, когда уходим. Может, так вдребезги прощаясь, легче жить, в своей глухой красивенькой печали, достраивая строчек этажи, с крылечком троеточия в начале.

Такая мода – письма в никуда... А тут – в куда, но – мимо, мимо, мимо... Как будто это ты уже – звезда... и глух, и слеп, и нем неумолимо...

(с)

Просыпаешься заполночь, в горле холодный ком,
Чувствуешь кожей, как время идёт по тебе босиком,
И ты лишь один из следов, ты слепок с его ноги,
И кто-то внутри чуть слышно шепчет тебе: "Беги!"
И ты уже наготове, как дверь от звона ключей,
Но кто-то опять еле слышно шепчет тебе: "Зачем?"

Просыпаешься заполночь, в ладонях - вода и лёд.
Если б от этого был бы прок, ты знал бы всё наперёд,
Но ты - лишь немое имя, четыре буквы в строке,
Сказанные в темноте, написанные на песке...
И ты мычишь ей о счастье, в клетке полночных схем,
Но знаешь, что она услышит одно лишь слово: "Зачем?"

И всё равно просыпаешься, хоть за окном темно.
Ты понимаешь, что помнил о главном, и всё это было, но
Вряд ли с тобой, потому что слишком хорош финал,
И ты помнишь в лицо и поимённо всех, кто об этом знал,
И все они этой ночью к тебе приходят ни с чем.
И ты видишь у них в руках плакат со словом "Зачем?"

(с)

на том берегу музыка и огни –
красиво!
танцующей лавой,
сплетясь золотыми гривами,
скользят по воде грациозные львы.
там ждут меня самые лучшие дни,
но я не умею плавать.
увы.

здесь музыки нет,
но нас не оставят одних
ни на минуту.
как шумно и как неуютно
в толпе –
отгородиться нечем,
а самый последний вечер
должен быть нежен и тих.

тебе ведь пора улетать?
я знаю – банально, избито
и всё же...
синдром Маргариты
обычно слабеет утром.
нам было бы по пути,
как жаль, что твоя высота
опять для меня недоступна.
забыла слова молитвы...
прости.

(с)

Ольга_Иван_ова,

Я онлайн, милая, это значит – пока ещё жив.
Слышишь, как голос мой по проводам бежит?
Пока есть на свете наш невидимый сисадмин,
я знаю о том, что я в сети не один.

Это я, солнышко, безумный дух ай-сик-ю.
Ты мне шепчешь в ночи то, о чём я ду-ма-ю.
Мы с тобой оба ток, ток-шоу, и только что несколько раз,
нас нет на самом деле, и никто не вычислит нас.

Что заставляет терзать тебя клаву в холодной, как лёд, ночи?
Что заставляет тебя и говорит: "Торчи"?
"Торчи на нём, он твой наркотик, шприц, героин".
Пока ты слышишь это, я знаю – я в сети не один.

(с)

Natalie-Lisa,



Картинку нарисовала Наталия Шевчук.

Тёплый октябрь завис
в тихих небесных водах,
лишь караваны птах
воздух качнут вдали,
листья, сорвавшись вниз,
вектор своей свободы
тянут в осенний прах,
к лону сухой земли,

чиркнув по высоте,
в ноги по-лисьи лягут,
свет их золотоуст,
солнечна их печаль...
осень пришла в Эдем –
тлеют лампады ягод
там, где шмелиный куст,
словно орган, звучал.

(с)

А мы уже там, за чертой, что бы ни говорили о рубежах, как бы нам ни хотелось ужиться и удержаться, мы уже за чертой, и некуда убежать, если шансы и были, теперь не осталось шансов. И от этого, знаешь, тихо и хорошо, в этом есть понимание и прощенье. Я не ждала тебя, и ты ко мне не пришёл, мы не держим обиды и не храним вещей, но в этом есть такая лёгкость и простота, от которой мир становится поднебесным. Я распахнулась, и ты меня пролистал. Нашим страницам в одном переплёте тесно, поэтому небо ясное. Журавли, бумажные, воздушные, неживые попарно поднимаются от земли, которую мы догнали и окружили. На земле начинается осень, её шаги всё отчетливей слышатся в воздухе напряжённом... Время забытых лиц, запрещённых книг, время любить мужей, возвращаться к жёнам, верить и сражаться за рубежи, если успел остаться в земных пределах.

Мы уже за чертой, и надо учиться жить.

В этом-то всё и дело.

(с)

По другую сторону реки
Я стою, не в силах наглядеться.
Душ ушедших лёгкие шаги
Отдаются в сердце, прямо в сердце.

