В конце весны 1917 г. прапорщик Гумилев покидает Петроград, направляясь в зарубежную командировку. Место службы — Париж, военный комиссариат русских войск во Франции. Начало нового периода жизни ознаменовалось знакомством с Еленой Дюбуше.

 

Еще не раз Вы вспомните меня

И весь мой мир, волнующий и странный,

Нелепый мир из песен и огня,

Но меж других единый, необманный.

 

Он мог стать Вашим тоже, и не стал,

Его Вам было мало или много,

Должно быть, плохо я стихи писал

И Вас неправедно просил у Бога.

 

Но каждый раз Вы склонитесь без сил

И скажете: «Я вспоминать не смею,

Ведь мир иной меня обворожил

Простой и грубой прелестью своею».

                                     1917

 

 

Вдохновение, порожденное чувством неразделенной любви к «девушке с огромными глазами», стало причиной появления лирического цикла, в котором насчитывается более трех десятков стихотворений.

Хотя любовь осталась безответной, в памяти героини живы впечатления о «простой и грубой» притягательности мира поэтической фантазии.

                                              

Вечерский Юлий Михайлович. «Утро».

 

Последним супом накормила

и налила: святое дело.

Дала подушку, бритву, мыло,

до кучи – душу не без тела.

 

Не так уж, в общем-то, и много,

но, согласись, на дармовщину...

Еще не ведая, что к Богу

проходит путь через мужчину.

 

                        

 

             

 

Ах, как пылали жирандоли
у Лариных на том балу!
Мы руку предлагали Оле,
а Таня плакала в углу.

Иным — в аптечную мензурку
сердечных капель отмерять.
Нам — в быстротечную мазурку
с танцоркой лучшею нырять.

Бросаясь в каждый омут новый,
поди-ка знай, каков конец:
что за Натальей Гончаровой
дадут в приданое свинец.

Чужое знанье не поможет:
никто из мёртвых не воскрес.
Полна невидимых подножек
дорога через тёмный лес…

И только при свече спокойной,
при табаке и при сверчке
жизнь становилась лёгкой, стройной,
как сосны, как перо в руке.

~ Герман Плисецкий ~      «Мазурка», 1963

 

Иллюстрации Елены Самокиш-Судковской.

Пушкин А.С. «Евгений Онегин». – СПб.: Издание Т-ва Р. Голике и А. Вильборг, 1908.

               

 

Последнее десятилетие ХIХ века подарило миру четырёх поэтов, определивших лицо русской поэзии в XX веке. И с некоторых пор эти поэты существуют в общественном сознании России вместе.

Замечательна последовательность, с которой они вступали в жизнь. Они сделали это один за другим, как будто давая друг другу дорогу и терпеливо дожидаясь своей очереди. Ахматова была старшей — она родилась в 1889 году. За ней последовал в 1890 году Пастернак. После него, в 1891 году, родился Мандельштам. Последней, в 1892 году, пришла в этот мир Цветаева.

 

 

Борис Леонидович Пастернак…

Пастернаком надо переболеть. Не так, как корью или гриппом, не ради иммунитета, а так, как болеют высокой идеей, мучаясь от невозможности до конца постигнуть, сравнивая свои силы и возможности с силами и возможностями того, кто стал открытием, чьими глазами ты вдруг посмотрел на мир и удивился его цельности, яркости, необычности, его высокому трагизму.

 

 

Потом это проходит, как проходит, в конце концов, всякая болезнь, но остается след. Запас поэтической энергии этого поэта так велик, что человек, прочитавший стихи Пастернака, уже не может смотреть на мир так, как он смотрел до него, понимать мир так, как понимал до него.

Но это будет потом, с годами, а в юности – полупустой трамвай, томик из «Библиотеки поэта», шепот, потому что нельзя читать эти стихи молча, нужно обязательно их слышать, чтобы видеть, полная отрешенность от скрежета и стука колес, дребезжания стекол, толчков и тряски. И слезы...

Стихотворение «Февраль» Борис Пастернак писал всю жизнь. Поэт родился 10 февраля 1890 года и, конечно, февраль был для него особым месяцем. Своё самое любимое и, пожалуй, самое знаменитое стихотворение «Февраль» он впервые написал в 1912 году, когда ему было 22 года. Первый куплет родился, как будто его кто-то продиктовал. К остальному тексту он возвращался всю жизнь.

 

 

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Меня б везли туда, где ливень
Сличил чернила с горем слез.

Где, как обугленные груши,
На ветках, — тысячи грачей
Где грусть за грустию обрушит
Февраль в бессонницу очей.

Крики весны водой чернеют,
И город криками изрыт,
Доколе песнь не засинеет
Там над чернилами навзрыд.

 

1912

 

Наиболее существенные правки поэт внёс в стихотворение, когда ему исполнилось 38, а затем 55 лет — кризисные моменты в жизни человека, когда меняется его мировоззрение и происходит переоценка ценностей.

 

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.

 

1928

 

 

В 1945 году поэт включил в сборник «Избранное» новый вариант произведения, однако спустя десятилетие вернулся к прежней его редакции. Таким образом «правильный» с точки зрения самого Пастернака «Февраль» — это стихотворение в редакции 1928 года. Сравнивать его с более ранним вариантом очень интересно: меняется всего несколько слов, но какие разные ощущения от мгновения пойманы юношей и зрелым человеком!

Можно сказать, что это стихотворение — слепок изменчивой жизни, отражающий внутреннюю и внешнюю реальность через впечатления, пойманные «на лету».

 

 

 

 

Тает желтый воск свечи.

Стынет крепкий чай в стакане.

Слышишь, там, в седой ночи

Едут пьяные цыгане.

 

Пушкин, вот Ваш старый плед,

Пушкин, вот Вам чаша с пуншем

Пушкин, Вам за 30 лет,

Вы еще мальчишка, Пушкин.

