Нафталиновый плут-кукловод
На настенном крючке держит марионеток до срока.
Не даёт им ролей, хоть и знает сюжет наперёд.
И Пьеро-менестрель серенад под окном не поёт,
И Мальвина к свиданью не меряет платье,
Черепаха-старуха - и та наготове не держит ключи.

Этот кукольный бог
Так искусно умеет протягивать времени нить
Сквозь тряпичное сердце до твёрдого штока.
Не вдохнуть. Не расправить плеча.
Не шагнуть в рампы свет. И висят одиноко
Непрожитые куклами жизни под гримом упущенных лет.

Но бывает, фальшивит шарманка небес,
Кукловод устаёт,
Гасит свет в мастерской бутафорского рая.
А на вагах распятые куклы всему вопреки,
Богу вслед не взирая,
В темноте, на крючке пустоты
Друг для друга читают негромко стихи.

(с)

Chaos_Boogie,

спрятано здесь

и вот я смотрю на них, бледных, растерянных, большеглазых,
таких и не встретить нигде, и самой не выдумать,
тушью ли вывести по бумаге, серебряной нитью вплести ли в сказку –
смотрю,
как будто ни разу не видела…
и всё у них как у людей: вечерний чай и утренний кофе,
у них работа, автобус в восемь, троллейбус в девять, толпа безлика,
зато они хоть убей – живые, один анфас, а другая в профиль,
и я смотрю на них,
я смотрю на них,
и хочется крикнуть:
я с вами, в тусклый усталый город нести звенящее злое пламя,
я с вами, летним рассветным золотом раскрашивать облака и крыши,
я с вами!
не слышат...
у них, конечно, свои заботы, свои дела, кроме них-то некому...
они заранее слышат, как в город сквозь лето крадётся осень...
один под сердцем прячет холодный, нелепый осколок фальшивого зеркала,
другая сносила семь пар башмаков железных
и скоро восьмую сносит...
один привык улыбаться и врать: не дёргайся, всё в порядке,
другая делает вид, что верит, и прячет глаза, и давно не плачет.
а я поливаю розы, растущие в деревянной кадке,
и жду, что они вернутся, ведь кто-то должен, а как иначе...

(с)

идёт и качается: снилось, мне всё это снилось,
покуда темнело до срока и мало спалось.
я крохотный сон возле сердца держала, как милость
неведомо чью – и держала, пока не сбылось.
хранила её в тишине от горячего гула,
вела за собой, а могла бы – в руках унесла.
я всех обманула, ты слышишь, я всех обманула –
не стригла волос и воды из реки не пила.
но чуяла – в воздухе – воду – вернейшего лада.
о, знает ли кто-нибудь здешний, золу вороша,
что можно дышать – не подземным, стоячим, прохладным,
а ветром солёным дышать...

идет и молчит: для чего ты врастаешь мне в спину,
когда под лопаткой уже от тебя горячо.
я флейта, и ветер в чернейшей её сердцевине
поёт о тебе, оглянувшейся через плечо.
чего тебе хочется? воздуха надо, воды ли?
не медли: пока не светает и ветер не стих,
вернёмся туда, где запомнили нас молодыми
и слава богам, что не знают о нас – о таких.
держи в несгораемом сердце последнюю юность,
ступая в следы на распаханной звёздной меже.

идёт и молчит: сколько раз ты уже обернулась –
и больше не надо, достаточно, хватит уже...

(с)

ничего личного, ничего лишнего,
полки с рядами книг.
бездумно следить за стаями птичьими
за окном
ты уже привык.
бесцельно бродить по размякшим улицам,
ногами месить весну.
в голове вместо рифм бесконечно крутится
белый эфирный шум.
ничего прошлого, ничего пришлого,
четыре угла и пол.
недописанными трёхстишиями
на бумагу легла боль.
бесконечно стоять на краю апреля,
впитывать кожей ночь.
небесные тянутся параллели,
тебя не задев, прочь.
никого дальнего, никого ближнего,
неровный в груди стук -
и в ярком окне чернеют бесстыже
крылья раскинутых рук.

(с)

Странно, вокруг столько людей, а обернёшься - пусто.
Он не звонит ей третий день. Слишком банально. Грустно.
Странно, бежишь вдаль что есть сил, а остаёшься там же.
Он ей опять не позвонил. Ясно без слов, что дальше.
Странно, у всех беды одни, только своя - живая.
Время идёт. Он не звонит. Плохо. Все понимают.
Странно - любой, кто ждал звонка, сам не звонил, бывало!
Каждый один. Вместе толпа. Как же этого мало.

