Расставания и встречи.
Где ты, радость? Дай мне знак.
Время лечит, лечит, лечит
И не вылечит никак.

Февралём, как простынёю,
Занавешен город мой.
Будь со мною, будь со мною,
Хоть во сне моём постой

Рядом; пусть и небылица.
Пусть безумие, но пусть
Это мне опять приснится
(сон, что помню наизусть),

и опять смотрю – премьеру.
Не пропустишь – гасят свет.
Я приму легко на веру
То, чего, по сути, нет.

В этом фильме я не с нею,
И, меня зажав в кулак,
Время лечит, я болею.
Что-то с доктором не так.

(с)

Зарегистрируй свой ник!

что это было?
снова зима вовнутрь.
умер мобильный,
как и всегда - под утро.
время по сути -
вдох изо льда. засада.
столбиком ртути -
пункцию перикарда.
рейсы, вокзалы...
больше не верил даже.
как ты узнала?
я был твоей пропажей.
не понаслышке
знаю, не понарошку:
видишь, малышка,
прямо в твоей ладошке
бьётся живое.
я ничего не спрятал.
там, где нас двое -
падает снег из мяты.
сказка осталась,
вспомни сейчас, что где-то
я просыпаюсь,
не пожалев об этом.
прочее - меньше,
всё, что не попросил бы.
твой сумасшедший
хочет сказать спасибо...

(с)

А ничего с тобою не случится,
И потому со мною – ничего.
Уходит скорый поезд на столицу,
А мы зимуем, нам не до того.

Сидят вороны – чёрные на белом,
Блестят глазами в нашу суету,
Как мы живём и нам не надоело,
Как выдыхаем эту немоту.

Как поперёк ложатся наши страхи,
Покуда вдоль ложатся провода.
И город спит в смирительной рубахе,
Пока висит над крышами звезда.

День проступает, словно фотоснимок,
И сыплет снег, как белый порошок…
Жить невозможно, жить невыносимо.
Но, Боже правый, как же хорошо.

(с)

Алопис,

Наш мир безумен, но тем привычней срываться с места, идти к реке, и там, в покое, менять обличье, сидеть на маленьком островке, запомнить каждого человека, кто видит большее за дождём. Там, за горами, такая Мекка, куда не всякий с тобой пойдёт. Дорога воинов, одиночек, небесных высей и тёмных вод. Высокогорным живым листочком сложилось слово - возьми его. Теплеет речь, закипает чайник - коснись руки, посмотри в глаза.

Все люди делятся на случайных и тех, о ком мне дано писать.

(с)

оттуда не возвращаются...

Зима молчалива, тепла и полна людьми,
но смотришь на них, словно из-за прозрачных стёкол.

Мы будем медлительны - солнце и кашемир,
согретый лучами, стекающими из окон.
В нас будут слова, припасённые на потом,
с горчением мандариновых тонких корок.
Ты будешь касаться ладоней горячим ртом,
а я в них - носить поцелуи твои. Нескоро
закончится время нежнеющей тишины,
дыханий двух тел, их теней, что к утру тончают.

И в белое утро зима окунёт иных -
простившихся, но обещавших начать с начала.

(с)

в этой предательской, выданной мне с рождения
нежности неизвестного происхождения,
в этом неясном свете и темноте
так и живу, как жила - то тихо, а то отчаянно;
знаешь ли, врать не буду, что не скучаю, но
буду, наверно, не скоро - тут прорва дел.

только ты не смотри на меня так пристально,
так неотрывно с чистой и дальней пристани,
со своего высокого маяка;
лодка моя легка, и меня ловить во ржи
очень давно не надо - я это выдержу,
кажется, я уже что угодно выдержу, -
ты за меня не бойся.
люблю. пока.

