хочешь, я расскажу, как меня продырявило этим июлем —
пасмурным, пьяным, душным, скупым и снулым —
метким дротиком с пёрышком на конце, разрывной пулей;
как меня забыли, предали, обманули,
оставили умирать.

хочешь, я расскажу, как за десять дней настигает старость,
как сначала кровь сатанеет, как накрывает ярость,
скручивает боль, одолевает жалость,
а потом просыпаешься: ни черта не осталось,
только усталость, бессилие, пустота.

хочешь, я расскажу, как однажды становится всё равно,
только появляются запретные темы, невыносимая музыка и кино,
всё, что отмечено совместными вечерами — зачумлено;
подскажи: как мне дальше одной?
не отводи глаза.

помнишь, я звонила тебе и сбросила? дурацкий, конечно, звонок.
просто я не знала, как тебе всё это рассказать.

(с)

Да я ведь тебя отпустила ещё тогда, когда тебе только снились все твои города, когда ты ведать не ведал и не гадал, где вспыхнет и где отразится твоя звезда.
Пока ты молчал и только думал, куда и с кем, я потихоньку читала линии на руке (с твоей ладони, мой свет, читается, как с листа...) И я тебе рассказать могла бы ещё тогда
про все твои надежды и миражи, про все твои перекрёстки и виражи. Про каждый шаг. Про каждый камушек на пути.

Но я смолчала. И ты за это меня прости.


Ты шёл вслепую почти семь тысяч ночей и дней. И тёмные полосы были светлых, увы, длинней. И, если ночь над тобой была будто смоль, черна, то в этом есть, ну, конечно, есть и моя вина.
Мне нужно было стоять стеной за твоей спиной. Мне нужно было лететь крылом над твоим плечом. Мне нужно было идти впереди на шаг, чтоб встречный ветер не мог тебе помешать.
Чтоб тот, кто душою пуст, отводил от тебя глаза, чтоб горькое слово не в сердце твоё, а за...

А я всё надеялась – боги тебя хранят.
И ты – за это тоже – прости меня.


Но я никогда тебя не держала – лети-лети! Назад не смотри, о несбывшемся не грусти.

Ты был свободен – в выборе и в пути.

И я, быть может,
Твой выбор тоже
Должна простить.

(с)

Лежишь в траве, изнеженной теплом,
И замечаешь — небо чище с краю,
Где голубое зеркало крылом
Старательная птица протирает,

Чтоб видеть отражение своё.
А ты приподнимаешься и слышишь,
Что птица отражённая поёт
Не громче настоящей и не тише.

Как на огонь, летишь на песню ту, —
Но исчезают зеркало и птица...
А небо отражает пустоту.
И тонешь в ней.
И не за что схватиться.

(с)

Куда бежать? А главное — откуда?
Кругом вражда. Вражда меня со мной.
А я — такое маленькое чудо,
Вся белая, и крылья за спиной.

Я — ангел, точно ангел. Или аист.
Ну, может быть, полярная сова.
А главное, искать и не пытаюсь
Хоть каплю смысла в собственных словах.

Но то во мне, занудное другое,
Что ищет смысл во всём, что говорю,
Всё агрессивней требует покоя.
И я сдаюсь. Как август сентябрю.

(с)

сентябрь — это тёплый свитер на всякий случай,
это играйся с ближними, но не мучай,
это город, хмельной и гулкий, как контрабас;
наши неудачи нас чему-нибудь да научат,
только не в этот раз.

разлюбить — это соблюсти по всем правилам строгий пост,
от всего отказавшись, уповать на духовный рост,
это вопрос терпения и дисциплины;
одинокий как перст становится пуст и прост,
и сердце его податливо, будто глина.

осень ещё золотит дома, но уже рукава натягивает на пальцы,
наставляет: ни о ком не жалеть, не привязываться, не возвращаться,
опекает новоявленных разлюбивших, чертит вокруг них круг,
подливает в стакан, вытаскивает на танцы;

утешает: счастье вздумало уходить по-английски и потом появляться
без предупреждения, без расписания,
вдруг.

(с)

Ты возвращаешься резко, вдруг,
Ура мобильному интернету!
А у меня уже новый друг.
И очень мало осталось лета.
Ты тем же жестом бросаешь плащ,
И так же щуришь глаза на солнце.
И рад бы снова сказать - не плачь,
Не плачь, октябрь к нам ещё вернётся.