(с)

yume no naka de hirogaru sekai wa ///the last secret garden///
mou kimi no naka de kieteshimau kedo wasurenaide...

(c) Gackt


Тайный сад скоро смоют дожди. Нам пора уходить.
Нам пора просто жить - чтобы не вопреки и не ради.

В нас так много тепла, что ему стало тесно в груди,
И оно разлетелось осколками, близких изранив.
В нас так много тепла, что хватило бы сжечь этот мир...

Только наше убежище вспыхнет от первой же искры.

Что потом? Задыхаться в реальности пыльных квартир,
Где всё наверняка, и мечта - как спасительный выстрел?

Потому ли так тихо и холодно в доме твоём?..

Чтобы не растревожить огня в отсыревших поленьях?..

В нас так много тепла, что хватило бы, чтобы вдвоём
Сохранить этот сад - самый тайный и самый последний.

(с)

Ты смеёшься как бес, приручил свечу, научился спускать курок. Эти шрамы идут твоему плечу, как отметины ста дорог. Ты бежишь как собака, вперёд и прочь (был бы кто-то, кто мог позвать!), но тебя обожает любая дочь и боится любая мать.
И, куда б ни пошёл, узнают давно залихватский бездомный свист.
Это всё так заманчиво, так смешно, но бессмысленно – да, флейтист?

А в садах её вечно лежит роса, и в чертогах её – хрусталь, она ходит по травам и небесам и рисует водой печаль. Ровен голос её, и спокоен сон, и не рвётся послушный стих. Она знает сто тысяч чужих имён, но, конечно, не помнит, чьих. Нерушим и прекрасен её покой, пуст и светел уютный дом, словно боги создали её такой и оставили под стеклом.

Так куда тебе, смертный, её хватать, на неё и смотреть нельзя, разве что излохматив морскую гладь и пустыни избороздя, чтобы там, где шагнул, колосилась рожь, чтоб был жемчуг в твоей сети. Только шёл бы ты лучше, куда идёшь, не пытаясь её найти. Ты её не приманишь своей свечой и дешёвым своим вином.
В горле сухо, колюче и горячо, а вокруг, как всегда, Содом. И ты шепчешь сквозь дым и хмельной туман: может, я не настолько глуп, может, ей тоже хочется дальних стран, так, как мне – её глаз и губ? И я даже, наверное, буду жив, если пламя пройду и лёд, но мне точно не выжить, о ней забыв...
Только кто ж её разберёт.
И вот, в пьяном угаре, в слепой тоске ты вдруг флейту берёшь, как меч, и она поначалу дрожит в руке, но себя ведь нельзя беречь. И сначала ты трелью пронзаешь дым, а потом отступает явь. Всё становится сразу таким простым, и ты знаешь, что точно – прав. Будут ветры меняться, срываться дни, все забудут их звук и вкус. Но останется небо, огни, дожди и твой хриплый бездомный блюз. И никто не узнает потом, кому посвящаешь ты этот бой.
И однажды, пробившись сквозь пыль и тьму, ты увидишь её живой. И тогда ты узнаешь, как ты крылат, и насколько ничтожен страх.
У неё вдруг окажется грустный взгляд и загар на худых плечах, лебединая шея и тонкий нос, удивлённый изгиб бровей. Будет запах костра у её волос.
Глупый мальчик, беги за ней.
От тебя до неё – бесконечный круг, как от марта до ноября.
Но пока твои пальцы рождают звук, это значит, что всё не зря.

(с)

Истина ли в вине, истинна ли вина,
Чаша в руке твоей вновь до краёв полна:
Терпение ли, вино ль, терпкий янтарный сок.
А солнечный свет в окно, ярок и невесом,
Плещется, пыль в глаза, блик на уровне глаз.
Выпьем, мой милый друг, будто в последний раз,
Липовый сладкий мёд, липовая весна.
Истина ли в вине, истина ли вина.

(с)

Созерцающая_Пума,

раньше было всё можно, теперь - ничего нельзя.

закрепиться не удалось,
отряды снимаются с мест.
в уголке глаза принцессы блестит непрошеная слеза
и она говорит пажу: ладно, свинья не съест,
не выдал бы бог.