(с)

Дорогие друзья, постоянные читатели и просто пробегающие мимо )
Сегодня моему дневнику 10 лет.
Я рада, что хотя бы иногда кому-то из любителей поэзии нравится то же, что и мне )
Сообщайте мне об этом почаще )

Покажи им чудо – они не верят. Сотвори знамение – не поймут. Помоги мне выйти на правый берег, мне самой никак не доплыть к нему. Я веду слепых, исцеляю слабых, не имеющих имени и лица. Я хорошей дочерью быть могла бы, только вот никак не найду отца. Мне не то чтобы страшно – темно и пусто, говори со мной, если осталась речь. Мой талант выживать возведён в искусство, я умею от смерти других беречь, я умею видеть, что будет дальше, быть подстрочником, золотом ткать слова... Сумасшедший мир оказался нашим, и от этого кружится голова. Вот звезда – дороже любых империй, упадёт – поймай её на лету.

Помоги мне выйти на правый берег. А к вершине я тебя проведу.

(с)

Спасибо Елене Прокофьевой )

тянет водоворот
и не подать знак
и не сменить планету

дел – невпроворот
впрочем пустяк
наша жизнь не об этом

пусть этот год
закончится так
как любая дорога во тьму

светом

(с)

а сердце слышно только по ночам:
в большом окне невидимые клёны,
и зимний ключ на связке потаённой
звенит нежней скрипичного ключа.

зима течёт немёрзнущей водой
с холодных рук, с прозрачных ожерелий;
течёт насквозь и никого не греет,
но как легко течение... постой,

к чему тебе зелёный дым ветвей,
зачем ты молчалив, зачем невесел?
зачем плывёт по городам и весям
бескровный ветер музыки твоей?

зачем вставать под снегом и молчать,
закрыв глаза и выдохнуть не смея?
послушай, день становится длиннее,
когда зима перестаёт звучать, -

и только сны, под веками дрожа,
живые семена в ресницах сеют.
окно открыто в серебро и зелень -
проснуться, и обнять, и удержать...

мы станем ждать большую синеву
и пить весенний свет... о чём ты плачешь?
о музыке - единственной, прозрачной,
которую не вспомнить наяву.

(с)

говоришь: геометрия, живопись, форма, известный в узких кругах кубист,
говоришь: авангард, модерн, ренессанс, раздробить, искажение перспективы,
говоришь, и я слышу, как тихо тебя люблю, кто-то ведь должен т е б я любить,
а не геометрические примитивы.

говоришь: язык, пустота, эфир, восприятия нет с момента рождения языка,
говоришь: Кастанеда, модальность, безмолвие, Бог, бытие, безупречность,
говоришь, а исчезнешь - никто не будет тебя искать, с огнём по ночам искать
не будет никто, кроме меня, конечно.

говоришь: Гумилёв, акмеизм, безрифменность, рваный размер, расстрел,
говоришь: эволюция, эго, Эдем, эпатаж, неклассический, Ницше,
говоришь, а они не знают, не видят, не слышат тебя, как я умел,
но рисуют, играют, ваяют, пишут...

(с)

он появляется, когда ты совершенно к этому не готова:
дрейфуешь по жизни в блаженном своём "ни-с-кем".
но такие, как он, не бывают бывшими. он непременно приходит снова
за твоими стихами, когда у тебя уже не осталось тем,
тебе хорошо и нет нужды скармливать тонны бумаги карандашу,
когда ты забыла, как полыхало рифмами то давнишнее лето.
и ты говоришь ему: нет, дорогой мой. больше я не пишу.
а получается это.

(с)

Любовь забирает всё. А пока ты смеёшься; я застенчив, тих
и не знаю, что надо сильнее обнять, не позволить тебе уйти.
Боже, яви мне обратный путь... Или хотя бы, что нет пути.

Это не звон посуды - так раздаётся твоё отсутствие в тишине.
За окном тихо падает снег. Тихо падает снег. Падает снег.
Снег ложится на провода. В одеяло кутаешься тесней.

И течёт в проводах ток, зажигая огни. Город в объятьях снов.
Странный двоичный код: любовь - и один, и ноль, и один, и ноль,
Словно расплывчатый след огней в туманную зимнюю ночь.

Здесь теперь всегда темнота. Из-под прикрытых век темнота,
выводящая чёрной краской на белизне рук, как на холстах:
"Любовь забирает всё". Ты забрала всё. Забрала и себе оставь.

