Эти письма требуют дать огня. Дождь терпел веками — не изменял. А любовь положено причинять, потому что нежность больнее силы. Договор подписан. Повергнут в шок. Без него — ни плохо, ни хорошо. Хочешь, провоцируй его ножом? Посмотри, какой он теперь красивый.

То дома, то пристани, то мосты... Он боялся верить в таких, как ты. У него — предчувствие запятых или, в крайнем случае, многоточий. Без твоих вопросов — ему не жить. Расскажи, пожалуйста, расскажи, как тебя любили твои пажи. Как тебя хотели, а ты не очень.

Аритмия страсти. Святой закон. Чтобы тосковать — намекни, о ком? Твой читатель, кажется, с ним знаком: от таких, как он, леденеет кожа. Он красив как демон, в его крови столько боли, нежности и любви, что пора себя от него привить, потому что ты без него не сможешь.

Зазеркалье — повод сойти с ума. "Он не бог, — прошепчешь, — придворный маг". Ты его из строк солгала сама, чтобы было в ком растворить чернила. То тоска, то скука — один итог: за тебя его не убьёт никто. Потому, пусть будет придворный бог. Раз уж ты таким его сочинила.

Происходит разное, посмотри: будет всё. Однажды не хватит рифм, и огонь извергнется изнутри, чтобы дать возможность пожать плечами. Будет площадь, осень и купола. И судьба разбита напополам. Это — он, и ты его позвала.

А ненужных мы ещё не встречали.

(с)

Увези меня, моя радость, к большой воде,
где сидеть у кромки, почти становясь водой.
где ни прошлых бед, ни обид горючих, ни глупых дел,
где с тобой и только,
с тобой и только,
с тобой...
Где и память канет, и время медлит, и тает боль,
где любовь везде.

Забери меня, моя радость, из этих мест,
тут такая осень, что стынет зрачок в глазу,
все дожди стекают на этот город с холста небес,
и сентябрь рисуют,
закат рисуют,
грозу...
И в изломах линий уже ни солнца вверху-внизу,
и печаль окрест.

Увези меня, моя радость, к большой волне,
где тугие чайки над белой пеной висят.
где качает время мои тревоги на самом дне,
где я буду вся тебе,
буду вся тебе,
буду вся...
Где на самом дне жемчуга ловить никому нельзя.
Только мне.

(с)

Луг стреножен. В шелестенье речи
шёпот оседает ниже трав.
Оборвётся и замрёт кузнечик,
музыку коленками прижав.

Не вертеть педали до рассвета,
скорость не раскладывать на дни.
В сумерках ещё маячит лето
лёгким стрекотаньем шестерни.

Как велосипедные восьмёрки,
музыка наматывает срок.
Корочка с остатками зелёнки
или в свежей ссадине песок.

Смяты спицы в музыку простую.
Ось Земли едва замедлит ход
и легко докрутит вхолостую
августа посмертный оборот.

(с)

Болеть любовью, смотреть загадочно – увольте, каждый давно привит. У нас сердечная недостаточность, нехватка опиума в крови. Давай же, доктор, введи нам острое, налей целительное со льдом. Нет, не любовью болеют взрослые, любовь – об этом, а мы – о том. О том, как душно бывает вечером, как жмут привычные этажи, и нет любви, и спасаться нечем, но в ключичной венке вскипает жизнь. О том, как голос звенит серебряный, она смеётся – сойти с ума, плутая улицами, деревьями, не возвращаясь в свои дома. О том, как крепко, в одно касание, всегда сливаешься с ней в ночи. Мы все диагнозы знаем сами, но спасибо, доктор, что ты молчишь. Болеть любовью – пустое, детское, стихами кашляешь, чуток сон. У нас с ней нежность такая резкая, часы до встречи стучат в висок. Давай же, доктор, оставь теорию, забудь бессмысленную латынь. Болеть любовью, войти в историю, гореть в агонии и остыть. Любовь безумствует лихорадочно, скоропостижен её конец.

У нас – сердечная недостаточность.

Нам недостаточно двух сердец.

(с)

кроме балагуров, унявшихся в прежней наглости,
престарелых красавиц, изогнутых боево -
кто ещё с нами дремлет на ветреных пляжах в августе?
только тучи и мидии, более никого.

кроме нас, выбывших из правдолюбивых, спорящих
(речи обличительны, добродетели показны),
кто ещё свидетель всей этой роскоши, этой горечи,
этой пегости, ржавчины, белизны.

потому что воюющий с адом всегда навлекает весь его
на себя,
тьма за ним смыкается, глубока.
только мы проиграли всё, это даже весело:
мы глядим, как движутся облака.

с мокрыми волосами, разжалованные, пешие,
бесполезные, растерявшие что могли,
мы садимся на берегу пожинать поспевшие
колыбельные, штормы, закаты и корабли.