 

В шумной, пляшущей толпе,

В белом, серпантинном зале,

Молча встала Натали

С удивленными глазами.

 

Встала и белым-бела

Руки разом уронила

Значит, все-таки была.

Значит, все-таки любила.

 

В этой праздничной толпе,

В центре праздничного зала

Словно свечка по тебе

Эта женщина стояла.

 

Друг мой, вот Ваш старый плед.

Пушкин, что Вы в самом деле?

Самый белый в мире снег

Выпал в день твоей дуэли.

 

Тает желтый воск свечи...

Тает желтый воск свечи...

           «Пушкин»

 

Козорезенко Пётр Петрович. Пушкин и Натали.

 

Вздыхает ветер. Штрихует степи

Осенний дождик – он льет три дня...

Седой, нахохленный, мудрый стрепет

Глядит на всадника и коня.

 

А мокрый всадник, коня пришпоря,

Летит наметом по целине.

И вот усадьба, и вот подворье,

И тень, метнувшаяся в окне.

 

Коня – в конюшню, а сам – к бумаге.

Письмо невесте, письмо в Москву:

«Вы зря разгневались, милый ангел,

Я здесь, как узник в тюрьме, живу.

 

Без вас мне тучи весь мир закрыли,

И каждый день безнадежно сер.

Целую кончики ваших крыльев

(Как даме сердца писал Вольтер).

 

А под окном, словно верный витязь,

Стоит на страже крепыш дубок...

Так одиноко! Вы не сердитесь:

Когда бы мог – был у ваших ног!

 

Но путь закрыт госпожой Холерой...

Бешусь, тоскую, схожу с ума.

А небо серо, на сердце серо,

Бред карантина – тюрьма, тюрьма...»

 

Перо гусиное он отбросил,

Припал лицом к холодку стекла...

О, злая Болдинская осень!

Какою доброю ты была.

 

Так много Вечности подарила,

Так много русской земле дала!..

Густеют сумерки, как чернила,

Сгребает листья ветров метла.

 

С благоговеньем смотрю на степи,

Где он на мокром коне скакал.

И снова дождик, и снова стрепет –

Седой, все помнящий аксакал.

                     «Болдинская осень»

 

Пластов Аркадий Александрович. Пушкин в Болдине. 1949

 

День февральский плачет по теплу,

с улицы в уют жилья стучится,

размалёвывая по стеклу

панораму утренней столицы.

 

И в багете тусклого окна,

растекаясь акварельной дымкой,

утопают в пасмурных тонах

полусонные дома Ходынки.

 

Отложу свиданье на потом,

наугад открою томик старый…

Ну, а Он, озябший, под дождём

одиноко мокнет в зимней хмари.

 

Нет, поеду! У метро букет

самый лучший выберу для встречи.

Издали узнаю силуэт:

головы наклон, осанку, плечи.

 

Длинный плащ накинут нараспах,

бусинки дождинок – вдоль опушки.

Капельки в кудрявых волосах…

Я люблю Вас, Александр Пушкин!

                  

Скульптор Александр Опекушин. Памятник А.С. Пушкину в Москве.

                        

 

Саша Бес(t) – автор «выращенный» в Интернете, и там же получивший признание. Его (её) стихи о любви с бешеной скоростью распространяются по сети. Саша Бес(t)  – провокатор и революционер. За еще не большую поэтическую карьеру из-под его (её) пера вышло более трехсот стихотворений, более пятидесяти текстов к песням и музыкальным перформансам. Как только на поэтическом Олимпе замаячило имя автора – никто не мог сказать точно: Саша Бес(t)  – это мужчина или женщина? И только несколько лет назад, когда автор вышел из всемирной паутины и явился народу, тайна открылась: Саша Бес(t) – симпатичная девушка.

Саша Бес(t) пишет проникновенно, трепетно, искренне. Ее поэзия без правил, она не подчиняется законам стихосложения. Ее лирика заставляет посмотреть на обыденные вещи под другим ракурсом. Ее стихи о любви не притворные, они идут от сердца, поэтому и остаются в сердцах читателей.

 

В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка

Он был построен в какой-то там ...надцатый век.

Рядом жила ослепительно-черная Кошка –

Кошка, которую очень любил Человек.

 

Нет, не друзья, Кошка просто его замечала –

Чуточку щурилась, будто смотрела на свет.

Сердце стучало… Ах, как ее сердце мурчало!

Если, при встрече, он тихо шептал ей: «Привет!»

 

Нет, не друзья. Кошка просто ему позволяла

Гладить себя. На колени садилась сама.

В парке однажды она с Человеком гуляла

Он вдруг упал. Ну, а Кошка сошла вдруг с ума.

 

Выла соседка, сирена… Неслась неотложка.

Что же такое творилось у всех в голове?

Кошка молчала. Она не была его Кошкой.

Просто так вышло, что… то был ее Человек.

 

Кошка ждала. Не спала, не пила и не ела.

Кротко ждала, когда в окнах появится свет.

Просто сидела. И даже слегка поседела.

Он ведь вернется и тихо шепнет ей: «Привет!»

 

В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка

Минус семь жизней. И минус еще один век.

Он улыбнулся: «Ты правда ждала меня, Кошка?»

«Кошки не ждут… Глупый, глупый ты мой Человек...»

                                         28.04.08

 

 

P.S. Уважаемые читатели, один не очень знакомый с классикой человек опубликовал это стихотворение в интернете под именем прекрасного поэта Э.Асадова. И понеслось…
Как автор, смею заверить, что Асадов к этому стихотворению никакого отношения не имеет, хотя бы потому, что написано оно было в 2008 году.
Поэтому, пожалуйста, дабы не сотрясать воздух словом «плагиат», для начала найдите достойное подтверждение ссылкой на этот стих с авторством Асадова на сайте любой интернет-библиотеки, либо фото книжного издания, либо даже публикации в достоверных источниках в интернете ранее 28.04.08. Спасибо за понимание.
С теплом, Саша Бес(t).