(с)

Мониторы нам в темноте освещают лица,
до пяти утра не смыкаем бессонных век.
Ведь пока мы с тобой говорим - начинает виться
между нами нежный, желающий жить побег.

Роза, плющ ядовитый - пока ещё не известно.
В тонких листьях рисунки прожилок на свет видны.
...Скажет мне пожилой агроном, что его полезно
поливать только кровью. Своей. И ничем иным.

Может, этот вьюнок во сне обовьёт мне шею.
Я и правда не знаю, куда приведёт строка.
Но пока - страшнее, пока мне ещё страшнее,
что он может замёрзнуть
от первого сквозняка.

(с)

Ещё твоё дыхание зиме
несоразмерно. Город монохромен.
Его качает музыка извне
и стылый ветер треплет по плечу.

А в вышине витает надо мной
один твой голос, дыма невесомей,
и я его, как шарик надувной,
веду за нитку и не отпущу.

У декабря касательно меня
сомнений нет, но ты - другое дело.
Когда бы нас местами поменять,
когда бы мне внутри такую тишь.

Но у воздушных шариков душа
всегда настолько видимее тела,
что я гляжу, почти что не дыша.
А отворю ладонь - и улетишь...

(с)

Mari_B,
costa_les,

Лебединая ревность, мой княже, поселилась в моей голове.
Обо мне всё, что надо, расскажет сумма циферок на рукаве:
То, как шла сверху донизу юзом, свои страхи кормила с руки,
Открывала замёрзшие шлюзы, глупой рыбой глотала крючки.

Причащалась тобой понемногу, на полвыдоха, год через два.
Собирайся спокойно в дорогу, сплюнь застрявшие в горле слова,
Встань спиной к опустевшему залу. Жест, улыбка и шрам через бровь —
Я их все на себя нанизала, вдоль разлуки себя распоров.
Небо полнится цветом коралла. Знаешь, если любовь есть война,
Я, конечно, давно проиграла.

Небо полнится цветом вина.

(с)

Ты давно не куришь, но выдыхаешь дым, горьковатую взвесь, ментоловую цикуту, сигареты идут отчаянно молодым, прожигающим пачками временную валюту. Ты давно не пишешь в блокнотике налету, но печатаешь так, что над ухом свистят пробелы, разучившийся разговаривать какаду, ты грустишь оттого, что не можешь сказать по делу, всё вокруг да около - здравствуй, старик Эзоп, что, оглох, проверяя временем силу слова? У Пегаса твоими баснями полон зоб, тяжело ему воспарить в золотых оковах.

Отсыревшие спички - классика, прошлый век, до скончания дней поселившийся в лёгких образ. Толерантность памяти - это вчерашний снег, прошлогодний дождь и, наверное, это возраст. Говорят, всё пройдёт - абстиненция, холод, пост. Если выдержишь, станешь чище душой и телом. Только ты не умеешь надежду тянуть за хвост и молчишь про любовь и веру остервенело... Ну и дальше по смыслу, невнятно и на бегу, про неровности ритма, особенности зимовья...

Тишина воспалённые буквы срывает с губ, ты не куришь, и это вредит твоему здоровью.

(с)

Едва земли касаешься... Едва ли.
Приходит снег. И нет ни одного,
Кто научился помнить, как назвали,
И забывать нечаянно - кого.

Приходит снег. И снег приходит снова,
Улавливая зреньем боковым
Циничную уместность неживого
Во всём, что представляется живым.

Приходит снег, и путаются мысли.
В непроходимо ясной тишине.
Такой невыносимой, будто мы с ней
Уже не помещаемся во мне.

А если и подумаешь о ком-то,
Приходит снег... Послушай, посмотри! -
Живому не хватает горизонта...
И слишком тесно мертвому внутри.

(с)

нет у судьбы ни путей, ни крыльев,
те, кто когда-то тебя любили,
стали бесцветными и сухими,
сброшенная листва,

ты же всё дышишь и жжёшь экраны,
чтобы проснуться не слишком рано,
чтобы успеть затянуться ранам,
тихими стать словам,

чувствуешь, как этот кнут слабеет,
руки становятся цепче, злее,
вера усиленнее, добрее
в собственную скрижаль,

словно теперь ты шатёр в пустыне:
ноги печёт, но внутри отныне
всё, что горело - тихонько стынет,
плавясь в тугую сталь.

