Леону Тоому


Снега выпадают и денно и нощно,
Стремятся на землю, дома огибая.
По городу бродят и денно и нощно
Я, чёрная птица, и ты, голубая.

Над Ригой шумят, шелестят снегопады,
Утопли дороги, недвижны трамваи.
Сидят на перилах чугунной ограды
Я, чёрная птица, и ты, голубая.

В тумане, как в бане из вопля Феллини,
Плывут воспарения ада и рая,
Стирая реалии ликов и линий,
Я - чёрная птица, а ты - голубая.

Согласно прогнозу последних известий,
Неделю нам жить, во снегах утопая.
А в городе вести: скитаются вместе
Та, чёрная птица, и та, голубая.

Две птицы скитаются в зарослях белых,
Высокие горла в снегу выгибая.
Две птицы молчащих. Наверное, беглых!
Я - чёрная птица, а ты - голубая.

Качаются лампочки сторожевые,
Качаются дворники, снег выгребая.
Молчащие, беглые, полуживые,
Я - чёрная птица, и ты, голубая.

Снега, снегопады, великие снеги!
По самые горла в снегу утопая,
Бежали и бродят - ах, в кои-то веки -
Та, чёрная птица, и та, голубая.

(с)

Все внешние звуки банальны, стабильны, вторичны,
Лишь гулкое сердце ведёт за ударом удар.
Я больше не слышу тебя – это так непривычно,
Как будто в моей голове отключили радар,

Внезапно подрезали нерв запредельного слуха,
Скрутили настройки – и разом канал отсекло,
Я больше не слышу тебя – так покойно и глухо,
Как будто меж мной и тобой опустили стекло.

К тебе сквозь него не пробиться, ко мне – и подавно,
Читай по губам – переполнилась чаша весов,
Я больше не слышу тебя – это даже забавно,
Что рядом есть звуки каких-то других голосов.

Смотрю, как на белом экране мелькаешь и дышишь
Во всех достоверных детальных подробностях, но
Я больше не слышу тебя – ничего не попишешь.
Безмолвие. Азбука жестов. Немое кино.

(с)

с точки зрения орфографии - безукоризненно )

Ночной перрон на станции уездной,
Пустой вагон висит над чёрной бездной,
И белый снег за окнами кружит.
И крутится без аккомпанемента
Пустых воспоминаний кинолента -
Лишь ложечка в стакане дребезжит.

За остановку, Господи, спасибо.
Не встретились с Тобою, а могли бы,
Ты заходил, а я ушла курить
В промозглый тамбур, с поводом отвлечься.
Ещё нам будет время пересечься,
Лицом к лицу всерьёз поговорить.

Благодарю за неизбежность срока,
За глубину всевидящего ока.
И за возможность повторять слова.
За эту точку данного пространства,
Где мастерство – не признак постоянства,
Но постоянство – признак мастерства.

За то, что на заснеженном перроне
Сижу, в Тобой отцепленном вагоне,
А думаю, что всё ещё в пути.
За то, что днём и ночью, ежечасно
Следишь за мной, спокойно и бесстрастно -
А мог бы отвернуться и уйти.

(с)

Уже зима
касается плеча.
Покуда страх отлаживал прицелы,
мы говорили
о простых вещах
и потому опять остались целы.
В картонном небе
пробивая брешь,
моя печаль
летела и летела,
но тишины винительный падеж
теперь всё строже
спрашивает
с тела.
В который раз в попытке уравнять
с воздушным змеем
самолёт бумажный,
я понимаю, нечего сказать,
когда уже различие
не важно.
И к пустоте спиною прислонясь,
смотреть, как снег
проламывает
время,
и, наконец, увидеть эту связь
всего со всем, меня со всеми.

(с)

И дольше метелей тоска моя по весне –
С тех пор, как в томительном августе падали яблоки
И вместе с закатом арбуз на столе краснел,
А после сентябрь золотые пускал кораблики.

И всё мне мечтается вычислить эту грань...
Скажи мне, давно ли тебе одинаковы осени?
И первого инея хрупкая филигрань,
И холод, бегущий сосудами кровеносными?

Давно в листопаде пленительном и хмельном
Мне кажется каждый листочек на память заученным,
И горечь осенних дымов не пьянит давно,
А только предчувствием долгих морозов мучает.

Когда же я сбилась со счёта, смешала дни
И стала, как бусины, годы нанизывать походя?
И только весна непонятно зачем манит.
Обманет, я помню. Но пусть же приходит, господи...