да, мы слышали: хрипнет мир, и земля шатается,
как дурное корыто, стремится в небытиё.
шарлатаны вершат свои шарлатанцы и шарлатаинства.
может, только это удерживает её.

(с)

Крылатым пора на спасительный юг,
С души осыпается медь...
И сердце колотится – маленький Мук,
Спешащий повсюду успеть.
Бежит, спотыкается... Ветер в ушах
Свистит непонятно о чём.
А Время смеётся, как злой падишах,
Маяча за левым плечом.

Мой маленький Мук, для чего, и кому,
И, главное, что доказать
Ты хочешь, пока то суму и тюрьму,
То всю королевскую рать
Хозяин сулит, но безжалостно врёт
И вновь переводит часы,
Гоня за неведомым чем-то вперёд –
Сквозь дебри лесной полосы,
За бурные реки, крутые хребты,
По вязким барханам песка?..
Опять в проигравших окажешься ты –
А цель, как всегда, далека.
И всё-таки ты не сдаёшься, малыш...
Лукава судьба и хитра –
Но ты всё равно и её победишь:
Обгонишь дорогой добра.

...А если вдруг где-нибудь ты упадёшь,
Доверчивый маленький Мук,
Почти добежав, задохнёшься...

Ну что ж,
Пускай это будет душистая рожь –
И синее небо вокруг.

(с)

У нас ничего не будет, нам ничего не светит, с нами ничего, как водится, не случится, между нами рассыпалось небо из звёздной клети, оно становится всё огромнее и лучится. Мы молчим с тобой обречённо, а в небе солнце, и глаз его голубых не найти бездонней.

Это небо говорит со мной и смеётся. Я хочу просыпаться в его ладонях.

(с)

Оставаясь в тиши этих медленных внутренних вод,
По колено в разлуке своей, по ключицы в печали,
Я тебе говорю, что и это однажды пройдёт.
Чем глазастее страх, чем немыслимей ужас вначале,
Тем неистовей свет, тем уверенней бьётся внутри
Бесконечная жизнь, ничего не оставив снаружи.
Там одна пустота, если хочешь, иди и смотри,
Как рождается мир, лишь тобою себя обнаружив.

(с)

Орнамент снов не повторить воде,
Приученной к слепому превосходству,
Как зеркало, брезгливое к уродству.

Спи, дорогой. Разгадок нет нигде.

Шалтай-Болтай и прочие шуты
Остались погремушками в июле.
Разведены прекрасные мосты
И каменные рыбы утонули.
Небесный зонт похож на парашют.
Скажу, и – эхо выпорхнет протяжно.
Я трогаю губами горизонт:
Температурит, выглядит неважно... –
Всё потому, что мёд отравлен был!
И краска с сот, с сетчатки – не сотрётся,
Раз кто-то аки посуху ходил
По краешку расплавленного солнца.

(с)

дар мой, моё наследство, полкоролевства мои, полцарства,
как от тебя отвертеться, как отписаться, как отказаться,
ты мой июльский зной, мой вездесущий, мой неповинный,
наполовину со мной и ещё с кем-то наполовину;
каменная стена - ни суда, ни следствия, ни причины,
серый мой кардинал, никто и не понял, как всё случилось,
думала, что сама, всё сама, по собственному велению,
тихо сойдёшь с ума, опускаясь медленно на колени;
ты мой июльский зной, ко всему равнодушный, пожароопасный,
видишь - огонь стеной, леса до срока одеты в красное,
а тебя не поймаешь, ты неподсуден, ты неприметен -
тонкое летнее марево, дрожь водной глади, горячий ветер.

(с)

tinazeibert,

я говорю тебе: вместо смерти золотая летняя кровь
растечётся по венам, толкнётся в сердце - и поминай как звали.
смотри, я отныне ветер,
безымянный сторож пустых дворов,
голубых цветов, прорастающих из городских развалин.

я хранитель бумажной, ветхой и сладкой небыли,
я тот, кто за час до рассвета услышал выстрел...
я помню,
как потомок салемской ведьмы
мою душу
по буквам
на белый лист
выпускал из грохочущего "Ремингтона".

и с тех пор время суток прозрачные сумерки,
с тех пор время года лето,
время ранних яблок на солнечной стороне.
одуванчики тянут стебли из-под каменных склепов,
ибо летние травы бессмертней любых камней.

я говорю тебе, что ускользнуло во сне,
вернётся во сне же,
яблоком в руки, тёплой звездой над крышей...
в день середины лета бессильна любая нежить,
впрочем, мы сами не хуже нежити,
так уж вышло,
и когда оживают ночные тени в пустых лабиринтах улиц,
когда по спине мурашки и фары по потолку,
я вырезаю контур растущей луны
на серебряном теле пули,
я вырезаю свою улыбку на круглом её боку.
я открываю окно, говорю, смотри же, а ты не веришь,
ты подбираешь на слух,
забываешь на вкус,
переводишь на бред.
это дорога живых,
по колено травы
и лето за каждой дверью,
а смерти нет,
говорю тебе, смерти нет...

