Каждый ушедший в море - потенциальный труп.
Солнечный луч, как поясной ремень.
Слово Дедала - трут.
Слово Икара - кремень.
Ему наплевать на запах пера жжёного.
Его первый сборник называется "Потому".
Он обещал коснуться этого, жёлтого,
Иначе девушки не поймут.

Голос льняной, волос ржаной,
Крылья, как люди, шепчутся за спиной.

Дедал орёт на сиплом, кроет гребцов на утлом
Кораблике, где даже крысы спились.
Икар вылетает на встречу с богами утром,
Кинув на мейлинг-лист:
"Шеф, всё пропало, я очень и очень болен.
Словно дедлайны, трубы мои горят."
Мимо него как раз пролетает боинг -
Сорок моноклей в ряд.

Каждый монокль, словно манок,
Взгляд человеческий - бритва, сам человек - станок.

Левые крылья мигают зрачками алыми,
На правых огни - зеленее кошачьей зелени.
У капитана лучшее в мире алиби -
Он в это время падал над Средиземным.
Вираж Икара - вымерен по лекалам,
Завершён элегантным уходом в гибель,
А самолёт, сбитый рукой Икаровой,
Всего лишь не долетел в Египет.

Лампы под потолком, родственники битком -
Ждут чёрного ящика с радиомаяком,
С матерным, неизысканным языком.

(с)

Каждого и прости, и благослови,
Вот тебе жизнь, вот тебе Бог над нею.
Нет ничего мучительнее любви,
Нет ничего прекраснее и сильнее.

Там, где одна дорога, сомнений нет.
Хочешь – иди; не хочешь – и так протащат.
Лестница в небо строилась сотни лет
Лишь для тебя, помни об этом чаще.

Все поезда уходят не вдаль, но вверх.
Каждый решает сам, что закон, что случай.
Быть несчастливым – это смертельный грех.
Странно, что нас этому здесь не учат.

Сердца на всё не хватит, не торопись,
Только представь – собрался любить, а нечем.
Смерть не страшнее жизни, но тоже жизнь,
Выдохнешь этот ужас – и станет легче.

Выдохнешь этот страх, суету и боль –
Время-старьёвщик всякого обдирает.
Видишь, в сухом остатке одна любовь,
Только она одна, без конца и края.

Только она останется навсегда.
Поезд легко отчалит и не заметишь,
Как железнодорожные провода
Тянутся мимо жизни и мимо смерти...

(с)

Смысл, не прощаясь, ушёл с середины всего концерта.
Разум то отделяется, то возвращается, словно Крым.
Котята Шрёдингера скребутся немилосердно,
лучше пойти открыть.

Кто-то всегда остаётся за этой дверью
течь, как стекло, плавиться, как вода.
Правда, не правда, верю, не верю, верю, жив или да.

(с)

Скудный луч холодной мерою
Сеет свет в сыром лесу.
Я печаль, как птицу серую,
В сердце медленно несу.

Что мне делать с птицей раненой?
Твердь умолкла, умерла.
С колокольни отуманенной
Кто-то снял колокола.

И стоит осиротелая
И немая вышина,
Как пустая башня белая,
Где туман и тишина...

Утро, нежностью бездонное,
Полу-явь и полу-сон -
Забытьё неутолённое -
Дум туманный перезвон...

(с)

specially for Sparehawk

Когда простые мелодии перестают цеплять,
Пора начинать считать овец по осени, как цыплят.
Пора искать в телефоне незнакомые номера,
И переоценивать сегодня, и прятаться во вчера.

Поэтому мы и движемся под сотню и напролом,
И навигатор, как чёртик, под лобовым стеклом.
Но наши цыплята не считаны, ночи движутся к октябрю,
Только я тебе всего этого не говорил и не говорю.

Ведь нет ни тюрьмы, ни правил, ни голоса, ни листа.
Просто любовь - это сложно, а жизнь должна быть проста.
Запыхавшаяся часовая стрелка догоняет секунд-ворюг,
Только я тебе этого тоже не говорил и не говорю.

Взгляни, как смешно барахтается роза в солончаке.
Ты ищешь меня в шкафу и на кухне, на шее и на щеке.
А я сворачиваюсь плащом, гвоздём из стены торчу,
Возвращаюсь домой, примуса починяю, ножи точу,

Задаю вопросы в неловко разлитой надвое темноте:
Кто сидел на моих коленях? Кто пил из моих сетей?
Кто спал на моей подушке и дверь в неё отворил?
Впрочем, и этого я тебе не скажу и не говорил.

(с)

Камень с дырочкой, но не сквозной,
недоделанный куриный бог,
не морочь меня своей казной,
пёстрой россыпью у самых ног.

Наклоняйся, мол, ищи, смотри,
выбирай любой, пока светло:
хочешь – этот, с искоркой внутри,
хочешь – тот, прозрачный, как стекло.

