Упаси вас Боже попасть на операцию в последнюю смену пятницы ко второй бригаде анестезиологов в травматологии института Вредена. Именно это со мной и случилось, други.
Я расскажу вам свою историю. О том, что чувствует человек, которому делают операцию без наркоза. Но давайте всё по порядку.
Второе июня, прекрасный, солнечный день начинающегося лета. Хорошее настроение, много планов. Но сперва нужно совершить скучные утренние подвиги. Я собираюсь вынести раздельный мусор, сбегать в Пятёрочку, а потом смотаться в поликлинику, чтобы взять справку для санатория в Симферополь. Говорю коту Смурфику: «Я скоро вернусь», — и отправляюсь на помойку. Ну надо же! Контейнеры для раздельного мусора исчезли. Их кто-то убрал.
Вместо того чтобы бросить всё в общий бак, я, как добропорядочный гражданин, отправляюсь к дальней помойке. А там выбоина на выбоине. Носок попадает в рытвину у самой детской площадки. И бац, я на земле. Коленки в ссадинах. Перелом левого предплечья. Скорая забирает меня в институт Вредена. Бедный Смурфик, мама не скоро вернётся домой.
Наверное, уместно с этого момента начать сравнивать институт Вредена с Елизаветинской больницей. Поскольку семь лет назад у меня уже был аналогичный перелом — только не левого предплечья, а правого. Вы знаете, институт Вредена все хвалят. Это флагман российской травматологии и ортопедии, учреждение мирового уровня. Елизаветинку же все ругают. И как только её не обзывают: и «третий истребительный», и «последний причал», и «мясокомбинат». Но меня она не напугала и ужасной не показалась, наоборот. Правда, кормили на редкость отвратительно, и могу вас заверить, что человек я весьма непривередливый.
Первое впечатление о Вредене было вполне положительным. В приёмном покое находились несколько врачей, администратор, сёстры. Пациентов почти не было. Елизаветинка же запомнилась тем, что там негде было яблоку упасть: люди стояли, сидели, лежали впритирку друг к другу. При всём при том, механизм работал слаженно, и в приёмном покое я провела примерно столько же времени, сколько во Вредене. Врачи в обоих приёмных покоях, ничего не скажу, работали на совесть.
С палатой мне повезло: просторная, свободная, явно не для больных, а бывшая столовая, одна из дверей её вела на кухню, а добрая часть была занята под кладовку. К утру палата почти заполнилась. Одну кровать заняла женщина со сломанным плечом — она поскользнулась дома на мокром полу, потянувшись за телефоном. Будьте осторожны, не повторяйте её «подвиг». Две другие кровати заняли девушка со сломанной рукой (в её поведении были заметны особенности развития) и её мать. Скажу заранее: с соседками мне повезло. Все друг дружку выручали до самой выписки.
Персонал на отделении был доброжелательным, даже очень, и мне хотелось бы выразить благодарность местным медсёстрам и санитаркам. Правда, в семье не без урода, и у нашей палаты возник конфликт с одной из буфетчиц. Это была дама вздорная, вела себя по-хамски, включала радио на полную громкость, которое из-за фанерной перегородки сильно нам мешало. Для нашей девочки с особенностями был важен режим тишины — она пила успокаивающее лекарство и должна была спать дольше остальных.
Однажды буфетчица, когда её попросили убавить звук, устроила скандал, во время которого оскорбила всех в палате, а девочку довела до неутешных слёз и причитаний, так что ей несколько раз вызывали врача, а вечером и вовсе пришлось отвести в изолятор, потому что иначе она никому не дала бы заснуть. Впрочем, буфетчица была не единственным испытанием...
Не буду вас томить долгими описаниями больничных будней. Но не могу не упомянуть особенности быта, на которые не обратить внимание было невозможно. Кроме нашей, все палаты были крохотными душегубками, куда было втиснуто по четыре-пять кроватей. Дни стояли жаркие, дышать там было нечем. В некоторых палатах даже не открывались окна: кто-то боялся свозняков, а где-то их просто заклинило. Неустроенность быта поражала. Как-то ночью я увидела, как санитарка открыла двери палат и стала развешивать на них сушиться выстиранные одеяла.
Были у нас и другие «радости». Например, сантехника. Местные туалеты больше всего поразили моё воображение. Вы представляете: на всё отделение из пятидесяти человек имелось только два унитаза. Один мужской и один женский. Очереди к ним порой стояли даже в четыре часа ночи. Люди с переломами рук и ног, для которых снять и обратно натянуть штаны, сесть и встать — та ещё проблема. А значит, времени на то, чтобы сходить в туалет, им требуется гораздо больше, чем обычному человеку. Мало того, унитазы стояли на возвышениях — своего рода постаментах, но очень узких, на которые можно было опереться только внутренней частью стопы и приходилось балансировать, рискуя упасть. А ещё поражала воображение раковина, её соорудил какой-то местный умелец-слесарь. Струя воды била в самый её край, разбрызгивая воду прямо на того, кто хотел вымыть руки. В этом смысле Елизаветинка с её просторными палатами, стены которых были окрашены жизнерадостной бирюзовой краской, с туалетами в каждой палате и современной сантехникой выигрывала с разгромным счётом.