он губы кривит, передёргивает затвор,
сплевывает окурок в одну из напольных ваз,
отвечает: госпожа, мы все слышали приговор
и пошли за вами тогда, пойдём и на этот раз.

первая придворная дама натягивает камуфляж,
прячет нелегальный ствол в чёрную кобуру.
не нравится мне, говорит, этот вот заоконный пейзаж,
ну что за утро, прости меня боже, в сосновом бору?

вторая придворная дама вешает на пояс нож,
разминает пальцы, наливает в стакан иммунал,
мы, говорит она, вешали тут лозунги "не пройдёшь",
а придётся завтра оставить и этот квартал.

придворный врач раздаёт таблетки, бинтует принцессе кисть,
он молчун, не любит всей этой бессмысленной болтовни.
а что тут скажешь? да эти!.. да они!.. да ни в жисть!..
вчера побеждали их, а сегодня, хочется верить, они.

"смерть узурпатору", - пишет бездумно в блокноте усталый шут,
на прикладе столько зарубок - лень новую прорезать.

принцесса сжимает ладонь, думает - обезболивающего потом попрошу.
на боку всё ноет синяк от горошины, полученный, кажется, много веков назад.

(с)

Станет живой отравленная вода.
Слякоть пройдёт и выпадет чистый снег.
Главное,
не звони ему никогда.
Даже во сне.
Особенно
во
сне.

(с)

к_а_ф_к_а,

спрятано здесь

где-то там, на другой стороне скоротечного марта,
пребывая вне времени, вне печали,
разгадавший все эти земные маршруты, карты,
ты готов рассказать мне что-то, о чём другие молчали.
каждый раз ты ложишься спать, моё повторяя имя
и пытаясь мысленно говорить со мной. ночь от ночи.
ведь разомкнутые ладони вряд ли сделали нас чужими,
каждый день мы видим друг друга в толпе меж слепых прочих.
что мы делаем здесь, партизаны света в лесу прощаний,
где иллюзии пёстрой стеной перекрывают волю,
где игра на шатком помосте - неосознанный круг страданий?
предлагаю отныне звать эту планету Болью.
впрочем, так ведь оно и есть, остаётся принять и видеть,
не жалеть, не судить, не прятаться и не плакать,
(отдохнём потом, подумаешь, что за прихоть)
ведь у нас в кармане души - правда, любовь и память.

(с)

ей не то шестнадцать, не то почти сорок восемь,
у неё на сумке нарисован орлиный профиль.
"мы с собой всегда свои беды в котомке носим", -
говорит она, разливая по кружкам кофе.
моя девочка, женщина, бабушка листопада,
королева зим, принцесса ручьёв весенних -
кроме лета с тобой, ничего мне совсем не надо.
пусть банальна рифма, но в этом моё спасенье.
сколько лет тебе, сестрица гусиной стаи?
мы останемся здесь навечно портретом в раме.
разожги костёр, и счастье моё растает,
изойдёт в огне шипящими пузырьками.
у принцессы шиповничек нет никаких колючек,
что бы там ни пели по улицам менестрели, -
у неё навсегда на локте синяк болючий,
и она навсегда осталась на день в постели.
сколько лет тебе, дюймовочка, недотрога,
королева крыс, принцесса кротовой норки?
мы под флейту строимся по трое - и в дорогу,
кто идёт впереди - по статусу самый зоркий,
тот, кто видит, как из лондонского тумана,
из морозной хвои, из пепла, песка и тлена
к нам выходит тяжёлая статуя доны анны.
сколько лет тебе, беатриче моя елена?

(с)

Мальчик играет на скрипке в переходе метро.
Девочка выкидывает в урну пачку от сигарет.
Ангел чувствует, что из крыла его выпадает перо,
Ангел почти что плачет. Ангел летит на свет.
Ангел летит к огню, как будто бы мотылёк.
А перья сыпятся, да, - снег над ночной Москвой.
Мальчик со скрипкой от этого, кажется, так далёк,
А девочка из магазина ночью спешит домой,
И ангел летит к свече на девочкином столе,
А мальчик приносит девочке голубые цветы
И говорит, что вот, мол, я взял на завтра билет,
Но всё, что есть в моих мыслях - ты, и только лишь ты.
Но ангелу холодно, холодно даже в жаре свечи,
И он подбирается ближе, ближе, ближе к огням.
И, когда его перья занимаются, - он кричит,
Но крик почти что не слышен, как и не виден он сам,
И мальчик уходит под утро, забыв футляр от очков,
Уносит скрипку и душу девочки вместе с ней,
Уверенный, что вернётся - ведь это очень легко.
А девочка засыпает и тихо плачет во сне.