 

8 февраля 1837 года, на окраине Санкт-Петербурга, в районе Черной речки близ Комендантской дачи, состоялась дуэль на пистолетах между великим русским поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным и поручиком бароном Жоржем де Геккерном (Дантесом). Дуэль была спровоцирована анонимными письмами, в которых намекалось на неверность Натальи Николаевны, жены Пушкина.

Условия дуэли были смертельными и не оставляли шанса уцелеть обоим противникам, они должны были стреляться с расстояния двадцати шагов друг от друга, барьер составлял десять шагов, стрелять разрешалось с любого расстояния на пути к барьеру. Секундантом Пушкина был его лицейский товарищ подполковник К. К. Данзас, а секундантом Дантеса — сотрудник французского посольства виконт д’Аршиак.

Пушкин был смертельно ранен в живот. Ответным выстрелом он ранил Дантеса в правую руку. С места дуэли поэта привезли домой, где он в мучениях прожил два дня. Несмотря на усилия врачей, он скончался 10 февраля 1837 года от перитонита.

 

 

Он был красив, как сто чертей,

Любил животных и детей,

Имел любовниц всех мастей

И был со всеми мил…

Да полно! Так ли уж права

Жестокая молва,

Швырнув в ответ ему слова:

«Он Пушкина убил!..»

 

Он навсегда покинул свет,

И табаком засыпал след,

И даже плащ сменил на плед,

Чтоб мир о нём забыл.

Но где б он ни был тут и там –

При нём стихал ребячий гам,

и дети спрашивали мам:

«Он Пушкина убил?»

 

Как говорится, все течёт,

любая память есть почёт,

и потому на кой нам чёрт

Гадать, каким он был?..

Да нам плевать, каким он был,

Какую музыку любил,

Какого сорта кофий пил…

Он Пушкина убил!

 «Дантес»

 

 

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

 

Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме.

 

Метель лепила на стекле

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

 

На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья.

 

И падали два башмачка

Со стуком на пол.

И воск слезами с ночника

На платье капал.

 

И все терялось в снежной мгле

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

 

На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно.

 

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

 

 

 

 

Цикл «Млечный путь» из сборника «Будем, как Солнце» включает в себя любовную лирику Константина Дмитриевича Бальмонта. Известно, что в его жизни имел место сложный период, когда сердце поэта делили сразу две женщины. Поэтому стихотворения этого времени являются особенно пронзительными и чувственными. Одно из таких произведений – «Поздно», написанное в 1903 году.

 

Было поздно в наших думах.

Пела полночь с дальних башен.

Темный сон домов угрюмых

Был таинственен и страшен.

 

Было тягостно-обидно.

Даль небес была беззвездна.

Было слишком очевидно,

Что любить, любить нам – поздно.

 

Мы не поняли начала

Наших снов и песнопений.

И созвучье отзвучало

Без блаженных исступлений.

 

И на улицах угрюмых

Было скучно и морозно.

Било полночь в наших думах

Было поздно, поздно, поздно.

1903

 

 

Это полное горечи стихотворение-крик неизменно трогает не только того, кто знает, что такое несчастная, обреченная любовь, но и любого другого чуткого читателя.

 

Как всё, как это было:
И в кулисах, и у вокзала
Ты, как будто бы банное мыло,
Устранялась и ускользала.

Перепутаны все мои думы
И замотаны паутиной.
Лезу я, словно нищие в сумы,
За полтиной и за рутиной.

Ох, вы, думушки, ох, мыслишки,
Ох, вы, кумушки и невесты!
Не везло нам с тобой и в наслышках,
Не поверилось – экий бес ты!

Только вербы и льны, только бани,
Только светлые дни или луны…
Есть прибежище твоё, Таня,
Так пропойте ей аллилуйю.

Так пропойтесь ей, злые песни,
Отзвучите ей, все кантаты!
Гимны добрые или вести,
Чаще в голову лезьте для Таты.
1971 год.

 

 

Скороспелого яблока близости

Мы с тобой преломили кусок.

По устам лился яблочный сок.

Потолок в облупившейся извести

Плыл над нами, как небо высок.

 

А наутро небесные простыни

Серый дождь грунтовал, как холсты.

В ситец выцветший куталась ты.

Мы казались чужими и взрослыми,

Устыдившись своей наготы.

  2002

 

 

На меня надвигается
По реке битый лёд.
На реке навигация,
На реке ледоход.

Пароход белый-беленький,
Чёрный дым над трубой.
Мы по палубе бегали,
Целовались с тобой.

Пахнет палуба клевером,
Хорошо, как в лесу.
И бумажка приклеена
У тебя на носу.

Ах, ты палуба, палуба,
Ты меня раскачай.
Ты печаль мою, палуба,
Расколи о причал.
«Палуба»

 

 

 

Вечерние часы перед столом.

Непоправимо белая страница.

Мимоза пахнет Ниццей и теплом.

В луче луны летит большая птица.

 

И, туго косы на ночь заплетая,

Как будто завтра нужны будут косы,

В окно гляжу я, больше не грустя,

На море, на песчаные откосы.

 

Какую власть имеет человек,

Который даже нежности не просит!

Я не могу поднять усталых век,

Когда мое он имя произносит.

 

 лето 1913

 

 

 

Непоправимо белая страница...

Анна Ахматова

 

Пустыня... Замело следы

Кружение песка.

Предсмертный хрип: «Воды, воды...»

И — ни глотка.

 

В степных снегах буран завыл,

Летит со всех сторон.

Предсмертный хрип: «Не стало сил...» —

Пургою заметен.