(с)

Мои снега белее твоих снегов. Мои оковы прочнее твоих оков. Мои мечты печальнее и светлее. Мой бог порой суровей твоих богов, но это не означает, что он их злее. Октябрь мой мокрей твоего в сто раз, мой мир широк, насколько хватает глаз, мой город спит туманней и безмятежней. Я родом с севера, ты - из морских глубин, мы оба были созданы для других, и наши души незыблемы и безбрежны. Твои глаза черны, а мои - серы; ты любишь игры - я не люблю игры, и оба мы всё время возводим стены. Ты пьёшь мартини, ветер стучит в окно. Ты идеален, я идеальна, но мои снега белее твоих снегов, и с этим ничего уже не поделать.

(с)

а мне сегодня звонили с неба, сказали, что ты уснула в два
и что ты вчера промочила ноги и ждёшь распрекрасной пятницы.
ты счастлива? просто скажи, скажи мне. я этого очень ждал.
а я тут один. ничего не хо... а впрочем, какая разница?

ты смотришь в окно с панорамой на город, который застыл в воде,
гуляешь по мокрым мостам и пишешь стихи непонятным личностям.
а я без тебя, ты знаешь, просто стал... да я стал никем.
хочется всех, кого вижу здесь, перечеркнуть и вычеркнуть.

я делаю всё, что позволит мне жизнь, лишь только бы ты смеялась,
лишь только бы мир твой бескрайний и серый стал непременно радужным.
молюсь за тебя. ты мой смысл. поверь. а что мне ещё осталось?

(и тысяча строк согревает её
с пометкой "предельно важное".)

я рядом с тобой.
не грусти и не плачь. и нервы на всех не трать.
я рядом с тобой.
пустота не в счёт. и всё у тебя наладится.
я рядом с тобой,
мой прекрасный друг. прости, мне вот-вот вставать.
прости, но я очень тебя люблю.

а впрочем, какая разница...

(с)

забыла что слова имеют свойства лестниц
заводят высоко и сырости полны
а там на чердаке полно твоих прелестниц
и хмурится в окне латунный лоб луны
вот гостья драит стол и выметает стружку
вот гостья голышом хозяин к ней приник
вот я стою в дверях терновая подружка
слова стоят за мной и дышат в воротник

в каком-то феврале я здесь царила тоже
гоняла пыльных мух и войлочных мышей
хозяин смоляной калика перехожий
всё так же здесь живёт и гонит нас взашей
он ставит паруса а гостьи ставят чайник
одна несёт траву другая мастихин
слова уже ушли в дверях стоит молчанье
густое как смола пустое как стихи

(с)

От напряжения внутри всё время коротит. Какой-то сбой, неровный ритм, хронический ринит, неяркий свет, опасный треск, брожение в умах. И почему ты жив и трезв, когда вот-вот зима? Пора бы выбить эту спесь и сбросить эту прыть. Ты не успел, ты вышел весь – ты вышел из игры, из сумрака, в другую дверь, не выяснив, где звон. Не в параллельные миры, а просто – вышел вон. Сиди, смотри: твоя стена, твой маленький китай. Она другому суждена, а ты – Шалтай-Болтай, за ней – придворные и свет, и прочие князья. А у тебя ответа нет, и подсмотреть нельзя. Сейчас бы оказаться с ней на том краю страны, скорей уснуть и в этом сне свалиться со стены, и выйти в поле – красный мак и вересковый мёд. И рожь, ведь без неё никак – она кругом растёт. Сейчас бы встать и на коне скакать во весь опор, и жить во сне, любить во сне, и выстрелить в упор в того, кто ходит за стеной с часами на груди и хочет нам судьбы иной, пытаясь разбудить. Но вот беда, течёт вода из крана в водоём, и мы не снимся никогда, ведь мы не спим вдвоём. Мы даже порознь не спим, обмануты судьбой. Жестокий мир, осенний сплин, часов тревожный бой.

Я равновесие держу, но всё сильнее крен.
Представь себе, какая жуть – проснуться в октябре.

(с)

она не из тех, кто сидит и ждёт,
она так привыкла: сама, сама...
живёт одиночкой который год,
с тех пор как однажды её сломал
тот самый, чьи губы - нежнейший шёлк,
а кожа - топлёное молоко...
он вывернул душу ей и ушёл,
играя, естественно и легко.
она приручила полсотни рифм,
чтоб выдохнуть то, что внутри болит,
сама себе якорь, барьерный риф,
надёжный устойчивый монолит.
во взгляде застыли снега и льды,
а в голосе - звонкое серебро,
такую увидишь - и жди беды...
отточенным лезвием под ребро
войдёт, и ни вывернуть чёртов руль,
ни выдавить жалкое "почему?"
она не боится ни слёз, ни пуль.
и больше не верит. ни одному.