(с)

VALOVE.

Я ношу тебя точно у сердца, как талисман.
И ты сходишься в точку на шее между ключиц.

Ты - мой бережный штиль, лютый ветер в лихих штормах. Ты моя тишина, что всегда о тебе молчит.
Накрывая ладонью, плетёный держа шнурок, пропуская его сквозь пальцы, когда одна,
я тепло твоё осязаю - оно остро, мне отчётливо виден твой профиль, твоя спина,
и я знаю, как пахнет кожа. Твой вкус и цвет. И я слышу твой голос, дыхание, ломкий смех.
Я почти провожу губами по карте вен, прохожу по ним, как корабль, осев на мель
возле жилки височной. Не веря себе сама, я с тобой говорю, словно ты сейчас тут сидишь.

Я ношу тебя точно у сердца, как талисман,
накрываю рукой, и ты бьёшься в моей груди.

(с)

Слушай, пока тебя не увёл от меня конвой,
пока во мне вОда считает до десяти,
не осалив кого-то ещё. Пока мы с тобой
пересекаемся здесь - во времени и в сети.
Пока ещё город утренний глух и нем,
пока, как струна, натянута эта нить.
Слушай, пока распахнута дверь во мне
рядом с сердцем, - нам нужно поговорить.

Слушай, это на взлётной мы полосе,
это секунды колёс отсчитывает мотив;
поезд-самоубийца, в котором мы едем все,
не задаёт вопросов, а только летит, летит.
Верно нам спели - этот поезд в огне,
в общем-то, все мои танцы напрасны тут.
Я в соседнем купе, загляни ко мне, -
и можно смело отправиться в пустоту.

Слушай - стремителен поезд и ночь чиста.
Слушай, пока в углу мерцает моя броня;
да, я косноязычна, но воду не пить с листа, -
лучше приди и сядь напротив меня.
Может, продолжим путь хоть до следующего столба,
времени скажем - хотя бы на время - стой;
вдруг этот мир и жив тем, что летят слова -
рельсы над отступающей пустотой.

(с)

я молчу, если страшно, молчу, если мне темно,
всё равно ведь придут, уведут в свой прохладный плен,
но когда в тишине кто-то бьётся в моё окно,
я впускаю его, наливаю в бокал вино
и готовлюсь быть близкой, раз больше никто не смел;

подпускать — так легко, если в сердце легло навек,
отпускать — так несложно, когда не берут в расчёт,
но когда горькой болью других укорочен век,
я грущу, что я только какой-то там человек,
ничего не решаю, ничей не равняю счёт;

сохрани меня, боже, от этих смешных обид,
разменяй мою злость и гордыню на горсть тепла,
но когда позволяешь мне так — до конца — любить,
то держи это всё, оставляй это вечно жить,
даже если я — не смогла.

(с)

из чертополоха корона моя
переплелись через сердце корни
ягода алая - кровь на губах
ягода чёрная - гарь на ладони

кем-то была я - луна помнит, кем
а я кружусь у ветра в объятьях
ягода алая на языке
ягода чёрная пачкает платье

мох приласкаю босой ногой -
он отзывается следом лисьим
ягода алая дарит покой
ягода чёрная - чёрные мысли

мне в круговетви мчать до утра
не разбирая дороги и сути
ягода алая прочь гонит страх
чёрная ягода мутит рассудок

я засмеюсь, и пусть этот смех
душу заставит дрожать паутиной
ягоды алой хватит на всех
чёрной - лишь на невинных

из чертополоха корона моя
а в остролистных глазах - только темень
лисы бегут за мной... кем была я?..
луна смеётся... где мы?

(с)

прежде чем стану радиоактивным пеплом,
грудой осколков, коробкой цветных деталей
в этой весне, где вдогон соловьиным трелям
тикает таймер,

выйдем на улицу, ветру подставим лица -
перед тем, как проснуться за этим краем;
если свобода в том, чтобы выбрать себе убийцу,
я выбираю.

как под ногами земля вращается быстро,
с каждым чёртовым шагом всё меньше шансов;
повремени перед тем, как мне в голову выстрелить,
дай отдышаться,

прежде чем молча проводишь меня по плацу,
где за секунду покажут мне всё мое детство, -
дай сделать вдох, успокоиться и собраться,

дай наглядеться.

(с)

Летнее солнцестояние, новый отсчёт,
Небо течёт по венам, темнеет кожа.
Господи, что за безумный выдался год,
Кто там вращает вселенский коловорот
И провернуть всё никак не может.