 

Пустыни зной, метели свист,

И вдруг — жилье во мгле.

Но вот смертельно белый лист

На письменном столе...

 30 ноября 1971

 

 

Накануне своего сорокалетия Бродский написал стихотворение «Я входил вместо дикого зверя в клетку…» (1980), ставшее впоследствии одним из самых популярных его стихов. Сам Иосиф Александрович очень любил это произведение, часто читал его во время публичных выступлений, рассматривал в качестве этапного, ведь в нем он подводил итоги четырех десятков лет жизни – рассуждал о прошлом, выражал отношение к настоящему и будущему.

 

Я входил вместо дикого зверя в клетку,

выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,

жил у моря, играл в рулетку,

обедал черт знает с кем во фраке.

 

С высоты ледника я озирал полмира,

трижды тонул, дважды бывал распорот.

Бросил страну, что меня вскормила.

Из забывших меня можно составить город.

 

Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,

надевал на себя что сызнова входит в моду,

сеял рожь, покрывал черной толью гумна

и не пил только сухую воду.

 

Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,

жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.

Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;

перешел на шепот. Теперь мне сорок.

 

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

 

          1980

 

 

У критиков-современников стихотворение вызвало противоречивые отзывы. Литературовед Валентина Павловна Полухина сравнивала его с «Памятниками», принадлежащими перу Пушкина, Горация, Державина. Писатель Александр Исаевич Солженицын называл произведение «преувеличенно грозным». По его мнению, Бродский слишком мало пробыл под стражей и в ссылке, чтобы настолько сильно драматизировать.

                               

 

Искрится тихо город белый,
Блестят соборные кресты.
К утру заметно посвежело,
И мир какой-то очумелый:
Улыбки, девушки, цветы.

Бреду себе неторопливо,
Как будто не в своём уме,
За солнцем, в сторону залива,
Где разговорчивая ива
В седой застыла бахроме…

А день пройдёт. И ближе к ночи,
Спасибо снегу, февралю,
Какой-нибудь счастливый очень,
Который спать ещё не хочет,
Напишет: «Я тебя люблю!»
 «Ближе к ночи», 2014

 

 

Я думал, что сердце из камня,
Что пусто оно и мертво:
Пусть в сердце огонь языками
Походит — ему ничего.

 

И точно: мне было не больно,
А больно, так разве чуть-чуть.
И все-таки лучше довольно,
Задуй, пока можно задуть...

 

На сердце темно, как в могиле,
Я знал, что пожар я уйму...
Ну, вот... и огонь потушили,
А я умираю в дыму.

               

 

 

Из письма Фаины Георгиевны Раневской:

«Прислала мне стихи Мария Сергеевна Петровых. Вспомнила я ее с невыносимой нежностью. Уже не помню, с кем пришла она, кто привел ее, такую на редкость милую, застенчивую, тихую. Читала мне свои дивные стихи и смущалась. Ахматова называла ее «Мару-синька хорошая», любила ее стихи, считала ее прекрасным поэтом. У Анны Андреевны светлело лицо, когда она говорила о Марии Петровых».

 

Ни ахматовской кротости,
Ни цветаевской ярости -
Поначалу от робости,
А позднее от старости.

 

Не напрасно ли прожито
Столько лет в этой местности?
Кто же все-таки, кто же ты?
Отзовись из безвестности!..

 

О, как сердце отравлено
Немотой многолетнею!
Что же будет оставлено
В ту минуту последнюю?

 

Лишь начало мелодии,
Лишь мотив обещания,
Лишь мученье бесплодия,
Лишь позор обнищания.

 

Лишь тростник заколышется
Тем напевом, чуть начатым...
Пусть кому-то послышится,
Как поет он, как плачет он.

 1967

 

 

Есть картины интересные, есть - красивые, бывают - с двойным дном или, скажем, писаные ради хайпа, а есть просто хорошие. Вот эта - именно такая. 1950-е годы, зима, дети, ощущение светлого будущего...

 

Анатолий Волков. «Снежки». 1957 год.

Галина Иванкина.

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

 

Отмывали серость за полгода,
Окунали в чистые купели,
Полоскали небо в синих водах,
Лили в реки песни и капели.

 

Отжимали мокрые полотна,
Стряхивали брызги-колокольцы...
Растянули на ветру холодном-
Чтобы пахло февралём и солнцем!

 

Юлия Приходько, "Прачки", 2010

 

Мой удел невелик. Полагаю,
мне не слышать медовых речей.
Лучше я заведу попугая,
благо стоит он тридцать рублей.

 

Обучу его разным наукам.
Научу его всяким словам.
На правах человека и друга
из него человека создам.

 

Корабли от Земли улетают.
Но вселенская бездна мертва,
если здесь, на Земле, не хватает
дорогого для нас существа.

 

Друг предаст, а невеста разлюбит,
отойдет торжествующий враг,
и тогда среди ночи разбудит
вдохновенное слово:
                        – Дур-рак!

 

Что ж, сердись, если можешь сердиться,
да грошовой едой попрекай.
Бог ты мой, да ведь это же птица,
одержимая тварь – попугай!

 

Близоруко взгляну и увижу:
это он, заведенный с утра,
подарил мне горячую крышу
и четыре холодных угла.

 

Так кричи над разбуженным бытом,
постигай доброту по складам.
Я тебя, дуралея, не выдам.
Я тебя, дурака, не продам.

"Попугай", 1961

 

 

Свежей и светлой прохладой
Веет в лицо мне февраль.
Новых желаний – не надо,
Прошлого счастья – не жаль.

Нежно-жемчужные дали
Чуть орумянил закат.
Как в саркофаге, печали
В сладком бесстрастии спят.

Нет, не укор, не предвестье –
Эти святые часы!
Тихо пришли в равновесье
Зыбкого сердца весы.