Ты всё такой же, и мир вокруг
Тебе на радость льёт дождь из тучи.
Но у меня, слышишь, новый друг.
И он честнее тебя.
И лучше.

(с)

какой была до него, да это уже не важно
словно отчеркнули список и подвели итог
каким был прошлый мир твой крошечным и домашним
до того, как он взвёл курок

и каким разверзся всеобъемлющим катаклизмом
как вымыло изнутри весь накопившийся хлам
что значили в тех реалиях две нескладные жизни
так легко разделённые пополам

как между "до" и "после" пространство заполнилось рвами
кривые дороги, глухие стены, пустой вокзал
и ты пишешь теперь неразборчивыми словами
всё, что он тебе
когда-то
недосказал

(с)

Елена_Николаевна_-_Кот,

Благословенна осень в самом её начале,
Когда сентябрь еле слышно позвякивает ключами,
Но дверь ещё заперта; в предрассветном тумане
пахнет яблоками и свежеистопленной баней.

Это – способность природы умирать, оставаясь живою,
Молча стоять в полный рост с открытою, ножевою
Раной закатного солнца. В тусклых низинах севера
Деревья глядят на нас, как будто мы тоже - деревья.

Запах сырой земли, правда воды неровной
Острее с каждым дождём; с каждым "ку-ку" негромким
вглядываешься, застыв, листьям упавшим в лица
и понимаешь – всё это не повторится.

(с)

Дождь-графоман всю ночь за окнами
чернила разливал в косую
линейку, и губами мокрыми
шептал себе под нос, рисуя
иероглифы на мокром шёлке
уже остывшего бетона
каллиграфически и тонко,
размеренно и отстранённо.

Заканчивался август грозами,
в тумане предрассветном тая,
открыв дорогу неопознанному,
но долгожданному Китаю -
с его строфой, желтее лисьего
окраса, и с коротким слогом,
с упавшими на воду листьями,
смиреньем, творчеством и Богом.

(с)

что сказать, Умбертин, жизнь похожа на небылицу,
но порой так тоскливо, что сдавливает виски.
я брожу по ночам - без тебя очень плохо спится,
собираю опавшие звёзды на ночники.

иногда я пытаюсь читать, но их слабой искры
хватит только на пару страниц, да и то - вопрос.
оттого-то теперь моя комната слишком быстро
превращается в кладбище перегоревших звёзд.

мне их жаль, ну и что, что теперь это просто камни.
им, как людям, наверное, сложно светить поврозь.

знаешь, в каждой упавшей звезде миллион желаний.

Умбертин, как ты думаешь, а хоть одно - сбылось?

(с)

Волшебное...

Для тех, кому лень идти по ссылке - текст полностью во вложении.

Вложение: 3982211_kakogo_cveta_vashi_tancuy.doc

GreendeePinker,

Когда устанешь – скажи, и я подставлю плечо,
А если очень попросишь – так могу донести,
Ведь мы с тобою ведомы вавилонской свечой,
Куда она приведёт нас, я не знаю, прости.

А с неба капает дождь, и с неба сыплется снег,
Поди дождись от него обетованных нам манн,
Но если ты в этот миг решишь довериться мне,
То я не брошу тебя, ты это знаешь сама.

Пока на небе горит Луна, влекущая вдаль,
Пока таверны манят теплом каминных огней,
Я понимаю, что ты на самом деле звезда,
Но это знание я топлю в еде и вине.

Я буду просто молчать, поскольку если вдруг кто
Узнает тайну твою и твой почувствует свет,
Я потеряю тебя, мой серебристый цветок,
В остроконечной траве и пожелтевшей листве.

У окончательных врат, где неприветливый страж
Берёт за вход по монете минус скидка за опт,
Мы догадаемся вдруг, что мир по-прежнему наш
От огнеглавых глубин до запредельных высот.

Ты не устала? Скажи – и я подставлю плечо:
Наш путь – не женское дело, будь с собою честна,
Ведь мы с тобою ведомы вавилонской свечой,
Куда она приведёт, мы не обязаны знать.

(с)

Юрий_Стайер,

Деревья разговаривают шёпотом донных вод, шелестом у корней. Медленные слова капают, как смола или дикий мёд; я знаю, ты сейчас думаешь обо мне, поговори со мной.

Здесь ходят двое, вчера они были тут и резали имена на моей коре; она вся умещалась в его ладони, лёгкая, как прибой. Мне, наверно, больно, я до сих пор плачу горькой смолой; я, наверно, поэтому говорю с тобой.