(с)

спрятано здесь

Между раздражителем и нашей реакцией есть промежуток.
В этом промежутке лежит свобода выбора нашей реакции.

Стивен Кови

Ж. Н.


Брат, у меня тут бескрайний сезон дождей,
Небо обложено тучами без просвета.
Дни всё короче, а ночи всё холодней.

Я привыкаю терять зонты и друзей -
В общем, хреново заканчивается лето.

Да и от осени можно не ждать чудес,
Лишь облегчения.
Может быть, я дичаю,
Но всё отчаянней хочется смыться в лес,
Взяв с собой лишь сигареты и термос чаю.

Просто уехать от всех, кто тебе знаком.
Только от этой усталости всё острее
Чувствуешь, как обрастаешь уютным мхом.

Знаешь, а я тут всё думаю вот о чём:
Дети мы всё ещё или уже стареем?

Брат, ну скажи мне, об этом ли ты мечтал
В детстве, когда в новый год открывал подарки?

Впрочем, забудь. Кто-то должен кормить кота.
Так что возьми с собой чай.
Погуляем в парке.

(с)

и вот
октябрь, как ни в чём не бывало,
натянет жёлтое покрывало,
каштаны-жёлуди по карманам
давай распихивать невпопад...
о чём-то спрашивать по-сорочьи-
синичьи-галочьи, между прочим,
прорехи ширя в своих сорочках,
листая всуе нескушный сад;
и красть тепло из уютных спален,
и делать вид, что весьма печален
с утра, и яблочной пахнуть далью,
и - мало ль что там ему взбредёт...

а нам-то что - мы шуршим по лужам,
и тихий ангел, слегка простужен,
над нашей тенью неспешно кружит,
и сесть прицелился на плечо -
и этот миг так предельно вечен,
на вдох и выдох твои размечен...
и к нам в ладони спешит, доверчив,
на рваной сеточке паучок.

(с)

Коль прошлое - витражное стекло,
То сквозь него - нездешний яркий свет.
Вот синь морей. Вот чаячье крыло.
И все места, которых больше нет.
И мир внезапно кажется цветным,
Как будто солнце бьёт не наугад,
А прямо в память – в день осенний, в дым,
В рукав реки, в сто лет тому назад.
В несказанное, в сказанное - влёт.
В нас - так как нас уже не разглядеть,
В какой-то миг, в какой-то день и год,
Вот это - жизнь. Вот это, скажем, - смерть.
Вот это пальцы холодом свело,
Вот яркость щёк, вот искренность речей.
А ты стоишь и смотришь сквозь стекло,
Растерянный, раскрашенный, ничей.
И ты стоишь и думаешь – раз так,
То пусть в осколки, пусть летит к чертям.
Пусть бьются стёкла. Это верный знак,
Что в доме будет ветер...
И бедлам.

(с)

Я работаю танцующей балериной
в музыкальной шкатулке, причудливой и старинной -
несмотря на жар и на головокружение,
выполняю незатейливые движения;
всё одни и те же вращенья, зимой и летом,
потому что жизнь моя в этом и смерть моя в этом,
без капризов, без "нет", без страха и без надежды, -
всё одни и те же,
одни и те же.

Поначалу они очень радуются: всего-то
повернуть этот ключик - и вся забота;
производишь музыку в мир, почти без усилий,
а потом размышляют: мы этого не просили,
сколько можно, как долго, не ожидали даже,
а потом вздыхают: уймётся она когда же,
как закончить уже с мельтешением нарочитым,

а потом - да что же она молчит-то...

(с)

Закатом наливается мускат
И рыбки-искры плавают в бокале...
Мы оба разучились отпускать –
Хотя, казалось, стольких отпускали:
Из жизни, от начала всех начал,
У края стоя чёрными столпами...
Но до сих пор – спонтанно, по ночам –
На цыпочках прокрадываясь в память
Сквозь изгородь из "некто" и "никто",
Сквозь заросли густой небесной пижмы,
Моей щемящей нежности поток
Встречается в пути с твоим, таким же.
И цокот пульса – шёпоту сродни –
То тише, то настойчивей и звонче:
"Храни его безветренные дни!" –
"Храни её разливненные ночи!"
Энергии сияющий каскад
Струится, собираясь из осколков...
Мы потеряли навык отпускать.
Но, знаешь, мне не жаль его, нисколько.

(с)

провожаю лето...