Мы, как радары, стоим, отражаем свет,
В зоне покрытия - прочерки и многоточья.
Если на все вопросы - один ответ,
Глупо читать по буквам, которых нет:
Помню, люблю, скучаю... и прочее, прочее...

(с)

Я рискую в чём-нибудь повториться, на запястье время замкнуть кольцом.

Я люблю почти что по-матерински, я почти по-детски смотрю в лицо.
Я тут слышу скрип циферблатной стрелки, как любовник слышит и часовщик.
Я привыкла: мы происходим редко, но тем громче каждый из нас звучит.
Это важно - верить в счастливый случай. Знать, что кто-то хочет с тобою встреч.
И мы держим руку на пульсе, учим, как бывать не рядом, но всё же греть.

Я люблю тем пристальнее и тише, чем сильнее время нас держит врозь -
чтобы всё запомнить и всё услышать, даже то, что с губ твоих сорвалось
несерьёзно, горько или случайно. Чтоб, не веря в данность, что ты пропал,
потеряв из виду тебя, с начала кропотливо складывать, словно пазл.

Я рискую время считать и стать им, чтоб во мне пружиной сжимались дни,
где мы слишком нежные, так некстати, что любой увидевший обвинит
нас в таком бесстрашии быть родными, в опьянённой близости на виду.

Только нам бы нами побыть - иными нас к себе другие упрямо ждут.

Я рискую в чём-нибудь повториться, торопясь любить до того, как бой
городских часов проведет границу, разделяя стрелками нас с тобой.

(с)

Потому что с тобой говорю я на всех языках,
На живом и на мёртвом, на нынешнем и на вчерашнем,
Я сама то дремучая выпь, то немая треска.
Быть тебе кем угодно — уже не смешно и не страшно.

Спи теперь до рассвета. Качается дом на ветру,
Ночь полощет луну в отсыревшей небесной лохани.
Город будет тянуться к тебе миллионами рук,
Только мне, только мне не дотронуться даже дыханьем.

Я жалею тебя, потому что мы были близки
В послезавтрашнем дне, где лишь контур ещё осязаем,
Потому что мы смертны, как эти простые стихи,
И как эти стихи, мы однажды тут всё потеряем.

Эта глупая нежность не ведает звуков и букв,
Но её немоту обретая, как редкую милость,
Ничего не ответь на мою тишину, если вдруг
Ничего не случится. Уже ничего не случилось.

(с)

Ночь, одержимая белизной
кожи. От ветреной резеды,
ставень царапающей, до резной,
мелко вздрагивающей звезды,
ночь, всеми фибрами трепеща
как насекомое, льнёт, черна,
к лампе, чья выпуклость горяча,
хотя абсолютно отключена.
Спи. Во все двадцать пять свечей,
добыча сонной белиберды,
сумевшая не растерять лучей,
преломившихся о твои черты,
ты тускло светишься изнутри,
покуда, губами припав к плечу,
я, точно книгу читая при
тебе, сезам по складам шепчу.

1987

(с)

а потом всё крошится - возьми его и рассыпь.
вязкое, как песок, тебя поглощает время.
отчаянный часовщик разбивает свои часы,
но всё равно стареет.

а потом ложится всё - молчанье на губы, снег,
тела, чьи-то тени длинные - ни признака новой жизни.
отчаянный часовщик помнит часы на своей стене
до мельчайшего механизма.

а потом всё слушает монотонный шуршащий шум.
хуже колодца и маятника, молота с наковальней...
отчаянный часовщик, про которого я пишу, -
я.
а ты - это время,
что сейчас
меня
убивает.

(с)

Вот горизонт, он так невозможно жёлт,
словно стоишь, ослеплённый, под фонарём.
Вот - двое: один из них любит и напряжён,
другой постоянно врёт.

Вот падает луч и тянется, словно нить, -
будто бы свет, как клубок, с горизонта снят.
И одному нужно вовремя объяснить,
другому - не объяснять.

Раньше бы осознать это всё, сложить,
уметь вот такое предсказывать наперёд.
Но погибнет один, хотя и остался жив,
а другой будет мёртв, хотя он и не умрёт.

(с)

Какая печаль обречённости и тоска...
Насколько нас любят любимые, если врут?
Мрак мой, нет, я не буду тебя искать.
Я знаю, что ты - вокруг.