Их отец иногда приходит, трогает мне кору, пробует на вес яблоки, зреющие к утру, – наливаются ли медовой горечью, сахарною тоской, чтобы было не поймать губами и не удержать рукой. Каждый раз по яблоку падает, обрывается в траву, когда ты там думаешь обо мне, говоришь со мной.

Их отец садовник, он вырастил и тебя; иногда я думаю, может быть, ты мне брат. Но тогда ведь ты должен быть рядом: деревья так не растут, чтобы между тобою и мною – целый его вертоград, зелёные заросли и озёра подземных вод. И я даже не знаю, – когда эти двое приходят, ломают ветки, чтоб развести костёр; когда я чувствую запах дыма у самых своих корней; когда я роняю яблоки и корни свои выдёргиваю из огня – слышишь ли ты меня?

Потому что деревья, не то что люди, умеют идти на зов; и эти двое, которые ходят, – я думаю, и они были деревьями с шелестом у корней, пока он не позвал её, пока он не пришёл за ней. И тогда они встали рядом, и земля их выпустила из рук, и отец-садовник забыл, где они растут. До сих пор ещё в том овраге, откуда она и он, не зарастают воронки ни вереском, ни лопухом; и донные воды обходят эти места стороной, делая землю немой. А я уже забываю язык корневого шелеста, шёпота донных вод, и слова уже не капают, как смола или дикий мёд, а бегут, расплавляя вены, прямо в мою ладонь, посуху, по щекам. Знаешь, я уже не слышу шороха тростника, мне кажется, я держу яблоко, и ветка моя – рука, и мне холодно, я по пояс стою в земле, в этой утренней тишине, с окровавленною росой; слышишь, слышишь меня, я думаю о тебе, приходи ко мне, поговори со мной.

(с)

Бинтовала рубцы и крепко сжимала зубы,
всё стремилась куда-то с рассвета и до отруба,
убегала тайными тропами, погребами,
а за мной ходила маленькая девочка Люба
с острыми окровавленными зубами.

И во мне горело прошлое, словно хворост,
застывало улыбкой скособоченной, беспокойной.
Я училась стрелять на меткость, потом на скорость,
я всадила в эту девочку две обоймы.

А она за мной ходила, не отставала,
от неё не спрятаться было под одеялом,
по ночам она из меня выгрызала куски,
поутру я вставала, и всё начиналось сначала,
и глаза её были внимательны и близки.

Я её травила ядом для тараканов,
я давила её колесами автомобиля,
но опять я слышала, как шагом она чеканным
приближается, как руки её пробили
тонкое стекло, выходящее в тёмный сад.

...нет, говорила я.
Не надо меня спасать,
не поможет ничья протянутая рука мне...

А потом я устала и села на старом камне,
слушая: вот неотвратимо, как прокажённого бубенец,
подходит всё ближе девочка с косичками-червячками,
вот сейчас дойдёт и дожрёт меня наконец.
Здравствуй, маленькая девочка моя Любовь.
И она подошла, и, дотронувшись еле до лба мне,
виновато поцеловала прощающимися губами
и ушла такими лёгонькими шажками,
что совсем не оставалось следов.

(с)

Вечный август, я знаю, где ты живёшь.
За брусничным мостом, там, где тёплый дождь
Мягко стелет свой шум на перину песка.
Там дрожит заводная пчела у виска.

Напевая о том, что сегодня – среда.
Видишь – август вокруг, и лишь он - навсегда.
И лишён он, как ты, и печали, и слёз.
Принимая сейчас только лето всерьёз.

Ты без мыслей, без слов, ты – звенящий сосуд,
Твои руки, как листья, впитали росу.
Так соцветия кашки легки и белы
За момент до пике медоносной пчелы.

(с)

Есть два варианта:
Первый - когда в толпе
Высматриваешь похожие силуэты,
Выслушиваешь похожие голоса,
Вынюхиваешь такие же сигареты.

Когда ходишь по городу как в полевой игре,
Ищешь кругом знаки, ключи, сигналы:
Вот кто-то крикнул в трубку "спишемся в сентябре!"
Или ребенок ноет "купи мне такого, мама!"

Хуже другой вариант, записывайте, друзья.
Когда в толпе
Ни один не похож на тебя.
Вообще ни одно плечо, ни одна рука.
Не встретишь ни интонации, ни запаха табака.