Выбирай, покуда выбор есть,
солнце сядет – сгинут без следа
искорка, внезапная, как весть,
и тростник, и камни, и вода.

Свет янтарный, предзакатный свет.
Гул морской, начало всех начал.
У меня к тебе вопросов нет,
ты мне ничего не обещал.

Ты и сам пока что не насквозь,
значит, и меня бы не сберёг.
Но найдёшь тебя – попробуй брось,
бог береговой, куриный бог.

Даже и не бог ещё, а так,
чей-то недосмотр и недочёт,
медный грошик, ломаный пятак,
сквозь который боль не утечёт.

Утекает солнце в облака,
горизонты снова не ясны,
но не переводится пока
в сумке мелочь из твоей казны.

(с)

весна. плюс четыре с утра
берега не видны
солёная тинная горечь крепчайшей заварки
и чайки
и денежка солнца - не больше луны -
глядит сквозь туман,
как, дрожа, просыпаются в парке
деревья

и, хлынув, крушит ледяную печать
горючая радость:
мы всё-таки неистребимы!

и хочется выпустить рожки из ракушки
и прошепткричать:
откликнитесь, эй,
кто уже пережил эту зиму?

(с)

семи холмам, не помнящим родства, кто выпишет проверенное средство
бесплотного иного вещества, бескровного далёкого соседства —

не вечера на тайном этаже — о, призраки, кочующие в вышних! —
не жемчуга капризной госпоже, принцессе из черёмушек неближних, —

воды и хлеба, света и тепла, теперь и присно, вдоволь и до края,
и чтобы жизнь тянулась и была — нетронутая, нежная, любая.

беспамятства короткую печаль — большой зимы, окраинного тлена, —
возьми и никогда не возвращай, держи её, пусть будет неразменна.

храни меня, чудесный часовой, надёжнее, чем всякого больного,
когда парит над бедной головой зелёный морок пламени ночного,

когда по воле беспокойных вод внутри меня — от самого начала —
нескучный сад, кленовый камелот, плывёт и плачет, обречён причалу.

(с)

Когда поёживается земля
Под холодным пледом листвы,
В деревню "Малые тополя",
А может, "Белые соболя",
А может, "Просто-деревню-мля"
Хмуро входят волхвы.

читать дальше

Спасибо, что читаете меня!
Моей души метания ночные,
Под звуки сердца, словно позывные.
Спасибо, что читаете меня!
Что тонко чувствуете всё, о чём скажу,
Что понимаете, когда бывает трудно,
И, улыбаясь строчкам безрассудным,
Вы всё же ждёте, если не пишу...
Спасибо вам за жизнь моей строки!
В открытое окно, сквозь злую полночь,
Ворвётся ветер ледяной... Бог в помощь!
Всем тем, кто пишет душу, как стихи...

(с) Юлия Ботнева

Ну давай соберём этот год по кубикам – в пирамиду потребностей и потерь. Понимаем, что счастье никто не купит, но всё равно продолжаем его хотеть. Прозреваем, утрачиваем иллюзии, постигаем истину день за днём. Счастье очень опасное, я боюсь его. Если ты не о счастье, то я – о нём. Нам бы стать другими – спокойней, проще ли, не горели б в памяти до сих пор крепкий кофе, мороз, суета на площади, эскалатор, поезд, аэропорт. Нам бы стать другими – каких невидимо, совпадать, не думать, чеканить шаг. Но Господь снимает такое видео, что никто не хочет ему мешать. Треугольник вписан в окружность намертво, золотое сечение – как печать. Кто-то мудрый отчаянно спорит с нами, и ты не знаешь, что ему отвечать. Всё стоит на крохотном основании – нулевой километр, земля, кружись.

Этот год меняет своё название, мы хотели про счастье, а он – про жизнь.

(с)

Чей-то приёмник слышен на фоне гор.
Звук его не вмещается в разговор
тающих, убегающих с ледяной.
Не говори, говори, не со мной, со мной.
Всё это расстояние - это я.
Слушаю белый шум пространства и бытия,
и никаких прав, никаких вех,
только смотреть вверх.

Кто бы мы ни были... были ли эти мы?
Сколько угодно лиц наберу из тьмы.
Как-то звучим, а ветер нас бьёт под дых.
Звук улетает. Это сигнальный дым.
Где-то за ним, под ним, глубоко в горах,
плещет огонь молчанья, сжигает прах.
Звук его отрицает, но выдаёт.
Ветер в него плюёт.

Что-то соединяет туман и лес.
Это уже не ловится через треск.
Борется с рекой безнадёжных слов
весь мой улов, а там я и сам улов.

Преобрази, господи, поменяй -
так и просил, пока находилось сил.
Больше не говори за меня ни дня,
я и того, что было, не пережил.
Я и того, что не было, не сумел.
Я - ничего взамен.

Делал что мог. Не сделано ничего.
Голое, уличённое существо
радо бы потеряться за тишиной.
Не приходи, приди, не за мной, за мной.