...

что мне делать господи боже куда лететь
если крылья мои из дерева и резины
оперенье бронза в патине листовая медь
тоньше крылышек стрекозиных
поднимаюсь выше приём приём принимайте рейс
а диспетчер Пётр не даёт посадку звенит ключами
ухожу на сотый круг в эшелоне седьмых небес
и срываюсь в штопор к тебе на ладонь причалить

(с)

Танцующий на лету
Летний горячий дождь
Знает, чего я жду.
Знает, чего ты ждёшь.

Ветер рисует сон
На загорелой спине,
Ветер видит, что он -
Обо мне.

Ветер настойчив.
Хочет
Оставить следы.
Интуитивно точен.
Как ты.

Выдох.
Жарко.
Глоток
Воздуха. Чуешь? - там
Солнце пускает ток
По тоненьким проводам.

И когда ты дёргаешь нить -
Я дышу с трудом...

Что тебе предложить?
Свежевыжатый
Сок.
Со льдом.

(с)

*)

не говори о нас, не говори,
и даже в самом сердце де Пари,
где мы могли однажды умереть,
когда бы жизнь
не праведней, чем смерть,
когда бы свято место не про нас,
когда бы жили
только в этот раз.
но до сих пор пульсирует внутри:
не говори о нас, не говори.

во мне растут сады и города,
во мне горит небесная руда,
скрипят качели, облако плывёт,
а на качелях
девочка поёт.
и так поёт, что не о чем жалеть,
покуда жизнь
не праведней, чем смерть,
покуда всё растает до зари,
как фонари проспектов де Пари.

и уцелеет только горизонт,
но говорить об этом не резон –
слова легки, изменчивы, пусты...
внутри меня
висячие мосты,
под небом птица, рыба в глубине –
как это всё
вмещается во мне,
живёт и дышит, требует любви?
там старый дом шиповником увит,

почтовый ящик на его двери
(не говори о нас, не говори),
вокруг стоит высокая трава,
и на ветру
качается едва,
и в той траве лежит мой детский страх,
мой детский стыд,
мой ужас на губах,
моя тоска, моя смешная боль –
всё, что ещё не связано с тобой,

лежит в траве, но не болит давно...
и я смотрю, как старое кино,
и вижу только утро и восход.
и на качелях
девочка поёт.
о, эта песня – всё нутро моё,
а жизнь и смерть –
лишь строчки из неё.
и если хочешь, слушай и смотри.
но ничего о нас не говори.

(с)

...голос, как войлок, душен и мягок...
- кто ты?
- я – бог созревающих яблок,
яблони в август несу.
- яблони?? нет, ни за что не поверю –
вросшие в землю, недвижны деревья,
это от ветра яблок качание, дрожь на весу.
глянешь однажды – и, правда, нет сада:
пустоши, мёртвой петлёй – автострада.
блеклый пейзаж, не зима и не лето...
что это?
сон?
- да. засыпай...
голос душен и мягок,
маленький бог созревающих яблок
яблони с птицами спящими
в август несёт.

(с)

Солнечное сплетение...
гамаки лучей
паутина августа
Благостным пауком катится остывающий шар по своей паутине.

Лепим из сладкого теста
смуглые колобки
катится солнце —
ленивая Бручолина

Солнечное сплетение
венецианское кружево
вологодское
У августа — душа сталкерготская.
Любит зАмковые развалины,
батики охристого плюща:
окна из него выглядывают завеща
я взгляды полуденных комнат
кому-то.

Ем последнее солнце
лакомка и сластёна
за вещами не хочется возвращаться
Впереди скарабея катится солнечный шар
Рыба Рапунцель отращивает солнечное гривоволосье

Напитки примеряют стеклянную чешскую чешую
Ксилофоны солнца играют турецкий марш
на богемских коленных
чашечках

(с)

Слава Богу, слава ветру и кораблю, слава киндзмараули в моём бокале. Я сижу на террасе города, я никого из вас не люблю, как бы вы меня в обратном ни убеждали. Смотреть, как солнце ложится лицом в траву, как ярки наряды девушек на аллеях. Забывать вас - та ещё мука, по существу, но я никого отныне не пожалею. Какой бесконечно прекрасный идёт июль, какие рассветы, кровь в хрустале востока. Я знаю, что никого из вас не люблю, я заплатила - даже не помню сколько. Но важна ли цена, когда получаешь мир, открываешь глаза и видишь каждого, кто не тронут нашей проклятой любовью, не случающейся с людьми, состоящей из импульсов и нейронов. Слава Богу, слава ветру и кораблю, слава свободным снам и грузинским винам.