(с)

мы остались одни
на окне цветок на стене картина
закрой глаза говорит откажись-ка временно от ума
представь
комната
в комнате что-то когда-то происходило
а теперь в ней пусто
только часы на стене и туман туман

он начинает играть
тикают часы и туман клубится
исчезает всё что когда-то было и будет впредь
я смотрю как причудливые клубы застилают лица
мне светло и счастливо и свободно
мне хочется умереть

и с тех пор живу не живу никого не жду ничего не помню
я бы рада кого-то встретить
да попросту выйти вон
но не знаю где дверь в этой самой светлой из комнат
где туман и часы на стене
и музыка
и ничего

(с)

Из каких краёв, скажи, из какой москвы,
Из каких времён нехоженых и пустых,
Из каких глубин морских, океанских впадин
От тебя придёт то слово, то полстроки,
Как чудная рыба, снятая с остроги,
Или нитка бус – агатовых виноградин?

Я молчу в ответ, отчаянно, наугад,
В подъязычье бродит собственный виноград –
Недоспелый хмель и уксус в одном флаконе.
Поцелуй, проклятье – просто дрожанье губ,
Выхожу на звук, и падаю, и бегу...
Я слепа, асфальт целует мои ладони.

Имена имён царапаются внутри.
"Отпусти!" - кричу, а ты говоришь: "Смотри",
Растворяясь в местном смоге алмазной пылью,
И зрачки взрывает свет в миллион карат,
Воробьи орут, над ухом вздыхает март,
И твоя любовь стреляет мне в грудь навылет.

(с)

Я раньше думала, что любовь – это взаимопроникновение,
Когда без него, второго, и дышится-то едва,
Когда он перед тобой становится на колени
И шепчет возвышенные слова,
Когда внутреннее зрение
И желание нутряное
"будь со мною"

Обостряются, высвечиваются, прорастают в тебя корнями,
Сорным мятликом, горькой мятой, тяжёлым клёном,
Осязанием, когда встретили и обняли,
Обонянием, свежим ветром, одеколоном,
Обаянием весеннего
Солнца раннего.

Зверем раненым,
Когда всё закончилось, ты выходишь без сил из чащи,
Которую сама же любовью своей сажала,
Где каждая веточка – памятка, нож и жало,
И тем больнее, чем чаще

Ветер шелестит листьями,
Нотами, письмами.
Ты закрываешь уши, глаза, упиваешься этой болью.
Убегаешь в поле.

...На самом деле любовь – это свобода передвижения,
Перекати-поле, лети, куда тебе хочется,

Понимая, что нет абсолютного одиночества,
А, впрочем, и абсолютного единения тоже нет.

А есть лишь усталость, она остриём кинжала
Бьёт в мою память – поэтому именно
Я вздрагиваю, когда он называет меня по имени,
И я прошу его не "будь со мной", а "удержи меня,
Измени мою жизнь вместе со всеми её режимами
Так, чтоб никуда я отсюда не убежала".

(с)

Миловея,

Любимый мой, мне страшно от того,
Что до сих пор науке неизвестно,
Какая сила тянет поплавок
Моей судьбы, прилаженный на леску,

Какая рыба делает дугу
Вокруг моей оси тысячекратно,
И кто маячит там, на берегу,
Всегда готовый выхватить обратно?

. . .

Любимый мой, мой самый страшный страх –
Меж рыбой и ловцом, посередине
Большой реки, открыть глаза с утра,
Дрожа на бесконечной пуповине,

И чувствовать – посажены на нить,
Мы только чьей-то удочки частицы.
И ничего не можем изменить.
И никогда не сможем измениться.

(с)

её героини смазливы, резки, иногда брутальны, -
в них много того, чего не хватает ей.
она давно не мечтает раскрыть все тайны.
она не хочет быть доброй.
она хочет быть честней.

её герои умны, саркастичны и нагловаты.
сама она с такими не находит общего языка, -
ведь ей не нравятся ни художники, ни солдаты.
ей нравится кофе.
ещё портвейн.
ещё звёзды
и облака.