...Не говори - ори, никого вокруг.
Это не отменяет, хоть и меняет звук.
Пусть он ляжет на тишину как шов.
Так хорошо.

(с)

Иногда испытываешь облегчение от того, что тебя удалили из списка друзей )

- Как сама? Привет. Не виделись сотню зим.
- А сто первая будет легче. Я верю зимам.
Я иду по кругу, который непроходим,
Но пройти его - это жизненеобходимо.
И не в вёснах дело, которыми жаждем жизнь,
и не в летах, которыми эту жизнь проживаем.
- Ты мне снишься...
- Да брось ты, не верь искажению призм.
Всё, что снится ночью, в явь не допускаем.
Я серьёзно. Смотри, заснежило через край.
Занесёт и нас, да так - будто не были вовсе.
Не читай моё, что вышло из-под пера.
- Нас там нет?
- Там нет жизни. А я доверяю вёснам.
Вот придет и сто первая - солнечного луча,
ярко-свежего, и голубо-зелёного полная!
- Я приеду к лету.
- Не смог сто раз уже. Помню я.
Но я выжила. Понимаешь?
- ...
- Не отвечай.

(с)

Приходит человек из прежних лет, а за окном зима метёт и крутит, и спрашивает тихо: выпить нет? Нет, говорю, и думаю, не будет, а, впрочем, может быть, на Новый год, коль будут гости и найдутся силы, мне плохо, мне совсем не до него, зачем я двери в дом ему открыла, я всё забыла – тающие дни, упругий вечер на аллеях тёмных, одна была я, были мы одни, а, может быть, не с ним, а с кем – не помню, и где-то там всё крутится кино – а лиц совсем не разглядеть под снегом – мы пили полусладкое вино с каким-то очень нужным человеком, и было безрассудно и тепло, и чьи-то лица мимо проплывали... я сквозь него гляжу, как сквозь стекло, но вижу то обрывки, то детали.

Всё где-то там, как будто не со мной, как будто что-то жгло и отпустило, нет, выпить нет, всё выпито давно – и время, и вино, и всё, что было, застыла память, раскололся звук на несколько сюжетов и мгновений, когда ещё хотелось чьих-то рук – но тают дни и исчезают тени. Уходят по маршрутам поезда, уходят электрички и трамваи, уходят лица, люди, города, и тает снег, и нас во сне качает, нам оставляя только тихий след нечётких, недописанных мелодий... и человек уходит в этот снег, и я смотрю в окно, как он уходит.

(с)

Снег в начале декабря
Пляшет возле фонаря —
Красный, розовый, медовый,
Золотой,
Хрустящий,
Новый!
Снег янтарный у окна,
Дальше — синий, как волна,
Фиолетовый, лиловый,
Голубой,
Вечерний,
Новый!

(с)

Он к ней приходит не слишком часто; ну что поделать, не может чаще.
А в ванной – тюбик с зубною пастой, ему два года принадлежащий.
Когда он где-то – невыносимо.
И жизнь чернеет, как Хиросима.
Она – как робот. Её Азимов с неё и пишет свои законы.
Её глаза – как глаза иконы.
Его любовь – словно код Симсима.

Ему открыты её пенаты; она – и речка, и переправа...
А он – женатый. Совсем женатый. Хотя об этом не стоит, право.
Ей больно думать: с чужим-то мужем!
Но быть одной многократно хуже.
Иначе – темень. Иначе – стужа в соседстве с Цвейгом и Грэмом Грином.
Весь свет окрестный сошёлся клином
на нём. Ей больше никто не нужен.

Они читают одних поэтов, не любят танцы и папиросы.
И нет у них никаких ответов на заковыристые вопросы.
Слегка помялась его рубашка.
Его ждёт дома дочурка Машка.
Сказать, что всё это рай – натяжка, и это будет звучать манерно.
Но без него ей настолько скверно,
что даже думать об этом тяжко.

Цветочки в вазе. Дивана мякоть. Конфет вчерашних сухая сладость...
Она давно отучилась плакать, ведь слёзы – слабость. Нельзя, чтоб слабость.
В колонках тихо играет Брубек.
Зубная паста. Всё тот же тюбик.
Они в чужие дома не вхожи. Их нет в театре, в кино и в клубе.
Зато она его очень любит.
И он её очень любит.
Тоже.

(с)

Который год под огненным дождём идём с тобой и от себя идём, гало-эффект, причудливые тени, фонарь-аптека-улица-ступени. Вооружён, но не предупреждён наш город, погрузившийся во тьму, забравший нас с собой – хвала ему – иначе чем нам было бы гордиться? У нас такие ангельские лица, в аду нас обязательно поймут.

И шли, и шли, и говорили так, и каждый был провидец и дурак, и всё сбывалось, как и обещали, и обрастали песнями, вещами. Отдай колечко, разожми кулак.