Небо, ты слышишь, я никого из них не люблю.

Я больше не существую наполовину.

(с)

Анд_Бо,

Послушай, она никогда не была послушной,
Бесшумной, как мышка, фарфоровой дурой Пастушкой:
Иду, мол, не вижу, не слышу, не знаю, не помню,
Чего же ты мечешь и мечешь громы и молнии?

Зачем ты сжимаешь всё туже и туже запястья?
Давно не твоё, позабытое горе-злосчастье,
К лапландке и финке ни-ни! За какими оленями?!
Зачем с каждым разом ты ближе и всё откровеннее?

Послушай, пора бы уже навсегда успокоиться,
Она подросла, перестала быть дерзкой Разбойницей,
И Ворон нашёл себе новое сытое место,
И счастливо вышла за местного Принца Принцесса,

И розы не просто завяли - исчезли, истлели,
Но мы же с тобой никогда ни о чём не жалели?
Наивная балерина и стойкий солдатик
Погибли на пару в огне - вот и хватит! И хватит!

Гляди-ка, она улыбнулась, привычно лицо держа,
И пусть каждый шаг - по ножам, нелегко дышать -
У старой колдуньи петуньи на клумбах цветут,
И бывшая Гердой ночами скрывается тут.

(с)

...а когда мы уходим в город
По другую сторону жизни,
В невозможно красивый город
Уплываем, как сонные птицы,
То куда деваются души
Тех, которых мы очень любили?
Отпечатки тепла и боли,
Исчезают в телах и лицах.
Это солнце в твоих ресницах...
Чтоб запомнить его надолго,
Чтобы знать навсегда и вечно,
Разреши мне его коснуться.
Мы найдёмся когда-то после -
Как ребенок, я верю в сказку,
Повествующую всем людям,
Что ушедшие где-то проснутся.
Что отыщут своих любимых
По другую сторону света.

(с)

Что тебе рассказать о тех, кто тревожит гладь океана, – и кто скрывается там, на дне?
Всё, чем я владею, нетрудно тебе отдать, – о тебе мои песни при золотой луне,
о тебе мои песни, трепетны и горьки, я пою одному тебе, о тебе одном, –
и с улыбками в волны бросаются моряки, и, спастись не пытаясь, сами идут на дно.

Что тебе рассказать о том, как ложится тень корабля на ребристые спины проворных рыб?
Я ведь знаю цену любви у земных людей – ты бы стал весёлым и ласковым до поры,
называл меня самой близкой и дорогой, приучал к теплу, увлекал, за собой манил, –
а потом оставил, спутал меня с другой, безголосой, но с цветом глаз и волос – моим.

Что тебе рассказать о том, как тонка, нежна белоснежная пена на гребнях больших валов?
Если бы я тебе, любимый, была нужна, – ты меня отыскал бы, пришёл бы ко мне на зов.
Я сидела одна вечерами на берегу, где булыжник до белых мозолей волной истёрт;
я забыла покой своих голубых лагун, я забыла весёлые игры своих сестёр.

Что тебе рассказать о том, каковы шторма? То, что видел ты, – просто лёгкий вечерний бриз.
С той поры, как тебя увидела, я сама – как разбитый корабль, океаном влекомый вниз.
Мне не нужен твой каменный замок, холодный зал, музыканты, и танцы, и взгляды чужих людей;
чтоб увидеть тебя, можно просто закрыть глаза, не встречаясь с тобой, нелюбящим, каждый день.

Что тебе рассказать о том, как мерцает лёд на большой глубине, в нетающих ледниках?
Кто ещё, мой свет, об этом тебе споёт, кто ещё споёт о глазах твоих и руках?
Я останусь там, где тебе не найти причал, я останусь там, где весь год холодна вода,
я останусь, как сёстры, – зла, весела, ничья; я отдам свои песни, но голоса – не отдам.

(с)

Видеть светящихся счастьем - в солёных брызгах, в свете ночных фонарей, в васильковом поле. Где бы вы ни были, видеть, на этот вызов не отвечать себе ни тоской, ни болью, воспринимать как должное, по заслугам, быть в стороне, в опале, в своей пустыне. Переворачивать камни, идти за плугом, ждать, когда на рассвете песок остынет. Что я здесь делаю? Ветер сухой и жаркий, здесь не растёт давно никакое семя. Но есть горизонт, и мне никого не жалко, есть горизонт, и я расстаюсь со всеми. Ибо за ним - оазисы и приливы, нездешнее небо, его неземные птицы.