Когда всё, что есть - уместилось в одной горсти.
Вы знаете, сердце размером как раз с кулак!
И ходишь по кругу. И просишь: пусти, пусти.
А город молчит и душит.

У нас - вот так.

(с)

Я вышел вон, был день горяч и влажен,
А мир так густо смазан и налажен,
Что все его двенадцать колесниц
Беззвучно-плавно над землёю плыли,
Не торопясь, не поднимая пыли.
Так мы живём, не поднимая лиц.

Земля была черна, и в этом цвете
Хранилась память о грядущем лете.
Здесь будущие травы и цветы
В беззвучном вальсе путаясь, кружили
И, вырастая всё-таки, служили
Лишь подтвержденьем этой черноты.

Врастали в облака деревьев кроны,
Над ивою темнел полёт вороны,
Немыслимый, как поворот ключа,
Но полдень повернул его беззвучно;
Грач танцевал на пашне, потому что
Земля была под лапкой горяча.

И отворилась дверь, и там, за дверью,
За небом, за огнём, водой и твердью,
Пришедшими на небывалый смотр,
Ни пустоты, ни времени не зная,
Рыдают, потеряв ключи от рая,
Апостол Павел и апостол Пётр.

(с)

kurortomania,

We couldn't say them,
So now we just pray them
Words that we couldn't say

(c) The Seatbelts


я могла бы держать секонд-хенд несказанных слов,
непрошёптанных нежностей, фраз "на особый случай".
я храню их гербарием в книжице про любовь.
может быть, у кого-то другого им будет лучше.

я могу продавать их недорого, по рублю,
наблюдать из-за стойки лениво и неохотно,
как какая-то дама примерит моё "люблю" -
и повесит обратно, - мол, слишком уж старомодно.

только этот нелепый товар не в ходу сейчас.
и, наверное, всё это - просто ходьба по кругу.
я сжигаю гербарий и вместе с ним запас
неистраченных слов, не успевших родиться в муках.

кто-нибудь непременно использует против нас
всё, чего мы с тобой не сумели сказать друг другу.

(с)

*)

Уснул на груди у ветра... Зову, зову.
Не слышит, меня не помнит, себя не помнит.
Звонит в колокольчик медный — у колокольни,
Ласкает губами клевер да сон-траву.

Пошли ему, Боже, Боже, другую ночь,
Серебряный месяц сверху да землю снизу.
Веди его, Боже, голубем — по карнизу
От окон, от стен подальше, от боли прочь.

Паси его, Боже, Боже, — свою овцу,
И сердце его, и норов его упрямый.

...

Отсёк бы мне руку, Боже, — по локоть самый! —
Чтоб нечем тянуться было к его лицу.

(с)

Побережье пустынно, над волнами носятся птицы,
ты тревожишь морскую, солёную тишину.
Это море сумело когда-то тебе присниться,
ты зачем-то решила довериться этому сну.
Вот идёшь, и песок залезает к тебе в кроссовки,
южный ветер в лицо выдыхает ночную соль.
Ты всегда получалась всего лишь как часть массовки,
а теперь получила внезапно большую роль -
и играй, если можешь, и если не можешь - тоже,
и не жалуйся после, что хочешь начать с нуля.

Если держишь синицу в руках и как можно строже,
то и незачем вовсе разглядывать журавля.

Перед бурей особенно чувствуется затишье,
при котором всех звуков галактики в принципе нет.
Вот бы море смогло всё стереть, что считается лишним,
вспоминая которое, хочется цепенеть:
чтобы сразу, с размаху отрезать горчащие мысли,
чтобы больше не видеть убийственно точные сны...

Ты идёшь - и весь мир для тебя не имеет смысла,
как песок и вода для тебя не имеют цены.

Ты любимица высших, чуть что - так обнимет небо
и спасёт от смертельной, идущей к тебе беды,
ты уверена только, что этот эффект плацебо
заменяет всю действенность докторской ерунды.
То есть там, где ты будешь опять и довольно скоро,
всё сойдёт за ребячество, выдумку, баловство.

Но сейчас будет дождь, и осталось одно лишь море,
только море,
всё море - и, кроме него,
ни-че-го.