Миг между светом и тенью!
День меж зимой и весной!
Весь подчиняюсь движенью
Песни, плывущей со мной.

          «Февраль», 31 января 1907

 

Отчего так предан пёс
И в любви своей бескраен?
Но в глазах всегда вопрос,
Любит ли его хозяин.

Оттого, что кто-то – сёк,
Оттого, что в прошлом – клетка!
Оттого, что человек
Предавал его нередко.

Я по улицам брожу,
Людям вглядываюсь в лица,
Я теперь за всем слежу,
Чтоб, как пёс, не ошибиться.

 

Клочок земли под синим небом.

Не приторный и чистый воздух.

И на губах, как крошки хлеба,

глаза небес: огни и звезды.

Прижмусь спиной к стене сарая.

Ни звука праздного, ни тени.

Земля — она всегда родная,

чем меньше значишь, тем роднее.

Пусть здесь меня и похоронят,

где я обрел на время радость.

С сырым безмолвьем перегноя

нам вместе проще будет сладить,

чтоб, возвернувшись в эту небыль,

промолвить, раздувая ноздри:

«Клочок земли под синим небом.

Не приторный и чистый воздух».

июль 1993

 

 

В мае 1922 года Цветаева уехала к обретённому вновь после многолетней разлуки, мужу в Берлин. Вскоре Пастернак прочёл изданные в 1921 году "Вёрсты" и написал Цветаевой восторженное письмо.  Марина, сделав небольшую паузу, ответила. Началась переписка. И не просто переписка, а красивый эпистолярный роман...

Здесь всего лишь два стихотворения-посвящения из этого удивительного романа.

 

Борису Пастернаку

 

Рас-стояние: вёрсты, мили…

Нас рас-ставили, рас-садили,

Чтобы тихо себя вели

По двум разным концам земли.

 

Рас-стояние: вёрсты, дали…

Нас расклеили, распаяли,

В две руки развели, распяв,

И не знали, что это — сплав

 

Вдохновений и сухожилий…

Не рассо́рили — рассори́ли,

Расслоили… Стена да ров.

Расселили нас, как орлов –

 

Заговорщиков: вёрсты, дали…

Не расстроили — растеряли.

По трущобам земных широт

Рассовали нас, как сирот.

Который уж, ну который — март?!

Разбили нас — как колоду карт!

24 марта 1925

 

 

 

Марине Цветаевой

 

Ты вправе, вывернув карман,

Сказать: ищите, ройтесь, шарьте.

Мне всё равно, чей сыр туман.

Любая быль - как утро в марте.

 

Деревья в мягких армяках

Стоят в грунту из гумигута,

Хотя ветвям наверняка

Невмоготу среди закута.

 

Роса бросает ветки в дрожь,

Струясь, как шерсть на мериносе.

Роса бежит, тряся, как ёж,

Сухой копной у переносья.

 

Мне всё равно, чей разговор

Ловлю, плывущий ниоткуда.

Любая быль - как вещий двор,

Когда он дымкою окутан.

 

Мне всё равно, какой фасон

Суждён при мне покрою платьев.

Любую быль сметут, как сон,

Поэта в ней законопатив.

 

Клубясь во много рукавов,

Он двинется подобно дыму

Из дыр эпохи роковой

В иной тупик непроходимый.

 

Он вырвется, курясь, из прорв

Судеб, расплющенных в лепеху,

И внуки скажут, как про торф:

Горит такого-то эпоха.

 

 

М. П.

Моцарт в легком опьяненье
Шел домой.
Было дивное волненье,
День шальной.

И глядел веселым оком
На людей
Композитор Моцарт Вольфганг –
Амадей.

Вкруг него был листьев липы
Легкий звон.
"Тара-тара, тили-тили", –
Думал он.

Да! Компания, напитки,
Суета.
Но зато дуэт для скрипки
И альта!

Пусть берут его искусство
Задарма.
Сколько требуется чувства
И ума!

Композитор Моцарт Вольфганг,
Он горазд, –  
Сколько требуется, столько
И отдаст.

Ох, и будет Амадею
Дома влет.
И на целую неделю –
Черный лед.

Ни словечка, ни улыбки.
Немота.
Но зато дуэт для скрипки
И альта.

Да! Расплачиваться надо
На миру
За веселье и отраду
На пиру,

За вино и за ошибки –  
Дочиста...
Но зато дуэт для скрипки
И альта!

      1981

 

 

Стихотворение «Дуэт для скрипки и альта» входит в сборник «Голоса за холмами» и относится к поздней лирике поэта, примерно к 1981 году. По жанру – посвящение В.А. Моцарту.

Стихи предваряют буквы «М.П.», за которыми угадывается поэтесса Мария Петровых. Их дружба началась после войны и продолжалась до смерти поэтессы.

 

Харшак Александр Исаакович. «За что?» 1943

 

С мертвой куколкой мертвый ребенок

на кровать мою ночью садится.

За окном моим белый осколок

норовит оборваться, разбиться.

«Кто ты, мальчик?»

«Я девочка, дядя.

Погляди, я, как куколка, стала...»

«Ах, чего тебе, девочка, надо,

своего, что ли, горя мне мало?»

«Где ты был, когда нас убивали?

Самолеты над нами кружились...»

«Я писал. И печатал в журнале.

Чтобы люди добрей становились...»

Искривляются синие губки,

и летит в меня мертвая кукла.

Просыпаюсь – обидно и жутко.

За окном моим лунно и тускло.

Нет на свете гуманнее ада,

ничего нет банальней и проще.

Есть места, где от детского сада

пять шагов до кладбищенской рощи.

«Так лежи в своей теплой могиле –

без тебя мне находятся судьи...»

Боже мой, а меня не убили

на войне вашей, милые люди?

 декабрь, 1995.