В первый же день ко мне зашёл мой доктор — молодой, улыбчивый и симпатичный хирург. Он похвалил меня, сказав, что перелом оскольчатый, сделан от души и со знанием дела. Операция предстояла серьёзная. Я его уговаривала прооперировать меня в четверг, чтобы вернуться поскорее к котику Смурфику, он сказал, что постарается, но не обещает. К сожалению, в четверг не получилось, операцию перенесли на роковую для меня пятницу — 5 июня. Именно пятницей мой доктор объяснил впоследствии случившееся с анестезиологами: операция была поздняя, последняя в тот день, а они торопились домой. Может быть, так и есть, хотя мне кажется, что причины другие.
Накануне в палату приходил анестезиолог — мужчина, серьёзный и деловитый. Не скажу, что он мне понравился, но чувства недоверия не вызвал. Поэтому, когда вместо него я увидела двух неприятных женщин, меня это напрягло. Вели они себя дерзко и даже по-хамски. Говорили обо мне в третьем лице, как об отсутствующей, — «она», «ей», — и ни разу не сказали «пациентка» или хотя бы «женщина». Старшая, мордатая, долго искала место, куда сделать укол, а потом грубым голосом заявила, что у меня нет шеи. Шея у меня есть, не такая длинная, как у жирафа или хотя бы у гуся, но никто до сих пор не жаловался. Я им это озвучила, а мордатая в ответ прокомментировала: «Вот если с вас спустить шкуру, то анатомически там будет шея, а так её нет». Они стали меня спрашивать, ощущаю ли я тяжесть в плече. Я ничего такого не чувствовала, так им и ответила. Они спросили ещё несколько раз, раздражённо и требовательно. Попутно вкололи мне что-то седативное, отчего комната понеслась у меня перед глазами, словно карусель. Мне было трудно сосредоточиться, но так или иначе, я по-прежнему не ощущала ни тяжести, ни онемения, если только немного в скуле и щеке, о чём им и сообщила. Они стали говорить, что им сегодня не везёт, у них целый день ненормальные.
Я подумала о нашей девочке с особенностями и спросила, не её ли они имели в виду. Они ответили, что да. Мне стало жаль девочку, потому что адекватно ответить таким грубым женщинам она не смогла бы — девочка у нас безответная, и они могли обижать её сколько вздумается. Как бы то ни было, и я хамством на хамство не отвечала, потому что человек терпеливый и воспитанный. Я хорошо помню, что так ни разу и не подтвердила, что плечо заморозилось, ибо этого не было. Когда седативы довели меня до полубессознательного состояния, я продолжала повторять, что онемения не чувствую.
А затем пришёл мой доктор, и началась операция. У меня не было никаких болевых ощущений, пока он резал кожу и мышцы, но когда дело дошло до костей, руку свело мучительной болью — мучительной, как в момент самого перелома. Анестезиологи вкололи такую мощную порцию седативов, что я скорчилась внутри себя в этой боли, как в коконе, мучилась, но у меня даже мысли не возникало, что можно что-то сказать врачу. Я находилась внизу, в аду. Лишь в самые невыносимые моменты я вырывалась сознанием наверх, словно утопающий, чтобы сказать, что больше не могу терпеть.
Однажды, когда боль в очередной раз усилилась и я вынырнула наверх, чтобы простонать: «Не могу больше», — я услышала, как мой доктор произнёс: «Я могу прямо сейчас прекратить операцию». В тот момент я испугалась. Сознание моё было настолько спутанным, что мне показалось: вот сейчас, с этой жуткой болью, не закончив операцию, меня и вправду могут снять с операционного стола и вообще выписать. Поэтому я, надеясь, что осталось немного, вымучила из себя: «Нет, нет, продолжайте».
Когда на следующий день мы обсуждали это с соседками по палате, они предположили, что это был чёрный врачебный юмор. И только впоследствии, перед самой выпиской, когда я уже начала приходить в себя, поняла, что хирург и вправду хотел прекратить операцию. Мы с ним это обсудили, и он подтвердил мою догадку. А про этих тёток сказал, что никто ничего с ними поделать не может, они сами по себе и никого не слушают. Медсёстры же мне сообщили, что мой случай не первый у этой бригады – до меня они издевались таким же образом как минимум над одним человеком.