Ты сидишь на песке, строишь замки, рисуешь лица,
пишешь имя и ждёшь, пока волны его сотрут.
Ты когда-то нечаянно морю смогла присниться,
и теперь это море - лекарство от всех простуд.
Только здесь ты внезапно поймёшь: ты - совсем живая,
только здесь нужно чувствовать сутками напролёт.

...ты сидишь на песке, чьим-то именем оставаясь,
просто ждущим, пока
это море
его сотрёт.

(с)

Что ты, княже, говоpил, когда солнце меpкло?
Ты сказал, что лучше смеpть, нежели полон.
И стоим, окpужены, у pечушки мелкой,
И поганые идут с четыpёх стоpон.

Веют стpелами ветpа, жаждой pты спаяло,
Тесно сдвинуты щиты, отвоpён колчан.
Hам отсюда не уйти, с беpега Каялы, -
Пеpеpезал все пути половец Кончак.

Что ты, княже, говоpил в час, когда затменье
Пало на твои полки воpоным кpылом?
Ты сказал, что только смеpд веpует в знаменья,
И ещё сказал, что смеpть лучше, чем полон.

Так гоpи, сгоpай, тpава, под последней битвой!
Бей, пока в pуке клинок и в очах светло!..
Вся дpужина полегла возле pечки быстpой,
Ну а князь пошёл в полон - из седла в седло.

Что ты, княже, говоpил яpостно и гоpдо?
Дескать, Дону зачеpпнуть в золотой шелом...
Я лежу на беpегу со стpелою в гоpле,
Потому что лучше смеpть, нежели полон.

Как же мы забыли, князь, самое пpостое -
Что доводишься ты, князь, сватом Кончаку.
Hе обидит свата сват и побег подстpоит,
И напишет кто-нибудь "Слово о полку"...

(с)

и мгновенно воздух сгустился и опустел
смолк телефон, утих ежедневный эфир
неужели этого каждый из нас хотел
город полон пустых и бездушных тел
и у всех свой замкнутый и недоступный мир

посмотри - где проходит жало карандаша
остаются следы и шрамы
говорить так же трудно, как и дышать
и саднит в груди - где раньше была душа
пусто место до новой драмы

не моя граница, не мой отказник, не мой предел
говори, не спеши, прячься в моих руках
выбрасывай сломанные карандаши, оставайся совсем не у дел
не оставляй следов
не замедляй свой шаг

встань на поручень, парапет, поднимись к небесам
к самым заветным своим мечтам
обернись ко всем своим внутренним голосам
перейди рубеж

я буду ждать тебя
где-то там

(с)

Неуязвимая,

Ты целуешь себя перед тем, как покинуть дом.
Я целую дом свой перед отъездом в Канны.
Одиночество в сердце борется со стыдом,
Друг на друга ставя призрачные капканы.

Удержись, моя радость, покуда твой воздух чист,
В Нагасаки, в пыльной и тёмной утробе боли.
Ничему не верь, никого не слушай, лучись,
Научись, например, ходить по канату, что ли.

Ты целуешь себя перед тем, как сойти в весну,
Как шагнуть с ума и в зеркале отразиться.
Я целую время, которое протяну
До весны, что плачет, грезится и грозится.

Я целую дом перед тем, как уйти в кино -
Мне покажут жизнь в деревне под Хиросимой.
Одиночество неопасно, вполне смешно,
Как щекотка - и точно так же невыносимо.

Ты целуешь себя, чтоб вернуться в себя назад,
Но глаза грозят зелёным огнем номады.
И когда ты плачешь, и сны по лицу скользят,
Зеркала в прихожей мой бледный рот отразят
Сквозь кровавый оттиск бесстыжей твоей помады

(с)

И когда тёплый ветер пропоёт нам hasta luego, мы пойдём по вершинам, не приминая снега. Не оглянемся – всё равно уже не вернуться, станем, станем высокими – не дозваться, не дотянуться. Будут петь нам моря об уходах и расставаниях, о далёких портах, о загаданных там желаниях, о больших кораблях, не вернувшихся из похода, городах в облаках, появляющихся с восходом, о сокровищах, тайнах, водоворотах, бурях - обо всём, о чём ветер поёт, и о чём не дует, обо всём, о чём птица молчит, торопясь к рассвету, то ли есть мы теперь, то ли были, и больше нету. Вдоль земли, вдоль земли, рукава окуная в море, вдоль земли по широкой дороге не в такт прибою, всё вперёд и вперёд, огибая чужие страны, до тех пор пока судеб своих не покинем странных, и когда у нас спросят, кто такие, зачем, откуда, мы посмотрим на них, в ожидании слов, как чуда. Каждый слишком высок, слишком тонок, неузнаваем, мы не ведаем, кто мы, мы, правда, уже не знаем, слишком много прошло поворотов оси, событий, расскажите нам, кто мы, пожалуйста, расскажите, мы немного побудем для сказок и улиц ваших, только больше не надо спрашивать о вчерашнем.
Мы - круги на воде, поворот колеса в природе.
Мы идём – и уходим, мы скоро совсем уходим.