её сюжеты стройны, но, говорят, не строги, -
о ней отзываются либо едко, либо задумчиво и тепло.
она не ищет историй, хотя и читает блоги.
она никогда не пишет о том,
что когда-нибудь
в самом деле
произошло.

(с)

если всё же снишься — не зазнавайся, будь хотя бы в снах безупречно мил,
без моей мольбы со мной оставайся, наливай мне красное, говори,
говори без умолку, шумно, много, заливайся чёртовым соловьем,
я твоим словесным напьюсь потоком,
чтоб потом от жажды не сдохнуть днём.

днём, когда приходится быть спокойной, руки плавно складывать на груди,
мол, сама я, с радостью, добровольно с твоего спешила уйти пути,
и когда случайно ты — выше локтя — вдруг меня касаешься, так, слегка,
я не умираю на месте, что ты, я и не заметила пустяка.

если всё же снишься — не будь мне другом, будь как будто созданным для меня,
словно ты стоишь, обведённый кругом, сделать шаг в который могу лишь я,
словно я смотрю на тебя и знаю: ты теперь закроешь меня собой,
так я этот сон себе представляю,
даже если он и не про любовь.

даже если в жизни всё так убого — ты берёшь мой номер и не звонишь,
я в каком-то баре, пью слишком много, я реву в машине чужой — “малыш,
если ты хоть каплю меня жалеешь, напиши мне, глупой, что ты со мной”,
а потом наутро опять трезвею, и молчу пристыженно.

боже мой.

разве это сложно — всего лишь сниться, просто полюбить меня в этих снах,
пусть хотя бы там это всё случится — я лежу и таю в твоих руках,
я бегу по полю весной, босая, небо покрывалом ложится вниз,
ты кричишь мне вслед:
подожди, родная,
не проснись, любимая,
не проснись.

(с)

Фаза быстрого сна, фаза медленной яви, - под водою ведь тоже наступает весна, девы простоволосые проплывают наядами, я накачана ядами, оттого и грустна. Оттого и блесна мне не кажется рыбкой, ярь-медянка разъела её чешую; в этом мутном покое, в этой сладости зыбкой я качаюсь ленивой морскою звездой. Улыбнись своей самой забытой улыбкой и катись себе дальше, пока молодой. Я найду себе место на пагубном дне, среди стреляных гильз - белокурая Ильза, холостые патроны вздыхают по мне: их сигары сникают, рубины бледнеют, а ночами их насмерть душат злые кашне.

С той, которой я стала, - паралично-столичной, с позолоченным личиком, обтекаемо вздорной, хитровыпиленной, узорной, - ты со мной не знаком. И с тобой не знакома та, которой я стала, не мигай из астрала мне своим огоньком. Не пиши мне, не надо. Не звони мне, не надо. На каком круге ада твой весёлый трамвай?.. Я же слабая, знаешь, мне хватит лишь взгляда, ты и рта не раскроешь, я отвечу - давай.

Боги, яду мне, яду, двухполозного, белого, или лучше прозрачного, с искоркой голубой. С кем бы я ни была, ни спала, что б ни делала - я с тобой.

Я с тобой.
Я с тобой.
Я с тобой.

(с)

Свеченье протуберанцев.
               Смещенье солнечных пятен.
Как мир этот необъятен,
               и тёмен, и непонятен.
Пред храмом его высоким
               бессильно толпясь у входа,
одни говорят - Всевышний! -
               другие твердят - Природа!
Я ввысь возношу ладони,
               куда и кому не зная.
Небесная твердь безмолвна.
               Безмолвствует твердь земная.
К кому ж я опять взываю
               так набожно, так безбожно -
простите меня, простите! -
               помилуйте, если можно!?