(с)

Живи. Как полагается – живи.
Дыши, дыши, не убегай сквозь пальцы.
Смотри, как рано утром соловьи
На солнечных выныривают пяльцах
И вышивают золотом зари
Одно и то же тонкое – жи-ви.
Живи, давай, хоть ложку молока,
Хоть вечер с книжкой, хоть бульона чашку.
Смотри, какие нынче облака,
Какие кеды, дети, свет, ромашки,
Тюльпаны, стражи улиц городских.
Смотри, какое будущее время.
Какой смешной и неуклюжий стих,
Какой вокруг зелёный май со всеми.
Ну как тебя спасти живьём, скажи,
На глубину куда пробиться свету.
Я целый мир несу тебе – транжирь.
Возьми хоть колокольчик, хоть монету,
Хоть дом, хоть эхо старого двора,
Хоть запах – вишен, дыма ли, прибоя.
Нет, правда. Оживай, давай. Пора.
А то ведь я останусь здесь тобою.

(с)

так тосковать взахлёб - и не знать, о ком; кто там растаял в сумраке заоконном...
знаешь, как сердце становится тайником, сундуком без ключа,
подрёберным хрупким схроном,
как оно бьётся, когда замирает воздух, трудно терпеть, но стократно страшней привыкнуть, -
держит внутри листву, и смолу, и воду, ящерицу на камне, осоку и землянику.
солнце мерещится в соснах, туман с утра, с веток стекает розовый тёплый свет.
эти реки, они называются цна и пра, тёмные и золотые, как змеи в густой траве.
дышишь, и чудится запах речной воды, смотришь - в глазах остаётся пустой осадок.
вот тебе родина, сладок ли этот дым? слёзы глотаешь - и отвечаешь: сладок,
жжётся внутри, закрываешь глаза - и пусть, что там теперь, на дне безвоздушной бездны?

ягоды в горсть не собрать, не коснуться травы, не взглянуть -
только вдохнуть.
выдохнешь - и исчезнет.

(с)

Мальчик назвался груздем
и лезет в кузов, -
зажигает так, что за него не стыдно в аду сгореть;
весёлый мальчик,
сочиняющий грустную музыку
ночами, полными дыма от сигарет.
Из струн высекает играючи
чистое золото;
мальчик, рядом с которым я - просто медь
звенящая;
пробы, если и были, - сколоты,
- но, когда он играет, я не могу не петь.

Мальчик, - так редко рядом,
так мало вместе,
так рано огни ночные плавятся за стеклом.
(Как тебе грустно,
если вот так тебе - весело,
как же темно-то, если вот так - светло?!)
Мальчик, - не стану ни музой твоей,
ни обузой;
я - только голос, коснувшийся слуха, - едва-едва...

Весёлый мальчик сочиняет грустную музыку,
а я - сижу,
не могу подобрать
слова.

(с)

чья-то женщина, чья-то девочка, чья-то дочка;
чья-то точка не-отправная – и чья-то точка
невозврата;
чьи-то мурашки по позвоночнику,
чей-то ад.
у меня – ничего, кроме взглядов твоих оленьих,
ни кола, ни двора, ни права касаться твоих коленей;
но
я живу с тобой,
живу с тобой в одно время, –
я богат.

у меня – ничего, кроме слов и крепкого чая;
ты уйдёшь через час, тебя кто-то опять встречает,
твой бумажный кораблик на чьих-то волнах качает –
только я,
только я не чета им, и я ни черта не сдался,
если здесь и бывает шанс – у меня все шансы:
я умею с тобой,
умею с тобой смеяться, –
ты моя.

(с)

А вот и Благовещенье. Задумчив
Апрельский день. Прохладен, непогож.
Но солнце есть, оно ещё за тучей –
Куда ни ткни, а в небо попадёшь.

Оттуда эти лилии и Вестник,
И синий плащ его, и шорох крыл,
"Благословенна ты..." Застыв на месте,
Поймёшь ли, для чего тебе открыл
Он эту тайну... Знать о муке крестной –
Не уберечь, не спрятать, не помочь...
И лепесток, кружащийся над бездной,
Так невесом, но отступает ночь.

В окошко смотришь, обхватив колена,
Как будто пробуждаешься от сна –
"Благословенна ты..." Благословенна...
Как пасмурно, но всё равно – весна.

(с)

Как расскажешь, кому расскажешь о том, о том,
как у рыб бывает бессонница подо льдом;
как ворочаются и бьются, хватая ртом
ледяную воду в поисках кислорода.
Как ты шлёшь мне приветы из аэропортов,
как мне кружит голову долгий глоток свободы.

Как за полночь луна восходит на свой погост,
как ночные тени становятся во весь рост;
как мой внутренний сфинкс ведёт меня на допрос,
как заранее он глядит на меня с укором.
И как вечным огнём горит между нами мост -
ледяным огнём, освещающим целый город.

Как сложны эти схемы: кто из нас с кем в родстве,
как идёшь - и сбивает с ног беспощадный свет,
как, наверное, все мы ворочаемся во сне,
если всё это снится, если всё это - мнимо.
Как от нежности сводит скулы.
Как тает снег.
Как ты жив во мне.
Как я с этим непримирима.