Счастье моё осторожно и терпеливо.

Мы с ним договорились не торопиться.

(с)

чудоблин,

чудесная сказка про зайца

вот и разломилось лето, как медовая коврижка,
а внутри его – цикады, незабудки и гроза.
в небе ходит до рассвета по малину белый мишка,
лижет русло звездопада, опустив к земле глаза.

... я, наверно, перегрелась, но хочу к нему, медведю, –
побродить, держась за лапки, по сугробам облаков,
белоснежной каравеллой рассекать хребты столетий...
разбросав все грабли-тяпки возле поля дураков.

пусть монеты зарывают – хоть таланты, хоть полушки, –
кто угодно с кем попало непонятно для чего.
мне б ещё кусочек мая – гладить бархатные ушки,
да ведёрко сентябрики – для медведя моего.

(с)

Ты дал мне немного надежды – щепотку семян.
Я их посадила в цветочный горшок мечты.
И знала, что выпустит стрелы ростков земля,
И знала, что вырастут в доме моём цветы.

Когда за окном листопады сменила пурга,
И солнце надолго забыло обычный маршрут,
А северный ветер молился своим богам, –
Я знала, что скоро мои семена взойдут.

А день становился короче и ночь длинней.
И тонкие руки тянула в окно луна.
Но я не считала ни этих ночей, ни дней.
Я знала, что просто чуть-чуть подождать должна.

Давно свою партию первая спела капель.
Влюблённым весна притащила кота в мешке,
И солнцу в цветущих лугах постелили постель.
А я до сих пор поливаю землю в горшке...

(с)

В мире ветров непослушных,
Рано утром, по весне,
Продавец шаров воздушных
Повстречался как-то мне.
Он шагал весь разноцветный
Через сонные дворы,
А над ним
Сияли, плыли
Невесомые шары!
Через них светило солнце,
Изменяя всё кругом:
Пёс гулял небесно-синий,
Просыпался рыжий дом,
На заборе бирюзовом
Пел зелёный, тёплый кот,
Изумрудный,
Красный,
Жёлтый
По делам спешил народ.

Продавец шаров воздушных
Прошагал сквозь тихий двор.
Больше я его не видел,
Но мне кажется с тех пор -
Надо мной плывут, качаясь,
Среди вьюги и жары,
Словно облако большое,
Разноцветные шары!
Голубые,
Золотые,
Земляничные шары!
И под сердца
Лёгкий стук
Изменяют всё вокруг…

(с)

Старый плотик эстрады по сумеркам детским плывёт,
Мнёт жасмина соцветья.
У концертной трубы округляется пристальный рот,
Наливается медью,
И трубач - немота очарованных бережных рук,
Холодок поцелуя -
Отпускает на волю прозрачный серебряный звук,
Словно птицу степную.
Закричал, заметался, не ставший ручным взаперти,
Страшноклювый взъерошец,
По-над сценою, вместо того, чтобы вихрем уйти
Сквозь черёмух порошу:
Он прощения просит, кромсая воздушный провал
Острым скрипом кюретки,
За беспомощность злую, за пальцы, что в кровь изорвал,
Потревоженный в клетке...
Музыкант, что пытаешься силой внутри удержать,
В два зажмуренных глаза?
Это плёвое дело - в себя приходить, понимать
Постепенно, не сразу,
Что кругом - ни души. Остаёшься один, посреди
Бурелома, бедлама,
И широкий овраг, потрясённо молчащий в груди -
Оркестровая яма.

(с)

Золотистая капля на солнце блеснёт, как блесна,
На песке, где прибой бесконечные вымыслы пишет, -
Я не знаю, зачем, - но, наверное, знает весна,
Что в груди у меня осторожно щекочет и дышит.

Я ещё научусь не бояться угаданных встреч,
Я ещё не сегодня проснусь с ощущеньем потери.
Подари мне янтарь! Я его обещаю беречь...
Удержи свою речь - я давно обещаньям не верю.

Говори, говори!.. Это снова случится со мной:
Ощущенье души новорожденной бабочкой парной.
Это время на нас наступает прозрачной стеной,
Новобрачной весной, золотистой смолою янтарной.

Обогнув материк на зелёном своём корабле,
Нас весна позабудет в пути, новобранцев безусых.
Время нас облечёт, и, увязнув, как мухи в смоле,
Наши нежные души застынут в подаренных бусах.