знать бы тогда, что удастся выжить,
был бы ты столь обозлён и выжжен?
стал бы так яростно ненавидеть
чёрствые небеса?

шляться по барам и подворотням
тридцать три года как беспилотник,
чтобы понять: ты и бог, и плотник,
всё можешь сам,
ты всё можешь сам.

(с)

Постороннему В запретили входить в этот дом,
Постороннему В не мешало бы выйти сначала,
Он согласен, конечно. Он выйдет, хотя и с трудом,
Не возьмёт ничего. Только кол и немного мочала.

И когда он вернётся, скажу ему: здравствуйте, В!
Это Вы! Неужели? И, может быть, я. Неужели?
И вильну я хвостом, незаметно скрываясь в траве.
Если честно, мой В, вы до ужаса мне надоели!

Приходите потом, и потом приходите потом,
Хоть трава не расти, хоть капуста расти в огороде.
Постороннему В запретили входить в этот дом,
И поэтому он никогда никуда не выходит.

(с)

Дорог вдох и он же – выход в город.
Всё – вопрос обратной стороны.
Снег неслышно сыплется за ворот,
Эти дни мне бережно важны.
Это – снова с нулевой отметки,
С первых и отчаянных шагов,
Привыкая к линиям разметки,
Ветру, смыслу, силе голосов.
Это – я не знаю, что случится.
Что там, сквозь туманы? Впереди?
Но так сильно верю в небылицы,
И так жарко-сказочно в груди.
Город есть любовь. Москва. Декабрь.
Выход в город – здесь. Не пропусти.
Улицы, пойдя тончайшей рябью,
Сводят нас на избранном пути.
Так и будет – коротко ли, быстро.
Видишь? Здесь, у городских ворот,
Я вступаю с нижнего регистра
Слыша Do – как Dominus. Господь.

(с)

Чертишь круг - и его обязательно разорвут.
Вырываешься сам из чьего-то чужого круга.

Мы живём, как земные хоть раз на земле живут: друг о друге, но обязательно друг без друга.
В стенах города, в сцепке бетона и кирпича, в одиночестве писем, туманными вечерами
Мы умеем терпеть, как пронзительно в нас молчат все такие, которых мы сами не выбирали.
Подыши за двоих, и да будет тебе светло. Не желающий счастья любимым - с собой лукавил.

Чтоб тебя обрести, как свободу, не нужен взлом.

Я могу тебя слышать эхом сердечных камер.

(с)

Юной снежной принцессе королева застилает кровать,
Каменные сфинксы ёжатся, потягиваются львы,
Зима — такое время, когда вместо жить приходится выживать
Даже маленьким обитателям моей большой головы,

Они начинают буквы хватать и их не на место класть,
Задумываться об эмиграции, собирать запасы рома и коньяка,
И, как обычно, смотрят в окна, выглядывают из глаз,
Беспокоятся, а снаружи ночь и сплошные снежные облака,

Что же будет мёдом, если снежинки — пчелиный рой,
Складываешь "вечность" — получается только "часть",
Девочка просыпается в середине зимы, говорит: "Мой папа король?",
Мама отвечает: "Король, но знать бы, где он сейчас",

Здесь он, где буквы не похожи на зверя, а он сам не похож на ловца,
Стоит посреди зимнего мегаполиса — без шапки, без особых примет.

Герда, не отвечай, пока не дослушаешь музыку до конца,
Неважно уже, победного или нет.

(с)

Всё, что есть у нас - ломкий звук да короткий миг,
цифры номера, отпечатанные на пальцах.

Только час на любовь, чтоб услышать себя самих, стать людьми, а не эхом пустых телефонных станций.
Всё, что есть у нас, кроется так глубоко на дне, что невидимо миру, сомкнувшему нас снаружи.