И шли, и шли, и вот настал предел страданиям и прочей ерунде, аптеке, аду, улице, погоде. Отныне этот текст нам не подходит, он многого от авторов хотел.

Поэтому под огненным дождём мы никуда сегодня не идём, фонарный нимб, спокойствие святое. И город больше ничего не стоит, он безоружен, но предупреждён. Хвала ему, и вам, и тем двоим, вот третий Рим, второй Ершалаим, и семь холмов для сорока поклонов.

Столбы вбивают ямбом, безусловно.

Отмучайтесь. Потом поговорим.

(с)

Оскома ноября. Пустые зеркала.
Зелёный стынет чай. Допей, а хочешь – вылей.
Последнюю листву съедает полумгла.
Пора перечитать "Собаку Баскервилей".
На крыше лёгкий снег, на стёклах первый лёд...
Заройся в тёплый плед, замри женою Лота.
Держаться в стороне от торфяных болот
немыслимо, когда вокруг одни болота.
Как хочешь, так и дли неприбыльное шоу,
скукоженная тень в застиранном халате...
Сэр Генри, ты один. И Бэрримор ушёл
к тому, кто меньше пьёт и регулярней платит.
А скомканная жизнь летит, в глазах рябя.
И красок больше нет, и век уже недолог,
да сети, как паук, плетёт вокруг тебя
свихнувшийся сосед, зловещий энтомолог:
он фосфором своих покрасил пуделей,
чтоб выглядели те чудовищно и люто.
Покоя больше нет. Гулять среди аллей
рискованнее, чем со скал – без парашюта.
Ты весь скурил табак. Ты рад любым вестям,
но телефон молчит. Часы пробили восемь...

На полке Конан-Дойл. Метафоры – к чертям.
На свете смерти нет. Но есть тоска и осень.

(с)

Не торопи осеннюю печаль,
бегущую за порыжевшим летом
с норштейновским туманом по ночам,
куда "ау" уходит без ответа,
где тонут в молодильном молоке
ершистые рябина с бузиною,
куст сентябрин, не сорванный никем,
и тусклый свет, что держит надо мною
фонарь согбенный - отставной маяк
над островком верандной панорамы...
...И запах яблок - путеводный знак
со смены припоздавшему адаму...

(с)

Осень готовит горячий глинтвейн.
инк в инкассаторе.
золото движется в узкую дверь:
сати — и са́тори!

green — пилигрим — получает пинка.
перераскрашивай.
в парках решительно пляшут канкан
pink и оранжевый.

перезагрузка. утруска принта.
ваза этрусская.
лето бабетта семь бед
от винта
семечки лузгает.

лета усушка утруска улёт
в парках и сквериках.
в шкуре тигриной фемина поёт
песню о звериках.

тина ундина едино сорог
сор из монетного
дворник сметал драгметаллы стерёг.
всем лисистратам — по паре серёг.
где ж оно?
нет его.

(с)

Воскресает Рыжая в пять утра.
Тянет руки, переплетая пальцы.
Рыжая ответственна и мудра,
слева на груди у неё дыра -
спишем это на недостаток кальция.

Рыжая встаёт и, свистя дырой,
шлёпая ногами, стремится в ванну.
Банки и флакончики - целый строй...
Как ни удивительно, но порой
Рыжая красавица. Это странно.

Надевая алое, в тон, бельё,
Рыжая не смотрит туда, где лифчик.
День уже практически настаёт.
Рыжая задумчиво запоёт,
тихо намяукивая мотивчик.

Рыжая мурлычет его весь день,
ждёт, что боль уймётся и станет легче.
Скрещивает руки, ныряет в тень,
на вопросы - морщится: "Дребедень!
Нет, не кровь. Конечно же, это кетчуп".

Но пятно на платье её растёт,
и от боли Рыжая сводит брови.
Не поможет бинт, не поможет йод,
голубой, из песенки, вертолёт...
И всегда тошнило от вида крови.

Вдруг: "Привет! Звоню тебе от ребят,
там на вписке не было интернета,
встретимся? Чего ты молчишь? А я..." -
Рыжая ощупывает себя,
ищет край. А края дыры - нету.

Заросло. И зажило. И сбылось.
Рыжая, как пламя. Она горит.

"Ты же хочешь, Рыжая, ладно, брось.
Детка, я же вижу тебя насквозь...
Я же знаю, что у тебя внутри".

(с)

subj

Есть множество способов убить время - и ни одного, чтобы его воскресить.

М.М.Генин, писатель

Выбор сделан... их два. У птицы
бьются в ярости два крыла:
ни одно не смогло смириться.
Полуптица на полуптицу
половинкой войны пошла.

Перевёрнутой каруселью
завертелись, разорвались,
и одна накрывает землю,
а другая несётся ввысь.

Глубоко, далеко ныряет,
удаляется от земли.
В чистом воздухе высекает
поднебесные корабли.

