Старика Матвея, ночного сторожа, Жуков догнал на мосту. Тот стоял в драной зимней шапке, в затертом полушубке, широко расставив ноги, придерживая локтем ружье, заклеивал папиросу и смотрел исподлобья на подходившего Жукова.
— А, Матвей! — узнал его Жуков, хоть и видел всего два раза. — Что, тоже на охоту?
Матвей, не отвечая, медленно пошел, скося глаза на папиросу, достал из-под полы спички, закурил, дохнул несколько раз и закашлялся. Потом, царапая ногтями полу полушубка, спрятал спички и тогда только сказал:
— Какое на охоту! Сад стерегу ночью. В салаше.
У Жукова от кваса все еще была оскомина во рту. Он сплюнул и тоже закурил.
— Спишь небось всю ночь, — сказал он рассеянно, думая, что зря не уехал давеча, когда была машина, а теперь вот надо идти.
— Как бы не так — спишь! — помолчав, значительно возразил Матвей. — И спал бы, да не дают...
— А что, воруют? — иронически поинтересовался Жуков.
— Ну, воруют! — усмехнулся Матвей и пошел вдруг как-то свободнее, как-то осел и вроде бы отвалился назад, как человек, долго стесняемый, вышедший наконец на простор. На Жукова он не взглянул ни разу, а смотрел все по сторонам, по сумеречным полям. — Воровать не воруют, браток, а приходят.
— Ну? Девки, что ли? — спросил Жуков и засмеялся, вспомнив Любку и что сегодня он ее увидит.
— А эти самые... — невнятно сказал Матвей.
— Вот дед! Тянет резину! — Жуков сплюнул. — Да кто?
— Кабиасы, вот кто, — загадочно выговорил Матвей и покосился впервые на Жукова.
— Ну, повез! — насмешливо сказал Жуков. — Бабке своей расскажи. Какие такие кабиасы?
— А вот такие, — сумрачно ответил Матвей. — Попадешь к им, тогда узнаешь.
— Черти, что ли? — делая серьезное лицо, спросил Жуков.
Матвей опять покосился на него.
— Такие, — неопределенно буркнул он. — Черные. Которые с зеленцой.
Он вынул из кармана два медных патрона и сдул с них махорочный сор.
— Вот, глянь, — сказал он, показывая бумажные пыжи в патронах.
Жуков посмотрел и увидел нацарапанные чернильным карандашом кресты на пыжах.
— Наговоренные! — с удовольствием сказал Матвей, пряча патроны. — Я с ими знаю как!
— А что, пристают? — насмешливо спросил Жуков, но, спохватившись, опять сделал серьезное лицо, чтоб и показать, что верит.
— Не так чтобы дюже, — серьезно ответил Матвей. — К салашу не подходят. А так... выйдут, значит, из теми один за однем, под яблоней соберутся, суршат, брякочуть, махонькие такие, станут так вот рядком... — Матвей опустил глаза на дорогу и повел перед собой рукой. — Станут и песни заиграют.
— Песни? — Жуков не выдержал и прыснул. — Да у тебя не похуже, чем у нас в клубе, — самодеятельность! Какие песни-то?
— А так, разные... Другой раз дюже жалостно. А потом и говорят: «Матвей, а Матвей! Подь сюды! Подь сюды!»
— А ты?
— А я им: «Ах вы, под такую мать!.. Брысь отседа!»
Матвей любовно усмехнулся.
— Ну, тогда они начинают к салашу подбираться, а я сейчас наговоренный патрон заряжу, да кэ-эк ахну!..
— Попадаешь?
— Попадаешь! — презрительно выговорил Матвей. — Нячистую силу рази убьешь? Так, разгоню маленько до утра, до первого петуха...
— Да! — помолчав, сказал Жуков и вздохнул. — Плохо, плохо!
— Кого? — спросил Матвей.
— Плохо у меня дело с атеистической пропагандой поставлено, вот что! — сказал Жуков и поморщился, оглядывая Матвея. — Небось и по деревне брешешь, девок пугаешь? — строго спросил он, вспомнив вдруг, что он заведующий клубом. — Кабиасы! Сам ты кабиас!
Юрий Казаков "Кабиасы". Единственный рассказ этого советского писателя, который я читала. И то только потому, что как-то раз мне про него рассказала тётенька-репетитор по русскому, когда я была в 11 классе.