(с)

Наташульчатость,

Почему у героя холодный кошачий взгляд?
Вас опять обманули - он тоже идёт вслепую.
По нему не стреляют, о нет, - по нему палят.
У него под рубашкой сегодня четыре пули.

Эти первые кадры обманчивей женских снов.
Убивают и в них. Но не в нашем условном фильме ж.
Так что пуля вошла на излёте. Причём весной.
Потому не фальстарт, а фальшивый, но всё же финиш.

За вторую герой отработал чужой контракт,
Отработал по полной - без жалоб, без слёз и воя.
Начинал до заката и вкалывал шприц утра
В посиневшие вены под зорким зрачком конвоя.

Между нами: о третьей он сам иногда молил,
Выходя покурить из своей непутёвой роли.
У дверного звонка оборвалась верёвка - пли.
Кинолента трещала, но цепко держала ролик.

Он и знать не хотел о судьбе своего рубля.
По заклятым друзьям недоеденный плакал ужин.
Он стрелялся со всеми, кто мог по нему стрелять,
Но до выстрела в сердце не знал, что кому-то нужен.

Почему у героя тигриный, голодный рык?
Он набрёл наконец на тропу. На свою тропу ли?
Даже титры не скроют умелой его игры,
Как рубашка навыпуск не скроет четыре пули.

(с)

eversleeping,

На небе звёзды, на лицах маски, на вертелах - соловьи.
А я читаю чужие сказки, рассказываю свои.
Тиха молитва, крива дорога, окольна тропа моя.
Но если четверо встретят бога, одним из них буду я.

Пророки нынче нечасто помнят, куда и зачем идут,
У каждой кошки есть пара комнат, в которых её не ждут.
Налью воды, пригублю вина я, дыхание затая.
И если трое его узнают, одним из них буду я.

Но лёгок крест и посильно бремя, и низок его полёт,
И вовсе не сразу наступит время, когда закончится лёд,
Когда откровение выйдет боком, когда метнётся змея.
Но если двое пойдут за богом, одним из них буду я.

Мы будем с богом играть в рулетку, смотреть прекрасные сны,
Мы будем ждать холодного лета среди ледяной весны,
Прощая далёкому солнцу пятна, разматывая клубок...
Но если один вернётся обратно, то это и будет бог.

(с)

Там жили понедельник и среда.
Среда любила маленькие вещи -
иголки, гвозди, дыры в потолке.
А понедельник плакал иногда,
по воскресеньям выглядел зловеще.
Возились тихо мыши в уголке -
их злые дети с длинными хвостами -
и крошки хлеба прятали в руке.

Вода перемещается в реке.
Любовники меняются крестами.

Вот шевелится рыба в рыбаке
остатками поджаренного тела.
На плоском блюде блещет чешуя.
Рыбак стоит в дурацком колпаке,
душа летит, куда она хотела,
а не туда, куда хотела я.

Её встречают вторник и четверг,
грозы июльской Божий фейерверк,
безумный дятел, жемчуг пресноводный.
Там стая птиц легка, как детский всхлип,
и караван ветхозаветных рыб
бредёт по суше, ни на что не годный.

(с)

Как будто взяли огонь в груди и скрылись среди холмов.
Теперь огонь всегда впереди, чтоб требовать новых дров.
И я ломаю их на бегу сквозь лес, за своим огнём,
Кричу: останься же, погоди, вернись, ещё заживём!
Но только озеро впереди - блестящий бессонный глаз.
Пойми, ведь был же огонь в груди, - украден, исчез, погас.
А озеро шепчет: всё хорошо, ложись, притаись на дне,
Укрой следы свои камышом, поведай печали мне.
Но я не могу, кричу, не могу - мне надо догнать других.
Пусть лучше замертво на бегу, чем здесь, в камышах глухих.
Отпустит озеро - и опять валежник, туман и мгла.
Огонь, огонь из моей груди сжигает меня дотла.
А хохот где-то ещё не стих, играют среди берёз.
И вот я почти настигаю их, мой голос дрожит от слёз.
Кивком головы отведут упрёк, укажут на город мне.
...А там сияет мой огонёк в каждом втором окне.