(с)

человек сиреневый
с гордым тонким профилем
ел со мной варение
угощался кофеем
я с ним церемонилась
недотрогу строила
может сразу стоило
за рога и в стойло
заигралась в девочку
сделала неправильно
отломила веточку
и в стекло поставила
дело было в феврале
в ночь на воскресение
до утра завял в стекле
человек сиреневый

(с)

пространство между тобой и мной заполнено колотым льдом
никто из нас не растает даже если объявят весну
мы сделали всё что могли бы сделать глазами руками и ртом
мы получили всё что хотели ещё раз я не рискну

пространство между тобой и мной заполнено битым стеклом
не делай лишних движений никто из нас до сих пор не йог
не тронь не тронь меня или я повернусь к тебе острым углом
твои ладони крапива на мне навсегда пузырится ожог

пространство между тобой и мной заполнено серым свинцом
мы движемся в нём заторможенно как в нехорошем болезненном сне
прости я больше не вижу тебя сквозь твоё дорогое лицо
странно я не прошла краш-тест и обломками падаю в снег

(с)

она
шаровая молния
девочка - пикачу
само собой шар
трапеция
и всяческий эквилибр
подсобная униформа и
работала каучук
впрочем
жила не по средствам а
крутила романы
и др.

он
поднятие тяжестей
прочий гамбургский счёт
разгиб подков на заказ
авторский лом металла
у них
никогда не сложится
общего ничего

но кажется нам сейчас
варианты

спасибо
пабло

(с)

Все книги - есть.
Сквозь анфилады снов,
неслышные, проходят наши тени.
Так есть - все сны. И мы идём на зов
неузнанных столетий и растений,

где есть - все мы. Когда - любая я -
я руку протяну - к тебе любому,
окликнутому в Книге Бытия
на полпути от дома или к дому,

в руке тебе почудится - смотри! -
то яблоко, то ключ, забытый в доме,
то лезвие, то хлеб, то горсть земли,
то бабочка на дрогнувшей ладони,

то пустота; и это всё - одно.
Всё ждет руки, чтоб в ней - соединиться.
Так через воды проступает дно,
и сквозь страницу движется страница.

(с)

Elena_Zet,

Она любила не спать
И ждать окончания ночи
Она любила делить
Людей на счастливых и очень

Она любила мечтать
О дальних невиданных странах
Она любила считать
Себя некрасивой и странной

Она любила лежать
На старом скрипящем диване
Она любила держать
Расчёску в нагрудном кармане

Она любила дарить
Подругам стеклянные брошки
Она любила курить
И стряхивать пепел в ладошку

Она любила марать
Чернилами белые стены
Она любила играть
В разбойников и в перемены

Она любила стрелять
Навзлёт по картонным мишеням
Она любила меня
И молча бросалась на шею.

(с)

Постой минуту, знаешь такую тайну?
Здесь всё на самом деле наоборот.
Миг длится вечность, наши миры случайны
И небо тесно, скажет любой пилот.

Дари планеты, звёзды бери на сдачу,
Не верь в законы, глупый - иди, иди.
Чему тут верить, если слепые зрячи,
А ты себя просмотришь, того гляди?

Чему тут верить, если в пустыне сами
Растут цветы сквозь камень и сквозь песок?
А кто-то очень легко говорит глазами,
Другой словами столько сказать не смог.

А всё смешаешь - Господи, так красиво,
Настолько полно, кажется, только тронь -
И этот мир, кувыркаясь, летит с обрыва,
Летит листом кленовым в твою ладонь.

(с)

Гражданка_Горыныч,

а она говорит "у меня теперь будет всё хорошо", "его больше нет",
а она смеётся с друзьями, обещает маме "я большая, я справлюсь".
и что ей теперь хорошо, она каждую ночь доказывает ему во сне,
пишет длинные письма о том, "что его уже нет",
отправляет на созданный ей же самою адрес.
уходя и опять возвращаясь, всегда возвращаясь.

а она говорит "хорошо, что всё позади", "пора уходить вперёд",
покупает платье, меняет духи и стрижку, знакомится с мальчиком,
но последний сценарий ухода не нравится ей, ну вот -
"он же так и не понял, какой он в самом деле-то идиот,
да и я, как мне кажется, выгляжу недостаточно счастливо", -
и приходит домой, наливает вина, и ревёт,
и опять возвращается.

вроде бы всё неплохо со стороны, многие даже скажут "какая любовь!"
большинство вообще не поймёт, о чём я, удивлённо пожав плечами.
но в кино попадётся типаж, который "ну так похож" на героя снов -
и терпение лопнет. и волны выйдут из берегов.
и стремительный бумеранг поворачивается, вращаясь...
и в сто первый раз она расшибёт себе лоб
в порыве отчаянном.

здесь советов полезных подкинуть бы смог
разве что очередной "капитан очевидность":

если ты вдруг приобрёл себе бумеранг, сынок,
береги и храни его так, как никто другой бы не смог.
ну а старый...
старый, конечно - выбрось.