И живёт полуптица-скульптор
выше облака долгих лет,
и зовёт она: не тоскуйте!
Не жалейте, здесь только свет.

Я так долго туда летела
и касалась других краёв,
что я чувствую это тело,
полу-птичье, полу-моё.

А другое - оно похоже,
на себя ведь походишь сам?
Отличается не по коже,
не по перьям, а по глазам.

- Не смотрите в такие дали! -
здесь оно обрывает нить.
Здесь, куда бы мы ни летали,
надо выдержать - отменить.

Тут играю. И проиграю,
если мне не нужна земля.
По асфальту передвигаю
деревянного короля.

Полуптицею-шахматистом
я спускаюсь к земле. На ней
нет ценнее упавших листьев
и невзрачных речных камней.

...Пусть двукрылый теперь бескрылый,
враг зеркален, неуловим, -
птичье сердце неразделимо
бьётся в каждой из половин.

Так тотален разлад единых,
так ужасен их равный бой,
что двурукий не может двинуть
ни одною своей рукой.

Разлетелись, а всё им тесно
между облаком и травой.
В них самих не хватает места,
чтоб себя прирастить собой,
чтобы выйти из-за границы,
чтобы контуры двух пустот,
полуптицы и полуптицы,
завершили
один
полёт.

(с)

потом ты превращаешься в блокнот
заполненный взволнованной шифровкой
в которую заглядывать неловко
хотя её сам чёрт не разберёт
а главное не станет разбирать
кому они нужны твои герои
кто был на первое кто на второе
и почему четвёртый любит врать
и почему шестнадцатый горчит
а двадцать первый всё молчит молчит

а кто-то говорил допустим юра
тебя полюбит как никто другой
и день жужжал придавленный июлем
и он бежал по радуге нагой
и можно было так легко-легко
из сладких ослепительных оков
любимые мужчины о других
и сотку коньяку на ход ноги

и где-то на семнадцатой странице
записана случившаяся месть
которую краснеешь перечесть
и перечесть нельзя остановиться
как россыпь поцелуев запрещённых
сухих голодных жадных обречённых
и их неизгладимая печать
такое дело стоит лишь начать
и вот уже до дна до фитилька
покуда чья-то властная рука
не уведёт к жене родного мужа
и это навсегда пока-пока
и самая короткая строка
и этот повторяющийся ужас
и греет и хранит тебя живой
а больше не напишешь ничего

и где-то там под жирною чертой
тебе опять твои смешные тридцать
и первая пора остепениться
и покурить выходишь без пальто
и как любить не показал никто

(с)

уступает небо винограда
время небу мёда-молока
звёздный баца собирает стадо
вот она, молочная река

утро в волосах твоих росится
в них туманы лентой заплести
где найти длинней твоих ресницы?
в Буковине целой не найти

видишь, месяц-шалопут уткнулся
головой рогатою в овёс
земляничины горят как бусы -
те, что из Метохии привёз

помнишь, помнишь ли?.. ещё так рано
не словами - сердцем говори
только губы, терпкие как вранац,
лишь глаза, хмельные от зари.

(с)

слушай меня -
через столько ночей без сна,
через твои ли, мои ли радости и печали,
через всё, что друг от друга досталось нам,
через всё время,
которое мы молчали,

через огонь небесный
и зимний хрустальный наст,
через разницу опытов,
кроме вот этой холодной дрожи;
через морскую бездну, что разделяет нас -
и всё никак,
никак разделить не сможет,

я буду здесь,
и я буду петь для тебя сто лет -
нет ничего на свете, что было бы невыносимым, -
всё это время, пока я стою на своей скале
и кричу в пустоту и тьму
что есть силы,

здесь,
без надежды, без света и без тепла руки;
что мне чужие глаза
и чужие души?

мачта прочна,
верёвки твои крепки;
ты ни о чём не думай,
ты слушай.
слушай.

(с)

У тебя твои города и страны: приручил – не забудь проведывать и хранить.
У меня магическое сопрано и сомнительный дар не замечать границ.
Мы общаемся на изнанке дневного света, укрепляя ослабшие нити, скрывая швы.
Нам понятен главный из всех секретов: этот мир лежит на плечах живых.

Нас не встретят с оркестром на потайных дорогах и никто в нашу честь младенцев не наречёт.
Этот мир лежит на плечах здоровых. Береги себя – в нашем деле каждый наперечёт!
Я – метнувшийся звук, ты – гений самоконтроля... Мы – один одного загадочней и странней.
И совсем – понимаешь, совсем! – не играет роли, что порой происходит на солнечной стороне,

Где от ярких лучей – уродливее нарывы. Где от прежних обид лихорадит и коротит.
Этот мир лежит на плечах счастливых. Благородных атлантов. Нежнейших кариатид.
Только б нам, облачённым в спасительное юродство, не расслышать сквозь тревожную зыбь и муть,
Как заманчиво и бесконечно просто – разозлиться, отчаяться и во тьму шагнуть.