Операция закончилась. Мордатая тётка маячила сбоку и требовала, чтобы я улыбнулась. Я была в состоянии шока, мне было не до неё, но я понимала, что эти двое снова обсуждают меня между собой: «Почему она такая синяя, у неё что – инсульт»? Минут пятнадцать им не нравилась моя улыбка, потом они решили, что она кривая, потому что я без зубов, и по этому поводу тоже немного поиздевались, конечно, хотя на операцию полагается снимать вставную челюсть. Попробовали бы сами счастливо улыбнуться после операции на костях практически без анестезии. Своими разговорами об инсульте они меня немало напугали. Но, к счастью, хотя бы с этим обошлось. Правда, не обошлось с другим.
В те дни мне казалось, что я притягиваю неприятности как магнит. Череду бед, преследовавших меня во Вредене, я расценивала как катастрофу. Одна беда за другой. Но, справедливости ради, должна отметить: больница всё-таки неплохая, другим людям там хорошо помогли. Со мной же творился косяк на косяке. При этом все были добры ко мне, шли навстречу, даже когда это шло вразрез с правилами. Но вот что поделаешь — свалилась жуткая невезуха. Не повезло – так не повезло.
Правда, нельзя сказать, что счастье изменило мне во всём. Каждый день меня кто-то навещал, чаще всего моя подруга Юля. И Смурфика взяли под присмотр двое друзей. На отделении хорошо кормили, а когда пришло время освободить палату, я договорилась, чтобы меня поместили в проветриваемом коридоре, а не в маленькой душегубке, где нечем дышать. Медсёстры очень по этому поводу переживали, у них так было не положено, моя кровать, огороженная ширмой и тумбочкой, нарушала фэншуй, и им хотелось разместить меня, как им казалось, по-человечески.
Тем не менее, неприятности после анестезиологов не закончились. Через пару дней после операции меня отправили на рентген, а там заставили принять столь неудобную позу, что её иначе чем раскоряченной не назовёшь. Рука не сгибалась, а её заставили вывернуть так, что у меня слёзы встали в глазах. Было невероятно неудобно и больно. То ли в результате этой процедуры, то ли при поступлении недосмотрели на первом снимке, но оказалось, что у меня вдобавок к перелому вывих локтя.
На 9 июня назначили повторную операцию. Я наотрез отказалась иметь дело со второй бригадой. Доктор заверил, что анестезиологи будут совсем другие.
И впрямь, в этот раз наркоз проводила прекрасная пожилая дама, которой её напарница рассказала о случившемся со мной на первой операции. Пожилая дама меня очень жалела, разговаривала ласково и заботливо.
Излишне говорить, что в этот раз наркоз был такой, какой нужно: я ничего не чувствовала, спокойно спала во время операции, и да, моя шея никому не мешала. Когда я проснулась, мне сказали, что в локоть вставили три спицы.
Всё было бы хорошо, но руку стиснул гипс. С каждой минутой мне казалось, что он всё больше сдавливает мышцы. Пошевелиться было невозможно – предплечье словно зажали в тиски. Доктор подошёл к моей кровати, и я взмолилась — ослабьте гипс. Он надрезал бинты, но легче почти не стало. Ночью я не спала, замирала в неестественной позе, в которой было легче всего переносить боль.
Утром, когда сняли гипс для перевязки, оказалось, что часть руки превратилась в сплошной синяк. Конечно же, гипс ослабили, и стало полегче, но и на этом мои беды не закончились. Кисть руки потеряла чувствительность, онемела, а большой палец и вовсе перестал разгибаться.
Разумеется, меня мучил вопрос, за что мне Бог послал такие испытания. Ну, или с какой целью. Какой страшный грех я совершила, за что со мной всё это приключилось. В общем, этот вопрос до сих пор не даёт мне покоя. Может быть, когда-нибудь я это узнаю.
При выписке, до кучи, я ухитрилась повредить вену, сорвав нечаянно катетер. Кровь удалось остановить не сразу, но всё-таки обошлось.
Дома меня встречал соскучившийся Смурфик, который целых полчаса жаловался, как ему было плохо без меня. Когда я прилегла, он примостился сбоку, положив мне на ногу свои лапки, чтобы я опять куда-нибудь не исчезла. Так весь оставшийся день и пролежали рядышком.
На этом мои приключения в больнице закончились, но начались новые — в травме. Там до сих пор разгребают вреденские косяки. Например, проблемы со спицами, из-за которых распух локоть, отчего они ушли целиком под кожу и пришлось их оттуда извлекать доморощенными методами, разумеется, без наркоза. Одна из спиц согнулась под углом градусов в сто двадцать, и врачам пришлось с ней немало помучиться, пока медсестра обмахивала меня ваткой с нашатырём.
Сейчас я уже без спиц и без гипса. Боли гораздо меньше, во всяком случае, я уже могу спать по ночам, но рука не хочет сгибаться и разгибаться, а пальцы — работать. Скоро мне предстоит реабилитация. Обещают, что через полгода будет гораздо лучше, но пока в это с трудом верится. Больше всего я боюсь, что придётся возвращаться во Вредена и делать ещё одну операцию. Вдруг мне опять назначат вторую бригаду, тех самых тёток-анестезиологов?