(с)

пока любовь кончается на здец
две крайности ответчик и истец
выкручивают лампочки в парадном
постой не одевай их в имена
настолько сумасшедшая весна
что можно спорить с фотоаппаратом

они за нас
присяжные за них
попросишь звонаря: перезвони
и колокол замрёт на полуслове
с таблеткой от войны под языком
он будет дожидаться высоко
когда птенец проснётся в птицелове

заглядывая Богу в объектив
порой не различаешь перспектив
но чувствуешь:
наверное успели

а что до них - смеются
дураки
узнав как звонко ранят каблуки
бессмертные щербатые ступени

отцы и дети
птицы и ловцы
необходимость взлётной полосы
предполагает смелость экипажа
у них в запасе белый парашют
и маленький кальян под анашу
и чёрный ящик
так
для эпатажа

(с)

Пока ты на ребре и на игре,
весна стреляет пару сигарет
у первых из людей в пустынном парке.
И если он - ни разу не Адам,
слегка небрит, умней не по годам,
она - бесспорно, Ева. В сумке "паркер" -
записывать любовь свою и страсть,
как вылеплена из его ребра -
от женского простого любопытства.
Какие в нём война и глубина,
себя искать в нём, чтобы точно знать:
а кто кому в кого из них годится.
В любовники ли, в жёны и мужья
в какой-нибудь системе бытия,
в каком-нибудь из сонмов разных жизней.
А он из тех, кто курит и молчит,
в ком ровно столько с ним не быть причин,
чтоб только и подначивать - свяжись с ним.
Весна мотает плёнку-старый шарф,
пока не открывается душа,
пока не оголится даже голос.
И вот они, совсем обнажены,
в прямом эфире снявшей их весны -
и каждый кадр поцелуем солон.
Поскольку слёзы сохнут на губах,
весной любой - моряк или рыбак:
плывёт в ней, на авось удачу удит.
Библейское ей, в общем, не с руки.
Ребром монетку звонко на мостки
роняет - чтоб из притчи вышли люди.

И вот они плывут, почти смеясь,
среди цветущих яблоневых яхт,
как паруса, раскрывших белым плечи.
И кто-то первым говорит: "Я твой",
весна ликует, щёлкает затвор.

И этот кадр остаётся вечным.

(с)

Разделённый ангелом и бесом
пополам, а чаще наугад,
вот и стал непроходимым лесом
некогда любимый вертоград –
бабочки надеты на булавки...
Только и осталось, что весной
обходить по очереди лавки
в поисках единственной одной:
где-то там, среди растений прочих
притаившись в дальнем уголке,
продаётся аленький цветочек,
выросший в пластмассовом горшке.

Он стоит, не узнан остальными,
и глядит рассеянно в окно.
У него затейливое имя –
но не настоящее оно.
Листья – настороженные ушки,
лепестки – ажурное шитво...
Он меня узнает, потому что
я ему скажу, как звать его.
Унесу, укачивая шагом,
тихим непоспешливым пешком
с головой завёрнутый в бумагу
не вазон, а остров с маяком.

Звёзды спят на корабельном днище,
темнота вздыхает под веслом...
Помнишь? Там земля, где нас не ищут,
но тоскуют, как о небылом.

(с)

Она говорит ему: "Видишь, зима не ушла.
Увы, было всё безнадёжно ещё до начала:
Мы слабые особи, нам не дожить до тепла," -
Потом замолкает и кутается в одеяло.

Он гладит её, как котёнка, по тёплой спине,
Целует в висок, как целуют детей и любимых.
Он шепчет ей: "Глупая, что ты, весной смерти нет.
Весной только жизнь - это значит, мы непобедимы".

Как будто бы тёплые волны качают постель.
Он что-то ещё говорит, но она засыпает
И слышит сквозь сон: вот каких-нибудь пару недель...
И будет тепло, только ты потерпи.

Обещаю,
Мы утром откроем глаза - и наступит апрель.

(с)

Когда я еду в метро, я встречаю одних и тех же людей,
Которые едут в метро, всё время встречая одних и тех же людей.
Они как рыбы в силке, как зайцы в беде. Я как блесна в воде,

Ржавая крышка консервной банки в воде.

Машинист - патриарх, звериные пары сопят внутри.
Вагон - патриарх, от трещины на окне до надписи на двери.
Заповедь "Не прислоняться" выродилась в "Не при".

Господи, это не мой ковчег! "Твой, - говорит, - не ври."

На улицу страшно выйти, на улице пропадёшь,
На улице лица уносит ветер, лица смывает дождь,
Лица прячутся в листьях, смотрят в небо из-под подошв.

Господи, если я спрячусь, ты ведь меня найдёшь?