(с)

Кончаются и холод и зима, и кто-то снег бросает с нашей крыши, и я не напишу тебе письма, и ты письма уже мне не напишешь, я не построю замка на песке, и не войду в тот дом и двор заросший ни девочкою в платьице в горошек, ни бабушкою с палочкой в руке.

К чему такое время и когда другое будет, спрашивать не стоит, куда уходят дни и города, а ведь они куда-нибудь уходят, и, может быть, не стоит замечать того, что непременно канет в лету, но почему-то снятся по ночам прекрасные и нежные сюжеты.

Уже апрель... опять весна, ещё что будет с нею здесь, она не знает, и сумрак с улиц в комнату течёт, и комнату собою заполняет, но предстаёт всё ярче и больней тот образ, что уводит жизнь в начало, где россыпь улетающих огней и вся печаль автобусных вокзалов.

И я не появлюсь ни в чьём дворе, приняв все расставанья за основу, и для чего-то в прошлом сентябре я в книге засушила лист кленовый, он не забыт мной этою весной, смотрю и вижу, по нему читая, что он почти такой же, как живой, и я – почти такая же... живая.

(с)

Сегодня у известного сетевого автора Виктории Райхер aka neivid круглая дата, ей исполнилось 40 лет! )
От всей души поздравляю )

22.03.2014

Все наши страхи можно накрыть рукой,
как маленький шарик, чёрный и голубой.
Он будет вертеться медленно на оси,
и ты, моё сердце, большего не проси.
Внесённый в реестр, записанный в каталог,
он станет таким как хочешь, почти любым.
Ты шара создатель, хранитель, правитель, бог –
жаль, боги не любят чёрное с голубым...

(с)

arhangel2209,

Тишину дробя стуком рам, завывает ветер.
Я смотрю и смотрю на тебя - что ты сделаешь с этим?
Не кручу, не верчу, не крушу, не смещаю оси -
я же просто смотрю,
иногда - задаю вопросы.

Не целую в уста, не зову тебя жарким меццо,
ни кинжала и ни креста - для тебя - у сердца;
не ношу тебе чаю с мёдом и кофе с ядом, -
никакого другого оружия,
кроме взгляда.

Ни двойного ствола, ни ласковых слов, ни лести, -
я же столп соляной, я скала, я стою на месте;
как мне справиться с тем, что я тебя - просто - вижу?

Почему ты всё ближе.
Зачем ты ко мне
всё ближе.

(с)

а увидимся - отведи глаза,
шаг прибавив, не говори мне "здравствуй".
время учит меня поливать свой сад,
не смотреть назад, расставаться насмерть.

я привыкла - в космической темноте,
в високосном годе, в пустом трамвае;
оставайся одной из моих потерь,
выносимой, как всё, что не убивает.

навещай меня - мотыльком в траве,
ветром в голове, сквозняком под вечер.
если вдруг позову тебя - не поверь,
посчитай, что это фигура речи.

(с)

цвай,

Всё, что когда-то хотело орать и биться,
потом - затихать, убаюкиваться, ласкаться,
теперь превратилось в мелкий блестящий бисер,
испорченность пересказов.

Не подкреплён ни паникой, ни покоем, внутренний мир замирает в своих руинах,
где каждая трещина, каждый кривой осколок пока что имеют имя.
Катятся бусинки, сыплются вниз сквозь пальцы, не остановлены кем-то в момент полёта...

И можно теперь прилюдно не убиваться.
Это и так убьёт нас.

(с)

Я пишу тебе из стран, о которых ты никогда не узнаешь из выпусков новостей. Океан между нами такие сковали льды, что, пожалуй, и вовсе не стоило строить стен. Ни зацепки для памяти – зеркало, тишь да гладь, засмотревшись, оступишься – холодом обожжёт… Нынче время такое – не помнить и не желать, не тревожить полночными песнями верных жен. Здесь другие порядки, причудлив чужой язык, в его говоре тонешь, и сладко идти на дно, так из мира домой возвращается блудный сын, так целующий женщину полон её вином. Рассказать не сумею – нельзя передать того, что дарует свободу не ждать от других беды. Здесь равны и земля, и движение тёмных вод, здесь равны до конца времён и огонь, и дым. Только в этом краю отныне ищи меня, не сверни с дороги на перепутье лет. Ибо даже дыма не было без огня, а вода всегда стремилась к своей земле. Только в этом краю, сумев объяснить себе, для чего этот путь, ведущий из года в год, мы с тобой достучимся однажды до тех небес, у которых ни горизонта, ни берегов.

Я пишу тебе письма из стран, о которых ты никогда не узнаешь из выпусков новостей.
Я сижу на песке, над миром восходит дым.
Когда вспыхнет солнце, останется только текст.