(с)

меховая_шубка,

Мой милый, я пишу тебе туда, где лето жарче и зима короче, роняя поцелуи многоточий на твой покой смешным кусочком льда. Твой тихий город на краю земли не ждёт письма, и почта запоздает, а может, вовсе не дойдёт, кто знает. Письмо не шрам, оно не заболит.

Дыханием считая позвонки, я привыкала к мысли - всё конечно: усталость глаз, уверенность предплечий однажды станут звёздно далеки... Мой милый, я пишу тебе тому, что много лет спустя меня оставит.

И я надеюсь, этих строк бесправных я никогда не отошлю ему.

(с)

как знакомо подступает к горлу отчаянье,
шепчет: едва надорвавшееся — порви;
всё пройдёт, и это пройдёт, вернётся к началу;
господь милосердный, благослови

нас, схоронивших свои печали
в больших коробках
из-под любви.

(с)

Птица симург слушает дождь –
к ней вернулось чутьё.
И дождь волнуется, как огонь
в сумерках рощ,
и ночь ревнуется, как любовь,
и всё рифмуется, только тронь,
когда глядит на неё.

Дереву пара влюблённых слов
снится вместо синиц.
На склоне ветра – мокрая соль.
Воздушный мальчик идёт босой
на высоте ресниц.

Волна за волной, вокруг прибой –
черёмуха и весна.
Одна с одной,
одна со дна,
другая едва видна.
Одна напротив – против – одной,
а вместе – опять одна.

Душа с душой,
одной хорошо,
другая едва живёт.
Душа за душой,
одна как озноб,
другая как дон Кихот.
Одной из них хорошо одной,
другой душе – надо стать другой.
Одна убегает,
другая ждёт,
и птица симург для неё поёт,
для неё одной.

Или это душа для неё поёт?
О том, что вместе они – полёт.
Там, надо мной.

(с)

День! —
просто лучше не может быть:
долги смывающий дождь
бьёт водомётом сквозь плоть городских
плит, и битый воздух болит,
и свет горит — как любить любых.
Солнце. Обратный дождь.

Фонтаны — веером, струи — с дом,
радужных капель прыть,
идёшь себе по воде пешком
за каждым источником, родником,
лучом, — весь день преломляясь в них
и думая ни о ком.

Идёшь пешком, а могла бы плыть —
лодка в наклонной воде
спешит над крышами за тобой,
сшибая рога антенн бортом,
и лодочник дышит в затылок твой
и сушит вёсла в дожде.

И что ключи прорасти смогли —
греет, пока идёшь,
как дождь, идущий из центра земли,
ещё не остывший дождь.

А от солнца — пар, и от крыши — жар,
и долго ещё идти,
веслу — грести, и ручьям — цвести,
а всех обиженных, Бог мой, прости,
высокой водой накрывая Шар, —
прости. Сегодня. Прости.

(с)

В который раз мне снится дивный сон:
рояль, мундштук, "Курвуазье", бокал,
клубника, розы, юноша-гарсон
и фоном - изумительный вокал,

рука, рука и звёздчатый сапфир,
изящен каждый жест - до тошноты,
и интерьер - изысканный ампир,
где я ампирна и ампирен ты...

А дальше в кадре: сумки, сколиоз,
готовка, стирка, мир сквозь паранджу...
Я просыпаюсь - и смеюсь до слёз.
И замуж за тебя не выхожу.

(с)

Верх совершенства - не оставлять следов -
Ни на снегу, ни в жизни случайных встречных.

Есть ли то место, где мои плоть и кров?
Верю, что есть.
Но от этого мне не легче.
Верить нельзя. Потому что - а если нет?
Злая реальность сны разметает в клочья.

Снегом заносит путаный лисий след.

Где этот дом, что снится мне ночь за ночью?

Годы в пути, время следом несётся вскачь,
Будто бы дразнит - замри, успокойся, ну же...
Лисья натура, сколько её ни прячь,
Рвётся наружу крапинками веснушек,
Россыпью снов.

Неужели так далеко
Цель моего изжизненного побега?

Дом - это просто тёплое молоко,
Тёплые руки -

и никакого снега
.