Истончается ткань, рвутся связи, крошатся плечи, забивается в ноздри едкий колючий дым.
Улыбайся – так, правда, гораздо легче, наконец, осознать, что каждый незаменим.
С каждым новым прощанием сердце – неровной дрожью. Улыбайся, пожалуйста, всем вопреки – и впредь!
Этот мир у нас на плечах... быть может, это именно мы не даём ему умереть.

(с)

Все влюблены в тебя. Все, кто проходит мимо. Все, кто не смотрит вслед. Все, кто молчит в метро. Все влюблены в тебя – это неоспоримо, прочих раскладов нет, тёмен аркан таро. Все, кто прошёл сквозь ад ради иллюзий райских, кто переплыл Коцит, Лету и Флегетон, все, кто поднялся над возрастом, полом, расой, трусы и храбрецы, лидеры и планктон, – держатся за одну главную аксиому, терпят любую мглу, празднуют и скорбят – в страшном чужом плену, в тысячах миль от дома, в тёмном пустом углу – все влюблены в тебя.

Помни об этом, бейб, двигаясь по наклонной, вниз или вверх – плевать, фатум всегда един, помни и первой бей, первой толкай колонны, первой стели кровать, первой в неё иди. Первой вставай с утра, первой танцуй под душем, первой кричи "пока", время прибрав к рукам – помни, что каждый раб будет тебе послушен так, как течёт река, верная берегам. Первой бери на понт, первой дели и властвуй, первой бросай в костёр, смело с плеча рубя – помни: любой дракон, ветреный и опасный, рыцарь, монах и вор – все влюблены в тебя.

В этом и боль, и кайф, в этом – вода и пламень, в этом – война и мир, бездна и Эверест. Просто в столице май, солнечный день в Бедламе, бремя своё прими, тяжкий прекрасный крест. Так и стремись вперёд, гордо расправив плечи, взгляды ловя спиной, – каждый свистит, как плеть, – день или год пройдёт, вряд ли их что излечит – ты же всему виной, значит, тебе терпеть.

Первой иди ко мне, первой ломай преграды. Сердце иглой скрепя, вовремя уходи.
Помни о каждом дне в нашем преддверье ада.
Все влюблены в тебя.
Кроме меня.
Прости.

(с)

И она говорит: прекращай серебрить бока, прятаться в толще вод, отрицая потоки света, посмотри - я лечу, впереди гора, я её огибаю крылом и ветром. Я её покоряю, беру размах, преодолевая сопротивление пустоты. Мне неведомо дно, мне неведом страх, посмотри, до чего опустилась ты!

И она говорит: ты не чувствуешь глубины - высота ещё не вершина мира. Я плыву вдоль огромной живой волны, становлюсь её частью, основой силы, омывающей континенты, смывающей города, точащей любой камень в момент прилива, пока ты упиваешься видами свысока. Что из этого крылья твои смогли бы?

И она говорит: я боец, но, наверное, я ослаб. Ты права: мне пора реально смотреть на вещи. Я не ястреб - скорее, воздушный раб. Нелегко мне даётся порядок здешний.

И она говорит: но ко мне нельзя. Здесь течения так сильны. Ты права, мне, наверно, пора назад. Я устала от глубины.

Птица покорно спускалась за ней с небес. И солёные брызги, утяжеляя, перья её мочили. Рыба целовала её, задыхалась, выпрыгнув из воды, в рыбу вселялся бес...
Так они и жили.

(с)

Я человек – а значит, ранен.
Не разделяя дух и плоть,
Подай мне слово, Назарянин...
Поговори со мной, Господь.

Я помню, свет сильнее ночи –
Но чем светлее, тем больней.
А чем больнее, тем короче
Ночные проблески огней...

Не различаю гром и шорох,
И в сердце множатся кресты,
На каждом – каждом – из которых
Опять распяты Ты и ты.

Слепые звёзды бьются оземь –
И вместо чистого питья
К губам Твоим, смеясь, подносим
Вчерашний уксус я и я.

Как пересохшими устами
Ты мог меня благословлять?..
Похоже, помнил, что местами
Мы поменяемся опять.

Сегодня я распят и ранен,
Тебя спасая и храня.
Подай мне слово, Назарянин...
Будь милосерднее меня.

(с)

проси дождя, слепой его воды,
сегодня дым, и завтра будет дым
во все сады, печальный и домашний.
сегодня — сад, и свет его глубок,
сегодня бог, и завтра будет бог,
ещё живой, невидимый и страшный.

во все глаза, ещё смотри, ещё,
так холодно, что будет горячо,
как вырастет младенческое солнце.
не надо, отведи и покажи
холодный сад, где яблоко лежит
ничейное, лежит и не вернётся.