В голубином клюве легко летится.
Ветка пройдена до конца.
Не страшно видеть всё те же лица,
Не страшно рассыпаться или слиться.
Господи, неужели нам всё простится?
Не угадавшим ни одного лица.

(с)

Господь даровал нам выходные, чтобы у нас были два рабочих дня, когда нас никто не дёргает.

Линор Горалик
писатель, поэт, эссеист

Ходит в потёмках по дому пустой дурак.
Умер, бедняга, и сам не заметил, как.
Вытащил сердце в оплётке рабочих жил,
Брюками вытер, на блюдечко положил -
Падает луч на него, топора острей.
Стены трещат, словно хворост в большом костре,
Кони безумия сонно жуют губами.
- Что ты наделал? Зачем ты? - Стоит, моргает.

Белое блюдце, каёмочка голубая.

(с)

Обрети меня, нарисуй меня и сотри, возроди меня, измени меня изнутри, не оставь меня на площади на костре, уведи меня, врачеватель и менестрель. Отпусти меня, лети на восток со мной, я устала, руки связаны за спиной, моя ноша необъятна и тяжела - все сердца, которыми я жила. Снег растаял, а под снегом мертва листва, научи меня всем премудростям колдовства – не тонуть в слезах, дотла не сгорать в огне.

Дай забвения всем помнящим обо мне.

(с)

весной отпускают конвой, распускают стражу:
иди же, иди куда хочешь и будь отважен;
и если ты ищешь дорогу – то вот дорога,
что ты застыл у порога?

помнишь, скулил на паперти, клянчил счастья,
хвастливо звенели наручники на запястьях;
ключ между тем был всегда у тебя в кармане,
предупреждали заранее.

ты знал, но забыл, как всегда забывают простое;
теперь свободен, теперь иди и не знай простоя,
не удивляйся: эти удобные сапоги
с твоей ноги.

а дорожной сумкой пусть тебе станет память;
сам догадаешься, что нужно в ней оставить,
чтобы идти из пустыни своей к реке
налегке.

(с)

Всё будет прекрасно -
в апреле растает наст
и встанет смолистый запах
в лесах сосновых.
И станет тепло,
и любимые выберут нас,
а если не выберут -
значит, найдутся новые.

Всё кончится просто,
нет смысла рубить с плеча, -
как начиналось:
беседой за чашкой чая.
Я только боюсь того,
что буду скучать
(и - знаешь,
я временами уже скучаю) -

по каждой фразе,
которую нечем крыть,
по сладкому этому мороку
и ознобу,
по полному неумению говорить,
по этому отчуждению
ледяному.

По нашей игре,
что стоила свеч и встреч,
по славному принципу
"весело и зловеще";
по жажде твоей
присвоить меня, как вещь, -
и по тому, как приятно
быть этой вещью.

Я буду скучать по всему,
что тает весной -
по всем ледяным скульптурам,
по всем морозным узорам.
И по сквозняку, который
я чувствовала спиной -
тому, от которого ты
укрывался мной;
не будет ни сквозняков, ни меня -
так скоро.

По нежным и беспощадным
твоим рукам -
вернейшему средству,
что делает выносимым
хождение это
по всем девяти кругам.
Мы всё-таки - были.
И мы пережили
зиму.

(с)

Откроешь нежность, а в ней стоит абсолютный остров -
раскинув руки, как огородная ерунда.
И всё, что скажешь о нём, ощущается слишком просто,
Точней - бесцветно, как нерисуемая вода,
Другое чувство, я говорю тебе, всё другое,
Во тьме софитом его высвечивает - другим,
Рисует ангела, страстотерпца, шута, изгоя
И снежно-белый, меловый палец его ноги,
И небольшие ладони, и девочкины ресницы...
Укрыт, забросан поверх, как в траве луговой гнездо,
Лежит, стоит, сохраняя очерченные границы,
Со всех сторон омываемый - чем же ещё - водой.

(с)

Так замечаешь любые признаки чутьём внимательного врача – кругом встречаются люди-призраки, в них даже верится сгоряча. За тень хватаешься лихорадочно, в хмельном угаре, в туманной мгле. Билет случайный, талон посадочный, и крылья стелются по земле. Нам было здорово в этом мороке, бросало небо то в дрожь, то в жар. А после кто-то остался в облаке, а кто-то спрыгнул и побежал. Такое дело, опять ремиссия, ходи и веруй, что уцелел. Конечно, мы не читаем писем, но слова с годами растут в цене. Неосторожная, научусь ли я когда-нибудь о тебе молчать?

Уже не верящие предчувствиям, мы задыхаемся по ночам.

(с)