Тихий смех, сеть помех, пропадающий абонент.

И часы ожидания голоса, что так нужен.

(с)

Столько всего вокруг,
столько всего во мне.

Нежности не берут те, кто других важней.
Нежности не хотят - отдёргивают ладонь.
Всего-то один пустяк - не оставляй следов.
Не оставляй ключей, времени, цепких слов.
Снова иди ничей, ничьим не родясь теплом.
Ничьих не касаясь рук. Ни в чьём не сбываясь дне.

Столько других вокруг.
А нужного рядом - нет.

(с)

Аккуратно пожать плечами: а был ли мальчик?
Если не было, то зачем же беречь его?
Я скажу не тебе: ничего не будет как раньше,
А тебе скажу: раньше не было ничего.
Но когда так летит магистраль от нельзя до можно, –
Соскользну в туман по невидимой полосе.
Объяснимая недоверчивая осторожность –
Недоверие к голоду выбирающего десерт.
Мне – лететь по следам созвездий, бежать по следам ручьёв,
Чем больше сердце – тем больше оно ничьё.

(с)

Помню, как я тайком срезал прядку твоих волос,
Паутинку легчайшую, нежную нёс в ладонях,
Как в стакан опустил, всыпал пепел от папирос,
И кагора добавил - казался стакан бездонным
(Это твой поцелуй, это вечность - глаза в глаза).
Я, зажмурившись, пил. За окном началась гроза.

Сон и явь расплелись парой светлых небрежных кос -
Ты во мне проросла, ты опутала дни и ночи.
Я лишь кокон теперь, я сосуд для метаморфоз.
Изнутри что-то трётся так, будто трава щекочет.
И когда ты захочешь выйти, шепнёшь: "Теперь" -
Мне останется только лезвием сделать дверь.

(с)

согретый твоим дыханьем табачный дым,
со вкусом твоих прохладных и тонких губ.

я буду смотреть, и ты станешь таким простым, настолько со мной, что больше нас не солгут.
смеяться вполголоса, не нарушая ночь, в которой всё звонко - так воздух осенний чист.
потом замолчать, замереть и смотреть в окно - и, кажется, слышать, как сердце твоё стучит.

танцующий дым, кольцам пепельным по рукам позволивший виться, ныряя под рукава.
я буду молчать. наклоняясь к твоим вискам, по очереди их касаться и целовать.

ссыпавшийся пепел, скрип пола и тихий треск твоей сигареты, твой выдох - и дым кружит...

и я буду просто молчать с тобой и смотреть,
как в пепельном танце моя происходит жизнь.

(с)

А я пыталась придумать имя,
назвать все запахи, каждый звук -
для нас, холодных, как будто иней, для нас, которые наяву
молчат о том, что скучают громко, живут по сердцу и по звонку.
Для поцелуев, татуировкой запечатлённых вдоль тёплых скул.

А я всё верила, мы - живые: тепло дыхания, близость душ.
Но едкий дым сигаретный выел тебя из легких, и я не жду,
что я останусь в тебе хоть чем-то. Так точен был твой отсёкший взмах.

Два обессловленных абонента,
сходящих от немоты с ума.

(с)

Привычка видеть тебя подобна привычке верить твоим словам. Ты проявляешься так подробно, что можно даже не рисовать. Мы состоим из звонков и писем, людьми надёжно окружены. И каждый дерзок и независим от огнестрельных и ножевых. Живём деталями и штрихами, как будто время не смотрит вслед. Я так умею тебя стихами, что разрешается не взрослеть, смеяться громче, у самых кромок стоять на цыпочках – высота! Моих колец и татуировок, не прикоснувшись, не сосчитать. И наша осень – мороз по коже, такая резкость и глубина. Мы так отчаянно не похожи, что бьётся символом каждый знак. Тебя почувствовать, петься, длиться – теплом в мерцающей глубине…

Когда я переверну страницу, не останавливайся во мне.