так светится, что умерло взаймы,
как будто раньше не было зимы,
как будто золочёное на блюдце.
я буду здесь, а дальше не пойду,
где дерево скитается в саду,
до яблока не может дотянуться.

(с)

И тем, кто тебя не понял,
решившим – и так всё ясно,
считавшим – оно некстати,
спокойно разжавшим пальцы;
кому ты был неудобен,
кто просто тебя боялся, –
в этом дурацком марте
хочется улыбаться.

Убравшим тебя в историю,
выставившим охрану,
выдворившим на ветер,
признавшим чужим и лишним.
Той же улыбкой, что и –
свободным,
любимым,
равным,
которых ты уже встретил
или пока ещё ищешь.

(с)

Разучилась влюбляться. Отчаиваться. Печалиться.
Непонятно, куда деваться от этих бед.
Надо жить, говорят, да что-то не получается.
Оттого, должно быть, и думаю о тебе.

Мы с тобой когда-то умели летать над городом.
По-шагаловски, чуть растерянно, вдаль и в синь.
Жить взахлёб. Всему удивляться. С известным гонором
за такое браться, что Господи упаси.

Бредить узкими переулками флорентийскими,
в переулках московских неделям теряя счёт.
А к весне учились старательно зубы стискивать,
для того чтобы слёз потом не стирать со щёк.

Вот и снова последним снегом всё припорошено,
и куда уверенней держишься за стеной,
где приходят во сне смешные осколки прошлого.
Бубенец серебряный. Ангел берестяной.

Ты представить не можешь, сколько всего смешалось там,
как застыло всё, словно за ночь воск на свечах.
Но весны не нужно. Не нужно весны, пожалуйста.
Понимаешь, во всяком случае – не сейчас.

(с)

Сколько тебя уже вычерпали из меня,
Сколько уже повынесли, посмотри.
Но не проходит дня, не проходит дня,
Чтобы не оказалось, что весь внутри.

В городе N ни снега к ночи, ни сна к утру,
Мне сначала тебя нарисуют, потом сотрут.
Все, кто меня любил, кто меня жалел,
Тоже однажды лишатся и снов, и тел.

Время течёт сквозь нас голубой водой,
Медленной нерпой память ломает лёд,
Переведи меня с этого берега на другой,
Если мою лодку случайно сюда прибьёт.

Снегом внутри заметает любой пробел.
Видишь, как я удачно скроена по тебе.
В городе N даже снег на снег не похож.
Как свою смерть встретишь, так проведёшь…

(с)

Вынырнув поневоле из года в год,
словно исподнее, этот сменив на тот,
ёжишься поначалу, затем скучаешь,
далее разницы вовсе не замечаешь.

Дальше приходят гости - январь, февраль,
мартовский гон, апрельская пастораль,
первая зелень, ландыши и сирень,
солнцеворот, отъезд на Иванов день,

лето под Юрмалой, эхо его в Литве,
солнце в траве, косынка на голове,
море, куда невозможно войти без дрожи,
всё же заходишь, и даже плывёшь, и всё же

в то же метро выныриваешь, во тьму
всматриваешься, припав к своему ярму,
глядь - на носу бессонница, листопад,
солнцеворот, сочельник на новый лад

в полупустом кафе в неурочный час.
Вытерпят ли, поймут ли, простят ли нас?
Год начинается. Голуби пьют из лужи.
Утро не лучше прочих. Но и не хуже.

(с)

Сегодня 11 лет, как я здесь.

Снег идёт на Рождество,
падает, как милость Божья.
Снег идёт - и волшебство
в этот день случиться может.

Тишина и чистота,
ничего их не нарушит.
Верь: не даром красота,
раз она спасает душу.

Свыше послана тебе,
чудодейственная сила,
это - смысл в твоей судьбе
и разгадка тайны мира.

Снег идёт - и, чуть дыша,
смотрим мы на мир крылатый.
Пробуждается душа,
омертвевшая когда-то.

Снег идёт, снимая боль,
у земли обледенелой.
Ты подставь ему ладонь:
приземлится ангел белый.

(с)

Найдено у -Эоланта-

Ссылка

Моя точность - 96 %.
Среднее значение для взрослых участников этого теста - 80 %.
Значение 60 % и ниже может свидетельствовать о расстройстве восприятия лица.

день первый
ничего не происходит
инерция ведёт меня вперёд
рассеянно ищу ошибку в коде
знакомых ежесуточных забот
все переменные известны вроде
но глаз закономерности неймёт
и кто-то говорит о новом годе
наверно врёт

день третий
мир безлик и пустотел
на горло жмут невидимые клещи
туман ложится в город как в постель
гостиничного номера приезжий
и кажется что мы живём затем
чтоб имена придумывать для вещи
вещей всё больше в этой темноте
меня всё меньше

день пятый
беспощадный дождь полил
на месте сердца страшная воронка

и поезда с той стороны земли
идут так громко

(с)

В декабре, бредя по колено в Твоём серебре
через двор - не всю же мне зиму сидеть в норе, -
если вправду слышен Тебе человечий гомон;
Дед Мороз, иже всё же еси Ты на небеси,
что просить мне, помимо того, чтоб хватило сил,
дуэнде и либидо, и ци, и всего другого?