 

 

Поздний период творчества Афанасия Фета неразрывно связан с именем Марии Лазич – девушки, в которую поэт когда-то был влюблен, но разорвал с избранницей отношения ради более выгодного в финансовом отношении брачного союза. Свою ошибку Фет осознал гораздо позже, когда получил от жизни все, к чему стремился. Не было лишь одного – чистой и искренней любви, которую ему довелось испытать однажды в жизни, однако не удалось сохранить. Лишь после смерти поэта из его дневников стало ясно, что все эти годы он по-настоящему любил не свою законную супругу, а Марию Лазич, трагически погибшую после расставания с любимым. И именно этой девушке поэт посвящал все сои стихи, надеясь таким образом не только выплеснуть наружу испытываемые чувства, но и вымолить у любимой прощение.

Одним из таких произведений является стихотворение «Нет, я не изменил. До старости глубокой…», написанное в 1887 году.

 

Нет, я не изменил. До старости глубокой
Я тот же преданный, я раб твоей любви,
И старый яд цепей, отрадный и жестокий,
Еще горит в моей крови.

 

Хоть память и твердит, что между нас могила,
Хоть каждый день бреду томительно к другой, –
Не в силах верить я, чтоб ты меня забыла,
Когда ты здесь, передо мной.

 

Мелькнет ли красота иная на мгновенье,
Мне чудится, вот-вот тебя я узнаю;
И нежности былой я слышу дуновенье,
И, содрогаясь, я пою...

2 февраля 1887

 

 

В нем поэт пытается уверить ту, которая давно покоится в земле, что он по-прежнему является рабом ее любви. «Старый яд цепей, отрадный и жестокий, еще горит в моей крови», – отмечает Фет. Он понимает, что с возлюбленной его разделяют не только года, но и могила. Но образ Марии Лазич настолько ярок, что поэту кажется, будто бы она всегда находится рядом с ним. «Не в силах верить я, что ты меня забыла, когда ты здесь, передо мной», – восклицает поэт.

 

 

Уже в последние годы жизни Фета станет ясно, что он неизлечимо болен и страдает помутнением рассудка. Однако причина его недуга кроется в неразделенной любви. Поэт готов пожертвовать всем своим благосостоянием, чтобы повернуть время вспять и исправить роковую ошибку, совершенную много лет назад. Но ему это не под силу, поэтому остается лишь в образах других женщин пытаться уловить черты своей возлюбленной, довольствуясь тем малым, что он может получить от жизни.

                               

 

Выходя из казенного дома,
Погруженная в чьи-то слова,
Повстречала я грустного гнома,
Руки прячущего в рукава.

 

Зябко ежась в толпе несметной,
Он взглянул на меня едва.
И оставили незаметно –
И ушли пустые слова.

 

Закружили синие бабочки,
Захрустел под ногой ледок,
Снег зажег разноцветные лампочки,
И снежинки стали в кружок.

 

Так из тучи славно завьюжило,
Но капелью голос звенел,
В день январский…Снежное кружево…
Динь! Татьяна!
Татьянин день.

 

 

Я дверь, как печальную книгу открою.

Здесь время уже никуда не спешит.

И сумрак не тает, он будто иглою,

Лучом из оконца к стропилам пришит.

 

Вот старая прялка в седой паутине,

Как серая птица, попавшая в сеть.

Вот птицы, которым не петь, на картине,

Которой уже никогда не висеть.

 

Вот тихо коробится жесть керогаза,

Стреляя чешуйками краски, а то

Блестит в полумраке булавкой от сглаза

Покойного деда пальто...

«На чердаке»

 

 

– ...Мы богаты.

– Душевно?

– Нет, богаты мы духовно,
      а душевно мы больны...

Богаты мы духовно,

Душевно мы больны,

Над дверью две подковы –

Для счастья все равны.

Оно, давно известно,

У каждого своё:

Кому-то проще честным,

А кто-то души пьёт.

И много нам не нужно…

Нам просто нужно всё.

Кто раньше всех разбужен,

Тому весь день везёт.

Везёт… смешное слово:

Не лошадь вроде, но

Опять пришли к подковам –

Другого не дано.

Намёк на счастье снова –

Оно всегда в цене.

Белеет в мыслях словно

Наш прошлогодний снег.

Сегодняшний – не дорог.

Пинаем, словно хлам.

О нём же плакать скоро

Начнём по всем  углам.

Сначала кроем матом,

А после ждём весны…

Духовно мы богаты,

Душевно мы больны.

Татьяна Костопулу, 2011

 

 

Он достал из лотка принтера чистый лист бумаги и положил перед собой. Взял ручку, покрутил ее, положил на место, закурил.

Ну, и что писать? «Превед, мамо, кагдила?». М-да.
Прищурив один глаз от дыма, он начал писать сверху:

Здравствуй, мама!

Стряхнул пепел, задумался.
– Ч-черт, ну зачем ей понадобилось, чтоб я письма писал? Я уж не помню, как это делается. Что там дальше обычно в письмах пишут? А, про погоду.
На бумаге появилось:

У нас сейчас дождливо. На улице противно.

Вот, надо написать, что у меня постоянно ноги мокрые – пусть ей будет, о чем побеспокоиться. Везде огромные лужи, у меня постоянно сырые ноги.
Наклонив голову, он рассмотрел написанное.

– Ужасный почерк. Вообще говоря, нет почерка. Когда я последний раз писал от руки? А, заявление о разводе. Полтора года. Ладно, продолжим…

А как погода у вас?

– Кстати, действительно, как там погода? – Он придвинул клавиатуру, набрал адрес метеосайта. – Так. Минус тридцать три – тридцать пять, метель. Отец, уже, наверное, собак со двора домой забрал.

Наверное, холодно?

– Три строчки есть. Что дальше? Как меня выгнали с работы? Как я пил три месяца после развода? Наркотики? Триппер? Групповой секс? Блядь, о чем написать маме?!