(с)

Глафире


...и что теперь с того, что за окном
февраль, четверг, и между нами тыщи
бессмертных душ, в неверии своём
уже давно не находящих пищи

для сердца, а тем более – ума,
истраченного больше на подсчёты,
чем на любовь. Да, впрочем, ты сама
об этом лучше знаешь. Знаешь, кто ты,

и то, что мы с тобою суть одно,
готовое бесцветным лечь подзолом
словесное, живое волокно
сплетённое немыслимым узором;

куда там паркам, с утлым челноком,
когда они вступают в битву с этим
никем не побеждённым языком
(как кто-то там из классиков заметил).

Вокруг четверг. С небес слетает пух.
Небрит и нем, я припадаю к фляге,
чтоб через лист перевести свой дух
и нацарапать слово на бумаге.

(с)

Nathali,
Стряпчий,

Какая-то любовь, какой-то Валентин...
А ты себе сидишь совсем-совсем один.
И я себе сижу совсем-совсем одна
И сотней бригантин молчу тебе со дна.

А в трюмах серебра – грести-не разгрести,
И кто-то доплывёт, зажав себе в горсти
Немного на житьё – но что тебе оно...
Поэтому молчу. И обживаю дно.

(с)

Чем удивить тебя, моя девочка, спрашивает,
пряча лицо в сигаретный дым.
Ну, хочешь, мы с тобой куда-нибудь улетим,
Несколько дней, ничего серьёзного,
Венеция или Рим -
Сфотографируемся у всех фонтанов,
Выпьем, поговорим,
Даже если не проснёмся в одной постели,
Всё равно покажется, что любим...

Какой-нибудь старый город, говорит,
чтобы кормить голубей с руки,
Чтобы я шёл за тобой по узким улочкам,
И были шаги легки,
Чтобы торговки на площадях
Наперебой предлагали цветы для дамы,
Духи, платки,
Вязать их тебе на шею,
Смотреть, как они трепещут на холодном ветру
У канала или реки.

Ничего не случится, убеждает он,
У тебя же всё впереди,
Все твои мужья и любовники,
Твои дети, дома, дожди,
солнца, радуги... Не надо, не уходи.
Я замолчу, пожалуйста,
Только не уходи.
Я же старше, мне всё больней,
Я читал это у Рушди,
впрочем, всё ерунда, заказать тебе кофе,
давай ещё посидим.

Он всё понимает, и нет утешения для него -
Но ведь за любовь не полагается ничего,
Ни берега, поросшего нежной густой травой,
Ни ста городов, ни десятка, ни одного -
Нет, за любовь не полагается ничего -

И мне хватает этого чудесного ничего.

(с)

И когда бармен говорит - может, хватит, леди? -
И напиток на дне стакана слегка горчит,
Они подсаживаются - Джек Дэниэлс и Олд Грэндэд,
Спрашивают - какого чёрта ты здесь торчишь?
И, щурясь, молча курят, и ждут ответа,
Стакан блестит, как чей-то бессонный глаз.
Бурчу, мол, холод здесь, дожидаюсь лета.
Окей, - кивают, - кто он на этот раз?

Узнав, хохочут радостно, как мальчишки,
Отборную услышав белиберду,
И говорят, нет, бэби, ну это слишком,
С тобой мы не соскучимся и в аду.
Да кто б он ни был, рыцарь твоих куплетов,
Да как бы ни был светел-умён-хорош,
Он весь не стоит пары рассветов где-то,
А ты здесь пропадаешь - и пропадёшь.
И наплевать, каких не станцуешь вальсов,
Каких избегнешь маленьких серенад,
Пойдём. Мы здесь закончили, собирайся.
Заедем к Джонни - право, он будет рад.
Прощаясь молча, можно избегнуть фальши,
Ведь над шоссе такая висит луна.
Никто из нас не спросит, что будет дальше.

А, между прочим, дальше была весна.

(с)

Carina_Summer,

У подъездов всех, на углу всех улиц,
глаз не отводя, принимая муку, –
мы стоим, как призраки, не целуясь,
мы стоим, как памятники друг другу.

Мы идём вдвоём, и везде за нами
утихают кухонные сраженья.
Все дома увешаны зеркалами:
только мы с тобой в отраженьях.