Чтоб в любой темноте нас согрели Твои лучи,
чтоб в любой темноте мы умели их различить;
лучших постановок, изысканнейших прелюдий,
пролетариям всех каррасов - свободных виз,
ледяных и любимых вершин, и тропинок вниз,
если те вдруг замёрзнут там - и потянет к людям.

Чтоб на тех, кто мне снится, не падала с неба тень,
чтобы Ты хранил их возлюбленных и детей,
чтобы легче им шлось, а что нужно - бралось с наскока;
чтобы смел, кто не смеет, и высказался, кто нем.
Чтоб красивейшему из друзей на его войне
кто-то глупый не оцарапал лицо осколком.

(с)

Качается под ногами деревянный настил,
не за что ухватиться, отгородиться нечем.
Заканчивается год, доска и остаток сил,
и только ремонт в этом городе бесконечен.
И бесконечны идущие к метро. Не доделав дел
спешащие по доске, уже не ждущие чуда:
куда бы ни шёл бычок, чего бы он там ни пел,
его смоляной бочок не пустит отсюда.
И весь твой избытый год, бесцветен и безголос,
пока на шаткий помост всё жёстче тени ложатся,
проносится перед глазами до слёз, до смеха, до слёз
и снова до смеха -- иначе не продержаться.
А значит, иди к метро, земли касаясь едва.
Поскольку думай что хочешь, но всё же делай что должно.
То ли опять теплеет, и кружится голова,
то ли доски положены ненадёжно.

(с)

и лёгкое перо кружится над бумагой
и падает и скрип отчаянный стропил
и падает и снег в кровавых завитушках
возможно тушь разлил беспечный каллиграф
и лёгкое перо кружится не снижаясь
но падает и пух скрежещет по ветвям
и ледяные иглы мерно мирно мерно
не могут долететь и дерево скрипит
возможно птица рух возможно птица рок
и падает с крыла теряя маховое
и падает и сон но невозможно спать
и лёгкое перо на провода присело
и падает искря и тает снег шипя
и лёгкое и снег и где-то над бумагой
каких ещё стихов и падает искря
не молния но пух не снег но ледяные
иголки и никак не могут долететь
до белого и пух полярного окраса
каких ещё стихов искрит я всё забыл

(с)

Подобен снег молчанию, а ты
Похожа на попытку достучаться
До высоты, а может, пустоты...
Исписанные белые листы
К себе домой в январь по снегу мчатся.

И ветра нет, что гонит их во тьму,
Но есть невыносимо мудрый дворник,
Который помнит всех, и потому
Стихи предпочитают кутерьму
Чернил на белом. Наступает вторник,

Снег падает, скребёт лопата лёд.
В руках потенциального арфиста.
Он знает всё, что будет наперёд,
И колет лёд. И рядом белый кот
Следит за тем, чтоб в мире было чисто.

(с)

Действительно, какой-то волшебный тест )
Все вытягивают то, что нужно именно им - и я тоже )

Найдено у -Эоланта-


shuwany & spirits-house
Другие тесты и гадания от Шувани

В керамических сумерках, шероховатых наощупь,
Бродит твой голос, в ожидании ответа.
Будто слова любви кто-то послал по почте,
Но адресат так и не вскрыл конверта,
И не открыл глаза. Снег механически сыплет
Из заводного неба, в котором птица
Камнем падает вниз, раненная навылет
Этой глухой тишиной, что всё утро длится.

(с)

Куда я буду тебе писать? По снегу огненная лиса
перетекает из света в ночь. Вот так и ты улетаешь прочь
из наших сумерек и сетей, от наших радостей и страстей,
перетекая в немое "был..."
Вдовеют все, кто тебя любил.

Прижмётся город лицом к стеклу. Разбей яйцо, отыщи иглу
и убедись, что она цела — почти нетронутая игла.
Каких гарантий тебе ещё? Врастает небо в твоё плечо,
втекает вечность в твои глаза,
как в нору огненная лиса.

Куда я буду тебе писать? Во мне цветёт прошлогодний сад,
во мне качается синий лес и птицы носятся вдоль небес,
но нет ни города, ни страны, где эти письма тебе нужны,
где ты ещё не совсем отвык
и понимаешь земной язык.

Мы изучили немало слов, от них осталось одно – "любовь".
И все, кто шиты одной иглой, навеки связаны здесь с тобой
в один сияющий гобелен — ему не страшен ни прах, ни тлен,
ему ничто не мешает быть.
И ты в нём нить...
И я в нём нить...

(с)

Мы всегда преувеличиваем чужую неспособность обходиться без нас.

Д.Л.Быков, писатель