У меня все хорошо.

Он снова закурил, выпустив дым прямо в морду лежащей на мониторе кошке. Кошка привычно сощурилась и прикрылась лапой.

– Господи, ну, зачем ей мои письма? Она из армии их мало получала? Армия… Перловка дрянь, конечно, но зато воля была. Пацаны опять же… Сыч, Белов, Конь… Когда мы последний раз виделись? Белов, говорят, сейчас в Чечне. Да… а я менеджер, мама.
Мама, помнишь, как ты меня драться учила? А я плакал и говорил, что мне это не нужно. Я говорил, что папа никогда не дерется, и я не хочу. А ты сказала, что папа настоящий мужчина, силу которого видно сразу и поэтому никто не рискует с ним драться. Я тогда пообещал себе, что обязательно стану настоящим мужчиной.

Кошка с интересом наблюдала, как ручка бегает по бумаге.

– Мама, я не стал настоящим мужчиной. Мне иногда кажется, что я и человеком-то не стал. Я ушел из детства, но никуда не пришел. Мама, я пустой внутри. У меня есть женщины, но нет любви. У меня есть куча приятелей, но нет друзей. Я разучился разговаривать с людьми. Я понимаю, что неинтересен другим, и меня утешает только одно – вокруг меня такие же неинтересные люди. Они, как и я, неинтересны даже сами себе.

Сигаретный пепел упал на ковер.

– Я не знаю, что мне делать в жизни, мама. Я просто живу – ем, пью, сплю. Ненавижу свою работу и равнодушно отношусь к женщинам. Не знаю, что со мной будет через десять лет. Впрочем, я знаю – со мной ничего особенного не будет, и это вселяет в меня ужас. Мама, мне нужно чудо. Сам я его сотворить не в состоянии. Я разбазариваю свою жизнь, обменивая время на пустоту в душе.

Невидящими глазами он посмотрел за окно, где холодный дождь хлестал деревья.

– Я не жалуюсь, мама. Мне просто хочется сказать, что я скучаю по тебе. И по папе. И по нашему дому. Кстати, я посмотрел прогноз – у вас скоро будет солнце. Мама, у вас будет солнце.

Целую. Твой сын.

Он сложил письмо, вложил в конверт, надписал адрес. Оделся и вышел на улицу – опустить письмо в почтовый ящик. Вернувшись, он попил чаю и лег спать, впервые за долгое время не выпив на ночь водки.

Спал он спокойно.

 

 

UРD.

Я не знаю первоисточник. Этот текст в сети встречается часто. Но перебрав много, нашёл самое раннее упоминание. Думаю, что это и есть автор: © cerf

 

Сколько нежных слов я не сказал,

сколько их ненужных обронил.

Сколько я стихов не написал,

сколько их до срока схоронил.

 

Посреди нехоженой травы,

в чаще лебеды и лопухов,

шапку сняв с повинной головы,

прохожу по кладбищу стихов.

 

Ни крестов, ни траурных знамен

в этом темном месте и глухом.

Звездочки стоят вместо имен

по три, по три, по три над стихом.

 

Голова повинная, молчу.

Вглядываюсь вдаль из под руки.

Ставлю запоздалую свечу

возле недописанной строки.

 

Тихий свет над черною травой.

Полночь неподвижна и тиха.

Кланяюсь повинной головой

праху неизвестного стиха.

     1981

 

 

Ты в меня запустила снежком.

Я давно человек уже зрелый.

Как при возрасте этом моем

Шутишь ты так развязно и смело.

 

Снег забился мне за воротник,

И вода затекает за шею.

Снег мне, кажется, в душу проник,

И от холода я молодею.

 

Что мы смотрим на снежную гладь?

Мы ее, чего доброго, сглазим.

Не могу своих мыслей собрать.

Ты снежком сбила их наземь.

 

Седины моей белой кудель

Ты засыпала белой порошей.

Ты попала без промаха в цель

И в восторге забила в ладоши.

 

Ты хороший стрелок. Ты метка.

Но какой мне лечиться микстурой,

Если ты меня вместо снежка

Поразила стрелою амура?

 

Что мне возраст и вид пожилой?

Он мне только страданье усилит.

Я дрожащей любовной стрелой

Ранен в бедное сердце навылет.

 

Ты добилась опять своего,

Лишний раз доказав свою силу,

В миг, когда ни с того ни с сего

Снежным комом в меня угодила.

Вероятно, это перевод стихотворения Симона Чиковани.

 

 

 

Разговоры по душам — вот то, чего, пожалуй, не хватает современному человеку. И всё чаще даже самые успешные люди, у которых нет недостатка в друзьях, чувствуют, что остались одни. А ведь это так важно — найти время, чтобы поговорить друг с другом. Об этом песня, которую братья Валерий и Вадим Мищуки написали на стихи Юрия Левитанского.

 

Собирались наскоро,
обнимались ласково,
пели, балагурили,
пили и курили.
День прошёл — как не было.
Не поговорили.

 

Виделись, не виделись,
ни за что обиделись,
помирились, встретились,
шуму натворили.
Год прошёл — как не было.
Не поговорили.

 

Так и жили — наскоро,
и дружили наскоро,
не жалея тратили,
не скупясь дарили.
Жизнь прошла — как не было.
Не поговорили.

 

                             

 

И еще раз о блокаде.

Однажды студенты художника Ильи Глазунова спросили своего учителя, которого, кстати, очень любили и уважали, почему он такой жесткий. а иногда просто жестокий человек. Глазунов мог выгнать из своей академии любого из-за малейшего неповиновения, резко ответить. Студенты переживали, но все равно любили учителя.