И родные синие глаза
Смотрят сквозь меня так безучастно.
Как вернуть тебя - себе? Назад!..
Воды Ахерона мчатся, мчатся...

Ты меня совсем не узнаёшь?
Друг мой милый, как ты там? И где ты?
Ты уже отдал свой медный грош,
Сделал свой глоток из тёмной Леты.

Душ ушедших лёгкие шаги,
Тихий стон над вечной стылой ночью...
Береги же память, береги,
Даже Лета, знаешь, камень точит.

(с)

У изголовья – луны будильник. Питеру стукнет на днях полтинник. Память, заросшую паутиной, Питер не бередит. Он не мальчишка, он очень взрослый. Это привычно, стабильно, просто. Но иногда наступает осень - рыжая, словно... Динь!

Питер не может сдержать улыбки: в солнечном лучике пляшут рыбки, бабочки, птички, цветы и зыбкий крохотный силуэт. Питер не спит, но, быть может, бредит? Будит сопящую рядом Венди: милая, кажется, крыша едет? Ты её видишь? Нет?

Венди, конечно, прекрасно видит, чем развлекается милый Питер. Венди давно не сулят открытий сказки и прочий хлам. Что ж, эта Динь – недомерок-призрак, пусть Питер тешит свои капризы, не с секретаршей же, рыжей клизмой, тискаться по углам...

Динь не считает пространство-время, ей лишь увидеть его скорей бы, Питер в ладонях её согреет, скажет – спляши, малыш! Динь засмеётся, конечно, спляшет, ей в этом мире немножко страшно, здесь облака, как кисель вчерашний, капают с серых крыш.

Венди погладит рубашки мужу, сделает завтрак, обед и ужин, Венди умеет плясать не хуже, просто ей недосуг. На горизонте зари полоска. Динь в шутовских маскарадных блёстках, а не в пылинках алмазно-звёздных. Взгляд её прям и сух.

...

Не дёргайся, Джеймс, она всё равно улетит – сквозь стену пройдёт, сквозь тебя, сквозь себя... не удержишь. И всё, что ты можешь сейчас – не стоять на пути. Что может она? Только гнаться за глупой надеждой. В твоих городах много солнца, и моря, и трав, в старинных кувшинах живут всемогущие джинны, там краски щедры и, хвосты горделиво задрав, священные кошки проходят по улицам длинным, и дети танцуют для них под дождём лепестков, и под облаками нестройным серебряным клином на встречу с друзьями из давних лохматых веков, себя осознав, всё летят и летят лимузины... Ты сказочник, Джеймс, ты так щедр, раздавая миры, но ей почему-то летается только в тот город, где Питер выходит под мелким дождём покурить – серьёзен, успешен, женат. И бескрыл. И немолод. В тот город, где нет ни драконов, ни ведьм, ни чудес и где не нужны безнадёжно влюблённые феи. Зачем же он вырос, несносный прыщавый малец? Ведь знал, что его ей никто никогда не заменит...
Она возвращается, Джеймс. Как всегда, с помертвевшим лицом, заплаканным сердцем и снегом на солнечных косах. Укутать, обнять, отогреть, отпоить молоком, глядеть на огонь и рассказывать сказки про осень, и после – стеречь неспокойный нечаянный сон, в который тебе не пройти, разве что невидимкой.
А ты бы всё золото мира поставил на кон, чтоб выиграть счастье для маленькой глупенькой Диньки...

(с)

сломалась любимая кукла наследника Тутти,
свалилась замертво с жесточайшей температурой;
раньше ты изучала одиночество в институте,
теперь поступила в аспирантуру.

оказалось, когда говорят "не сворачивай с трассы",
стоит прислушиваться и задумываться всерьёз;
Элли, опомнись, ты уже не в Канзасе,
и с тобой разговаривает твой пёс.

запомни: не пей со Шляпником, он хронический алкоголик,
обходи стороной Чёрную Королеву, она одержима;
и не надо лгать, что тебя завёл сюда Белый Кролик,
ты сама хотела столкнуться с непостижимым.

и не надо лгать, что ты совсем из другой истории,
твой Гудвин не отзовётся — стоит ли так кричать?
и посмотри на глубокие норы по обе стороны
дороги из жёлтого кирпича.

(с)

-lampa-,

Смотри, в стрекозьем трепете листвы
и дня воздухоплавательном свете
горят, горят октябрьские костры,
и рядом с ними – ангелы и дети,

и все земные тяжести малы,
и лезвия тоски сокрыты в ножны,
и выгореть не страшно до золы
вступившим в листопад неосторожно,

отдавшимся пожарам и ветрам,
забывшим страх и разума плацебо,
пока весь мир – один просторный храм
и осень – словно лестница на небо...