(с)

Он насовсем свободен, совсем открыт -
толку-то, всё равно никуда не деться.
Крыша, пропажа, стража. Он говорит:
думай о моём сердце.
Даже не дом - то, что казалось им,
вращается вокруг солнца.
Кожа, поклажа, кража. Мы говорим:
прощается, продаётся.
Даже не дом - дом-то неуязвим.
Не улетает бабочка-раскладушка.
Даже не дом - то, что случилось с ним.
Стыд. Дым. Всё, что уже не нужно.
Надо было раньше меня ловить.
Ты из наших, да я уже не из наших.
Надо было больше меня любить.
Всю эту простуду, посуду, сажу.
Он бессмертный. Невидим, неуловим
на уголке вне старости возле детства -
думай о нём так, чтобы вместе с ним
думать о моём сердце.
Думай о нём, пока оно здесь живёт,
думай о нём, пока оно не шагнёт,
пока оно не проснётся.
...мог бы уже взлететь, а чего-то ждёт
в растворе двери, в вечернем дозоре солнца.

(с)

Oxeniya,

Приходила девочка, говорила слова,
просыпАла их, словно просо в медную миску...
Приходила девочка, русая голова.
Опускалось солнышко, низко-низко:

за твои подсолнухи, маков цвет,
за люпины, кисельного цвета мальвы...
Нашивала маленькая занавеси из бед,
и звенели бусинки: ветер играл на арфе.

Приходила девочка, нанизывала стекло:
то ли камешек, то ли — красносмородка...
Истекало сердце, и солнце в тарель текло;
обескровленное, кротко-кротко.

Приходила девочка, говорила слова:
ничего не помни, а просто —
лови и слушай!

в речке вымокнет буйная голова
солнце высушит
выберешься на сушу

(с)

Уезжать из огромного города, делать вдох -
просто выскользнуть из его слишком цепких пальцев.

Отключать телефоны и не оставлять следов. Просто выйти, чтоб освободиться и надышаться.
Всё упрямо не так, собирается пустота, словно капли в ладони, холодные, дождевые.
Мы так живы друг в друге, но каждый из нас устал, что миры между нами не делают нас живыми.

Вот бы осень и лес, мшистый запах в шершавой мгле,
звёзды, падая, гаснут во тьме догоревшей спичкой.
Всё бы бросить, уехать, на грудь тебе молча лечь.
Знать, что этого времени больше никто не вычтет.

Осень красит листву в кисло-ягодный красный сок. Я пытаюсь дойти вдоль по осени до вокзала,
чтобы ехать к тебе и твоё целовать лицо. Чтобы просто общаться улыбками и глазами.
Уезжать из огромного города, быть собой, а не кем-то, чей мир на любовь усечён и сужен.
Нам так сложно сбываться внутри, принимая боль, что мы так же не можем сбываться с тобой снаружи.

Помолчим это всё. Только руки мои держи. Мир - страницы, я - лист, сухо вложенный между ними.

Я уеду из города, чтоб начиналась жизнь
там, где ты наконец-то шагнёшь ко мне и обнимешь.

(с)

rozaklara,

...

Где-то всё - для нас.
Где-то море - вон там, вдали.
Где-то синие волны солёные
солнце гасят.
Я иду одна.
Не пытаюсь вернуть отлив.
И ты тоже, пожалуйста,
не пытайся.

(с)

а я никогда не знала, что мне поделать с этим
таким глубоким и тёмным, таким могучим и бурным
море моё встречает меня на рассвете
единственным дублем
нашим последним совместным дублем
и море моё проводит меня на закате
плеском воды мне пожелает счастья
догонит волной, намочит подол у платья
дескать, прощай
никогда больше не возвращайся
и я понимаю, что это солёное небо
эти тёплые капли и мягкий воздух
прощальный подарок, с которым стоило мне бы
уйти
пока не поздно
пока что ещё не поздно

(с)

multiblogger,

Вернулся ты, когда уже навзрыд
Я перестала плакать вечерами.
Когда мирок мой, немудрёный быт
Стал мне дороже чувства между нами.
Не то, чтоб память изменяет мне,
Не то, чтоб сердце перестало биться -
Свою тоску скрывая в глубине,
Всю боль мою я прячу за ресницы
От глаз твоих. Не лги, не соблазняй
Виденьями прекрасного былого.
Как оказалось, рисовали рай
Мы красками нестойкими, и снова
Сюжет переписать нам не дано -
Тех красок, мой герой, не существует.
В любовном кубке скисшее вино.
Иди домой...
В дверях так сильно дует...