(с)

Так в одно существо сливаются, пальцами ловят крик, из разомкнутых губ стекающий терпким соком. Так рождается дух мой, растёт у меня внутри – чёрный лебедь ли, финист ли ясный сокол. Он рисует треугольники, уголки, от бедра к бедру перо его пролетает. Из волос и стонов сплетается нить строки, и свивается в плоть к утру, и горит цветами. Так срывают их – одним поцелуем, влёт, кровоточит свежий стебель, ложится в руку… Это дух мой льнёт к тебе – чертополох да лён – если будет страшно, не выходи из круга. Очерти нас белым мелом, одним кольцом, отведи от нас стрелу и лукавый ветер, стань началом мне, и матерью, и отцом, и ответ мне дай, и будь за меня в ответе. Так становятся одним, и огонь горит – в феврале, назло метелям, в дому высоком…

И живёт мой дух, живёт у меня внутри – чёрный лебедь ли, финист ли ясный сокол.

(с)

Мне сейчас уехать, как прыгнуть с крыши.
У моей печали не видно дна.
Я молчу и слушаю, как ты дышишь.
Я смотрю и думаю, что весна…
Что любовь бывает, как смерть, одна.
Да и той бывает порою слишком,
Если жизнь для неё тесна.

Что важней всего, то всегда некстати.
Что всего дороже, легко отнять.
По перрону снег размело, как скатерть.
От стены добраться бы до кровати –
Я не знаю, что здесь ещё менять.
И когда я думаю: "Хватит, хватит", –
Обрывается что-то внутри меня.

На метро две станции до вокзала.
Твой язык на мой непереводим.
Хорошо, что главного не сказала,
Этих слов и так уже пруд пруди.
И волокна лопаются в груди
(ты попала, девочка, ты попала),
Посиди тихонечко, посиди.

Этот город за ночь в меня вмерзает,
И под белым небом ни птицы нет.
Здесь никто ничего о тебе не знает –
Если в целом доме погашен свет,
Мы почти совсем лишены примет.
Время нервно мечется, как борзая,
Потерявшая след.

(с)

Наступает весна, неизбежно идёт сюда, время солнца и боли, и медленной ломки льда – так в стеклянное крошево бьётся весной душа, что не выжить становится главным, а не мешать. Всё теплей и теплей льётся мед из небесных сот, каждый жёлтый цветок раскрывается сотней солнц, в каждом солнце сгорает один из бумажных дней, календарь на исходе и, знаешь, иного нет. Рассказать бы кому-нибудь, как это всё болит, как весна забирает последнюю часть земли, как такой наполняет жизнью, таким огнём, что уже никуда не спрячешься от неё. Утаить бы последнее, скрыть поскорее в снег, заморозить, спасти, никогда не отдать весне, сохранить эту нежность, идущую сквозь меня, от свободы весенней да от её огня. Но теплей и теплей льётся мёд из небесных сот. Каждый жёлтый цветок раскрывается сотней солнц. В каждом солнце сгорает один из бумажных дней.

Календарь на исходе и, знаешь, иного нет.

(с)

Прости ей то, что он — не ты,
Прости ему, что ты — не он,
Она к нему, а он ко мне — развязка всех дорог.
Ты не прощаешь никого,
Ты не прощаешься с судьбой,
Ты говоришь, что мир — кольцо, и важен только срок.

Когда собою обожжёшь,
Когда изнанкой той любви
Ты будешь ранить как свечой, как лезвием огня,
Мир загорится изнутри,
Ты видишь, что ты натворил?
Прости меня, что я — лишь я, прости, прости меня.

(с)

...так страшно, врут, когда говорят, что не страшно. Утром у него была равнодушная спина, он вышел покурить, потом на стоянку, потом позвонил, оказалось, ушёл навсегда, и денег нет совсем, и работа дурацкая, и кошка утром не вышла поздороваться, и жизнь, кажется, вся закончилась, и ничего уже не произойдёт важного. И страшно, что наступит ночь. Всё самое страшное происходит ночью. Снятся те, кто нас не любит, опять и опять звонят со стоянок, говорят войлочным голосом, что полюбили другую, что всё, и больше так продолжаться не может. У всех цветы, у кого нет цветов - та проиграла, сердце сжимает обручальным кольцом, тем кольцом, что он оставил на зеркале, белым с камушком, красивым таким. Старой росомахой, монахиней-расстригой подошла беда, зовёт, смотрит.
Женщина поправляет шапку, выдыхает "Господи, прости" и шагает вперёд, туда, где поезд, где тёмная вода, кисельные берега. Но страшно, так страшно, врут, когда говорят, что не страшно. Тысячи людей вокруг, а нет никого, только прохожая старушка заглянула ей в лицо, им, старушкам, уже многое видно: плещется беда в тёмных глазах, мутная вода, нет берегов. Птичьей костистой лапкой в перстнях трогает старушка женщину за предплечье и смотрит в глаза, "ну, - говорит, - тихо, что ты, что ты...", и у женщины вдруг льётся беда слезами, и отходит что-то темное страшное, из глаз вымывает, верь-верь стучат колеса. Чшш, тихо, деточка, обернется мутная беда светлой печалью, останется только чистый лоб и мокрые серые глаза.
- Ничего-о-о, - горлом шепчет женщина, - ничего-о-о, - и покупает себе тюльпаны. И опять включается этот белый шум, шум большого города, кто-то кричит, кто-то смеётся, и кликуша маминым голосом зовёт у прозрачных дверей: "Ангел мой, пойдём со мной".