Время отпустило года безделья,
но в песок безглазый не искрошило.
Это мы с тобой спим во всех постелях,
едем к перекрёсткам во всех машинах.

Проходя сквозь нас, в сотый раз минует
разводящий ангел ночного часа.
Нас разбудят с разницей в две минуты,
чтобы нам случайно не повстречаться.

(с)

Он говорил: "Девочка ты моя, мы убежим в солнечный Суринам, там корабли в бухтах своих стоят и мотыльки бегают по волнам. Там иногда папоротник цветёт, хочешь себе целый букет нарвать? Время течёт тихо, из года в год, так хорошо – можно не умирать".
Он говорил: "Девочка, не молчи. Видишь, луна – тонкая, словно шёлк? В пальцах твоих тают её лучи, да, я с тобой, тише, я не ушёл. Лодку я сам выточил из былин и потому не налечу на риф. Мир наш, увы, соткан из паутин, может быть, он поэтому так красив?"
Он говорил: "Девочка, жди весны. Это недолго, не навсегда, поверь. Лучше скажи, что за мечты и сны в доме твоём светлом живут теперь? Я принесу запах вечерних гроз, жаль, он уже многими позабыт. Очень хочу солнца, луны и звёзд – здесь у меня вечно туман стоит".
Он говорит: "Девочка, как же так?". Твёрдым комком в горле гудят слова. В доме пустом ходит немой сквозняк, горький апрель входит в свои права. Надо бежать, чтоб не сойти с ума, душу до дна выкричать, не тая...
Он всё смотрел в пасмурные дома и повторял: "Девочка ты моя".

Над пейзажем с почти прадедовской акварели -
Летний вечер, фонтан, лужайка перед дворцом,
На которой крестьяне, дамы и кавалеры
Поздравляют героев с венцом и делу концом,
Над счастливым финалом, который всегда в запасе
У Творца в его поэтической ипостаси -
Единение душ, замок отдался ключу, -
Над историей о принцессе и свинопасе
Опускается занавес раньше, чем я хочу.

читать дальше

старого друга и нового постоянного читателя aim-sun )

спрятано здесь

А со мной что-то странное делается. Ты слышишь?
Как меня разрывает на части, несёт по небу,
как отказывают тормоза, и срывает крышу
запах зимнего воздуха или ржаного хлеба.
И как в разные стороны тянет – на все четыре,
и закручивает спиралью вокруг земного
шара. Бесконечность, если вглядеться, гораздо шире,
вечность - тоже, в ней каждый миг - невозможно новый.

А меня январь сурьмой серебрит по снегу,
и в рыбацкой лунке солнце меня полощет.
Я ещё ни разу в жизни крылатей не был.
Я ни разу не был светлей и проще.
И меня летит, кувыркает, смеёт, хохочет,
то растянет на целый мир, то сомнёт в ладонях.
Я ни разу не чувствовал так же точно,
я ни разу не был таким бездонным.

У меня январь, а карманы набиты мартом.
И несоответствие времени теряется где-то между -
я люблю тебя по-мартовски слишком ярко,
я люблю тебя по-январски светло и снежно.

(с)

Даже если вы на правильном пути - вам придётся идти, чтобы попасть туда, куда нужно.

Уилл Роджерс
американский актёр и журналист

не смешно ведь, знаешь, ну, не смешно ведь,
мне же не шестнадцать, чтоб так болеть,
у таких историй всегда есть спойлер:
я совсем расклеюсь, а ты доволен,
что сумел такую, как я, задеть,

что сижу, как рыбка рот открываю,
а оттуда - водоросли, вода,
я уже ни капли не понимаю,
только по куску себя вынимаю,
словно не любила так никогда.

словно эти годы, что я не знала,
как ты сладко дышишь в затылок мой,
я спала, я ехала, я читала,
ела, раздевалась, переезжала,
но ни разу здесь не была живой.

я все тридцать лет украшала стены
и служила вешалкой для пальто,
а теперь вот, знаешь, не смей быть смелым,
не смотри, как больно мне, как мне нервно,
не смешно ведь, знаешь, ну, не смешно.

пусть слова к тебе безобидны, гладки,
к ним ещё попробуй-ка, придерись.
я пишу - о, я, как всегда в порядке.
но сама в безумнейшем из припадков.
сколько можно, Господи.
отлюбись.

(с)