*Сатори - просветление, переживается человеком как второе рождение.

(с)

Злая_Юность,

Как достать тебя, такого глубоководного, донного, золотоглазого? Что делать с кессонной болезнью, рыбами, плывущими сквозь лучи? Мы были подводными лодками, якорями и водолазами, но не смогли друг друга заполучить. Как рассказать тебе, что я задыхаюсь от свободы, от безысходности, от давления в тысячу чёртовых атмосфер? Солёное море где-то в сердечной полости, и острые лопасти разрезают волны – каждому по строфе.

Как не дать нам стать океаном...
...спиралью раковины...
...бесконечным шёпотом...
...искажением...

Как выйти на берег, в песке замедляя шаг?

Если я никогда не вынырну, заканчивай погружение.

И... дай мне ещё минуточку подышать.

(с)

Так не выйдет ни в эту осень, ни в этой жизни -
ни один из нас не способен себя терять.

Немота подступает к горлу - рискни, скажись ей. С каждым новым ушедшим ты просто отрежешь прядь,
одиночка и мастер, влюбленный в себя художник, по лекалам своим сочиняющий галатей.
Каждый новый под инструментом твоим не дожил до простого и человеческого. Пустей,
не прирученный, не отдавшийся и надменный. Несвободу от прочих расценивавший, как сплин.

Захотевших тебя эта осень убьёт мгновенно, нутряно, выжигая последний клочок земли
под ногами - поскольку ты любишь в других себя же. Потому что тобою взятый настолько нем,
что забыт, отработанный, только затем и важен, чтоб тебе любоваться игрою своих теней.

Мы не можем терять себя, смертники и скитальцы. Нас так много другим, заменивших им кислород.
Весь их мир - в наших тонких, восторженно-нервных пальцах, даже если мы жаждем, чтоб стало наоборот.
Ничего не меняется: осень на осень ляжет, как зарубки на камне, как кольца в шершавый ствол.
Без вины виноваты, мы живы сердечной кражей,
не заметив, что мы не крадём у них ничего.

(с)

Когда из памяти я лишнее сотру –
И письма лет, и все записки нежных вёсен –
Прими как дар мою молочную сестру,
Мою бесправную и праведную Осень...

И будь ей братом. Не скажу – поводырём.
Вы оба с нею как потерянные дети...
Но будет легче и светлее вам вдвоём
На этом странном, потерявшем имя свете.

Я передам её как миф – из уст в уста...
Вдохну в тебя с прощальным лёгким поцелуем
Всю безнадёжность облетевшего листа
И весь покой, что естеством не наказуем.

Я передам тебе умение читать
Всю эту клинопись исчезнувшую птичью,
Которой вписаны в небесную тетрадь
Пути к иному, изначальному обличью...

А если что-то в небесах не разберёшь
Или напуган будешь яростной зимою,
Взгляни в глаза безмолвной спутнице – там дождь...
И чувство главное, знакомое... Седьмое.

(с)

Feelloveever,

Это было не здесь, а в каких-то иных краях,
под оранжевым небом заоблачной красоты.
Там однажды слова стали крепкими, как коньяк.
А минуту спустя стали хрупкими, как цветы.

А ещё через час, совершенно утратив вес,
разлетелись по воздуху блёстками и пыльцой.
И была абрикосовой мякоть чужих небес,
и звенело пространство от голоса с хрипотцой.

Если б кто-нибудь понял язык, разобрал акцент,
разделил бы на веточки вереск, на нити шёлк,
и наполнил бы смыслом имевшее звук и цвет,
это было б не так упоительно хорошо.

Смысл, возможно, когда-то и был, но теперь размыт;
мы так мало приносим с собой из пространства снов -
только небо оттенков шафрана и куркумы,
только нежность изменчивых, неуловимых слов.

(с)