...и ты идёшь по света полосе,
причастие стигийское минуя,
и смысл непостижимой жизни всей
как музыка звучит, как аллилуйя.

(с)

бабушка-подросток,

...И поэтому, дарлинг, раньше восьми не жди.
Как живётся мне, дарлинг, с медным когтём в груди?
Что ты чувствуешь, лавли, при звуке слова "тоска",
как тебе, хани, спится с вечным моим "пока"?

Как тебе, хани, спится, как ты вообще можешь спать,
что ты знаешь о том, что я тщился тебе рассказать
и побуквенно складывал в глиняный свой алфавит?
Как тебе, хани, спится с тем, кто до рассвета не спит?

Что ты чувствуешь, дарлинг, без поворота ключа?
Что я жду, замирая, когда лифт ползёт, грохоча
в чреве дома, подобием змея в эдемском саду.
Как ты чувствуешь, хани, себя в персональном аду?

(с)

Сотни тысяч ночей обнажая своё
тело,
из всевидящих глаз безуспешно гоню
холод
равнодушный, как смерть... Эй, Мессир, это я –
Гелла,
посмотри на меня, посмотри на меня,
Воланд!
Отраженье огней на зеркальных дрожит
стенах,
искупленье грехов на едином висит
cлове.
Королевская кровь не играет в моих
венах,
потому что во мне вообще больше нет
крови.
Скоро Бал Полнолуния – кончился день
сирый.
У дежурной Марго – сардонический взгляд.
Ей ли,
наслаждаясь удачей, господствовать над
миром
и колено твоё обезболить моим
зельем?
Сколько было подобных и сколько ещё
будет!
Усмехаюсь бушующей лавой зрачков:
"Донны"...
– их бессильные плечи согнёт золотой
пудель
и корона железная выжмет из губ
стоны.
Все они заменимы, как лица любых
встречных.
Только я в состояньи отвлечь от речей
вялых
и всегда буду рядом с тобой, в бытие
вечном,
провожая твоих маргарит до дверей
зала...

(с)

Боже,
храни детей,
которым за двадцать
Им умирать,
а потом ещё расставаться

Аскеру дай голос,
прохожим слух
Дай отдохнуть
неспящему после двух

Сделай так, чтобы раз
в девятнадцать лет —
крайний поезд,
последний шальной билет

Дай сибариту
трубочку и бокал
Сделай,
чтобы кофе не убегал...

Но больше — люби
поэтов и нищебродов,
выходцев из гонимых
Твоих народов:

геев и хиппи,
готов и растаманов,
странных, накуренных
и постоянно пьяных,
что-то рисующих, пишущих и читающих,
всех, ни черта в этой жизни не понимающих —

это для них я иного прошу отмерить

Лучше других
эти Дети
умеют
верить.

(с)

Так пусто
без твоего плеча и глаз, меняющих цвет.
Сражаться бы за тебя на мечах, только меча - нет.
Не с кем драться и побеждать - некого победить.
Километры. Они лежат. Лежачих нельзя бить.

Тебя я знаю уже давно, не зная тебя и дня.
И все слова прозвучали, но звучали не для меня.
А взгляды, резкие, как гаррота, пойманы в основном
по снам и фото. Я для чего-то
стану твоим сном.

На остановке поют ветра: "Иди! Уходи! Вставай!",
туманы до десяти утра. В измороси трамвай,
и город, североглаз и твёрд, стоит, травинку жуя,
но, знаешь, - он тебя очень ждёт.
И в нём тебя жду я.

(с)

Добро пожаловать, Otvetplanet )

Он говорит мне:
"Ты говоришь во сне.
Ты, что ни ночь – торопишься не ко мне,
Ты, что ни ночь – встречаешься с тем, другим,
И – хоть умри, хоть убей – остаёшься с ним!"

Я говорю ему: "Слушай, ведь это – сны. В снах не найдёшь ни истины, ни вины".
Я говорю ему: "Не сходи с ума. Что я там помню? Помню, была зима. Помню... Ну, что я помню? – ладонь – плечо – взгляд под ресницами, Господи – что ещё?...
Стоит ли биться, париться, жечь мосты, если сегодня, завтра и после – ты? Если ни смысла нет, ни просвета нет?"

Он говорит:
"Ты всё ещё
говоришь во сне..."

(с)