(с)

На полустанке,
или в шумящем аэропорту,
или на белой пристани в тумане вечернего полумрака -
где-то там меня ждут
девушка в свитере
и большая собака.
Я знаю о них,
хотя не видел их никогда.
Их нет даже в снах моих сумбурных и торопливых.
Но я знаю -
я должен добраться туда,
где эти двое ждут меня терпеливо.
Это не просто,
ведь белый цемент снега занёс
все дороги
и все дорожные знаки.
Но девушка стряхивает снежинки с волос,
и некоторые тают на носу у собаки.
А от вселенского холода
лопаются рельсы и провода,
и нету ни карты, ни связи -
лишь то, что чутьё подсказало.
И так страшно:
вдруг я доберусь туда -
а они уже ушли, не дождавшись, с вокзала...
Стирательная резинка времени
хочет оставить лишь снег.
Но я снова точу карандаш,
и опять выступают из мрака
мои далёкие, соскучившиеся по мне -
девушка в свитере
и большая собака.

(с)

Стихотворение из романа "Паутина", опубликованного под псевдонимом Мерси Шелли.
Сайт автора

Найдено у Доктора Бэйзила.


Блог Др Бэйзила ^TM


Блог Доктора Бэйзила ^TM


Блог Доктора Бэйзила ^TM

Действительно, и почему я до сих пор не в топе?.. )))

Кто-то спит с ножом, а она - с друзьями.
Кто-то пьёт, - она начинает петь.
кто-то жертвует пешками и ферзями,
и ночами, развёрнутыми плечами,
и ключами звенит, и летает плеть...

Кто-то ищет. А кто-то - уже находит.
Кто-то вышел, а кто-то ещё идёт.
Ничего по сути не происходит,
стрелка ходит по кругу. На переходе
кто-то бьёт по струнам. Она поёт

о ножах, и шахматах, и закате,
о себе, о людях и о других.
И когда докатится до кровати -
покажи глазами, как будто "хватит" -
покажи такой непонятный стих.

Покажи. Смотри на глаза и руки.
Покажи. Мы так незаметно лжём.

Покажи - и, может, на этом круге,
на девятом - подумай об этом "друге".

И, наверно, - всё-таки спи с ножом.

(с)

У нас с тобой обязательно будет Лето.
Настоящее лето, тёплое, как рука.
Знаю, что счастье - сиреневые билеты.
Все силуэты уходят на берег Леты,
эти снега - превращаются в облака.

У нас обязательно будет большое Море.
Такое большое, - только оно кругом.

Будет много историй. Они в миноре,
мажоре, соре, сорри, задоре, вздоре,
разговоре - с волнами, чайками и песком.

И Северное сияние. И рассветы.
И радуга - среди загорелой тьмы.

Знаешь, я просто верю.
Я верю в это.
Верю не как в примету, - а словно Свету.

Верю, что верю.

И верю, что будем Мы.

(с)

Так иди один.
Пусть бросает в холод и в жар, –
привыкай дышать свободно, пока не взяли.
Так умей говорить, чтобы каждый немел, дрожал.
Откажись от рабства – носи в рукаве кинжал;
защищать тебя больше некому, –
нет хозяев.

Так иди один.
Никого ни о чём не проси.
Стань гурманом – или отшельником и аскетом
(что одно, на деле).
Иди, сколько хватит сил.
Хлеб железный съешь,
сапоги чугунные износи.

Вот тогда будет шанс на встречу
хотя бы с кем-то.

(с)

fight_fish,
Nomo_Familiano,

Город блуждает, затерянный, как игла.
Лампа из мрака вырежет край стола.
Рядом на ветке, растущей в твоё окно,
птица сидит. У птицы внутри темно.

У птицы внутри холод, ночной туман,
пустое гнездо, полночный меридиан,
два океана, ветка в другом саду,
корабль, держащий путь не на ту звезду,
старая клетка, прутьев погнутых медь.
У птицы внутри - лететь ещё и лететь.

У птицы внутри – трава, тополиный пух,
лёгкие косточки жизни, щебет и слух,
прутики, листья, солома, бархат и антрацит.
Нитки пространства, которое не сносить.

Дай ей воды напиться. Отойди от окна.
Внутри тебя только птица, дерево и стена.
Внутри тебя даже негде посадить самолёт...

Поёт - или мне показалось?
Молчит?
Поёт.

(с)