Иногда в марте так хочется цветов.

(с)

Насте Шакировой wolfox.

Сходит снег, зеленеть обещают ветки и всё меньше грязи на сапоге,
можно серый асфальт расчертить на клетки и скакать по ним на одной ноге.
Для чего иначе ты чистил зубы, для чего проснулся ты поутру?
Пусть хоть кто посчитает тебя безумным, - это важно: придумать себе игру.

Кто-то за ночь мир и отмыл и вытер - он зовёт, звенит, начинает счёт.
Это важно - взять и из дома выйти, - там наверняка уже кто-то ждёт.
У тебя в кармане латунный ключ от неизвестной двери, от всех дверей,
по твоим кроссовкам гуляет лучик - завяжи шнурки и беги скорей.

Взрослый - значит: врать, обрастать вещами, заниматься делом без радости.
Солнце ярко комнату освещает и пора бежать, ты меня прости;
если станет вдруг и темно, и скучно - просто сделай весело и не ной.
Кто-то ищет любовника, кто-то - мужа.
Я - того, кто будет играть со мной.

....мир вокруг на время померк и замер, это мне водить, это я одна
всё кружу с зажмуренными глазами, три-четыре-пять, не моя вина,
если ты заткнул себе уши ватой и нашёл болото себе под стать.
Кто не спрятался - я не виновата.
Я иду искать.
Я иду искать.

(с)

Мир вокруг загадочно искривлён
                              снегом и холодком,
ты утомлён, практически усыплён,
                              свёрнут в бумажный ком.
Скоро покончим с чёртовым февралём,
                              сердце возьмёт разгон,
выйдешь на улицу солнечным королём,
                              бросишь своё гнездо.
Там небосклон как будто бы застеклён
                              и солнце сугроб грызёт,
и если ты ни разу не был влюблён,
                              то, может быть, повезёт.
Запах весенний взмоет, как мотылёк,
                              крыльями щекоча,
солнечный зайчик прыгнул к тебе и лёг
                              на край твоего плеча.
Я буду с тобой, твой сказочный рифмоплёт,
                              не дружащий с головой,
а завтра март, и поэтому тает лёд
                              имени твоего.

(с)

мне мало не хватает для счастья: синей холодной воды
поблизости, чтобы идти до неё не больше квартала,
плоских белёсых волн, методично слизывающих следы,
ясной сухой погоды с понедельника до среды,
а со среды — чтобы заливало;

города, пропахшего хлебом, дождём и углём с вокзала,
дома с оберегом у двери против любой незваной беды,
тёплой кухни, где все немного пьяны и накормлены до отвала,
чердака, где притихшие ласточки, вязанки зверобоя и череды,
гамака во дворе, лоскутного покрывала;

памяти, острой, такой, чтобы всё, что было,
всё, чего не было, всегда помнила,
никогда не забывала.

(с)

Город ВЭ в феврале как Ветхий завет -
чёрный, обледенелый.
но сегодня луне я сказал о тебе -
и она побледнела.

на "когда?" мне всегда отвечай "никогда"
и смейся в ладони.
моё счастье ходит за мной по следам -
всё никак не догонит.

обещала не сниться. но всё же приснись -
я глупый, наверно.
только нежность и небо не имеют границ.
только нежность и небо.

(с)

Шур-шур-шур шуршат шаги.
Люди тёплы и легки,
Только тронь - и кровоточат,
Или хуже - вьют стихи.
Мягкий бархат, скользкий шёлк,
Волк зубами щёлк да щёлк,
Но пришедший после волка
Лучше в людях знает толк.
Он крадётся тих и нем,
Мимо планов, выгод, схем,
Никому не задолжавший
И не узнанный никем.
Шепчет-шепчет, старый вор,
Продолжая давний спор,
Лучше - сладкое похмелье,
Чем верёвка и костёр.
Будешь счастлив, будешь пьян,
Сердце - в сущности - стакан.
День слепого валентина
Проступает сквозь туман.

(с)