Илья Сергеевич не стал уходить от вопроса студентов. Объяснил, что характер закладывается в детстве. А его детство выпало на ленинградскую блокаду. В 1942 году, года в городе было совсем плохо, по домам ходили спасатели и собирали людей, чтобы вывезти их через Ладогу на большую землю. Забирали только тех, кто мог сам двигаться. Мать Ильи Ольга Константиновна отдавала почти всю свою пайку сыну и была очень слаба. Она лежала и не смогла встать. Мальчика забрали, а мать оставили в холодной квартире. Всю дорогу Илья бился в руках сопровождающих спасенных ленинградцев людей и кричал "Почему вы не взяли мою маму?"

Мальчику было 12 лет.

Такие душевные травмы не проходят даром и оставляют шрамы на всю жизнь...

Ольга Белан

https://zen.yandex.ru/id/5c3872800129cd00aaa5e357

 

Портрет В.И. Ленина неизменно изображался на советских банкнотах более полувека. Призывы убрать с купюр его изображение появлялись время от времени, но однажды такое предложение прозвучало особенно громко – в стихотворении молодого поэта Андрея Вознесенского «Уберите Ленина с денег», опубликованном в 1967 году. Следуя идеям футуристов, поэт-шестидесятник Вознесенский смело предлагал заменить портрет Ленина: сакральный символ советской власти, по его мнению, не следует «мусолить» в гастрономах. Партийные деятели увидели в этих строках критику ЦК и противопоставление линии партии ленинским заветам.

 

Я не знаю, как это сделать,
Но, товарищи из ЦК,
уберите Ленина с денег,
так цена его высока!

Понимаю, что деньги – мерка
человеческого труда.
Но, товарищи, сколько мерзкого
прилипает к ним иногда…

Я видал, как подлец мусолил

по Владимиру Ильичу.
Пальцы ползали малосольные
по лицу его, по лицу!

В гастрономовской бакалейной
он ревел, от водки пунцов:
«Дорогуша, подай за Ленина
два поллитра и огурцов».

Ленин – самое чистое деянье,
он не должен быть замутнен.
Уберите Ленина с денег,
он – для сердца и для знамен.

 

      1967

 

 

В отделе культуры ЦК, однако, ответили, что «нет никаких оснований относиться к лирическому стихотворению поэта как к конкретному деловому предложению об установлении новых денежных знаков». Но стихотворение все равно запрещали.

 

 

 

Журавли очень веселые и задорные существа. Вид их в радует глаз. Забавные. Славные. У них такие красивы брачные танцы... Они так мило возятся с детенышами.
И только по-русски, первая ассоциация на «журавли» – это то, что они печально пролетают. Причем чаще всего пролетают над «золотой» (то есть уже осенней, увядшей) рощей.

С чего это началось?

В ХХ веке первым ряд журавль-роща-печаль дал 19-летний Набоков:

 

Шумела роща золотая,

ей море вторило вдали,

и всхлипывали, пролетая,

кочующие журавли,

 

и в небе томном исчезали,

все тише, все нежней звеня.

Мне два последних рассказали,

что вспоминаешь ты меня...

 

Владимир Набоков, 24 октября 1918 года

 

 

Ничего не напоминает? Конечно же, куда более известное, написанное шестью годами позже стихотворение Есенина:

Отговорила роща золотая
Березовым, веселым языком,
И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком.

 

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник –
Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.
О всех ушедших грезит коноплянник
С широким месяцем над голубым прудом.

 

Стою один среди равнины голой,
А журавлей относит ветер в даль,
Я полон дум о юности веселой,
Но ничего в прошедшем мне не жаль.

 

Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
Не жаль души сиреневую цветь.
В саду горит костер рябины красной,
Но никого не может он согреть.

 

Не обгорят рябиновые кисти,
От желтизны не пропадет трава.
Как дерево роняет тихо листья,
Так я роняю грустные слова.

 

И если время, ветром разметая,
Сгребет их все в один ненужный ком…
Скажите так… что роща золотая
Отговорила милым языком.

 

Сергей Есенин, 1924

 

О простом совпадении речь здесь не может идти. Это явное заимствование и перекличка, с некоторым оспариванием.

По свидетельству А.А.Есениной, стихотворение это написано во второй половине августа 1924 г. во время приезда в Константиново:

 

– В этот свой приезд Сергей спал в амбаре. Ему снова нужно было работать, а в риге нельзя было курить, опасно зажигать лампу. Работал Сергей очень много. Я помню, как часами, почти не разгибаясь, сидел он за столом у раскрытого окна нашей маленькой хибарки. Условия для работы были очень плохие... И несмотря на трудности, он упорно работал над «Поэмой о 36». Здесь же им было написано стихотворение «Отговорила роща золотая...»

 

Писавший в амбаре и притворявшийся лаптем Есенин – поэт с огромным количеством внутренних цитат, ременисценций и перекличек. Тащил где только можно, у кого только можно. Причем так тащил, что вроде и не догадаешься. В пьяном крике «Черного человека» скрытых цитат чуть ли не больше чем строк.

Сборник стихов Набокова «Горний путь», посвященный памяти погибшего 28 марта 1922 года отца, Есенин читал скорее всего в Берлине, куда приехал с Айседорой Дункан в начале свадебного заграничного путешествия.

Короче, после Есенина ассоциация «журавли-роща золотая-печально пролетая» утвердилась.

А потом, уже после Второй Мировой войны журавлей прочно связали в русской поэтической традиции со смертью сначала фильмом Калатозова «Летят журавли», а потом песней «Журавли» Гамзатова  (в переводе Гребнева).

 

 

Но виноват в этой привязке, которая влияет на восприятие журавлей у думающего по-русски человека не Набоков или Есенин, а немчура Фридрих Шиллер, ибо с переводом Жуковского его стихотворения «Ивиковы журавли», где описывается, как убийство разбойниками древнегреческого странствующего поэта Ивика было раскрыто благодаря журавлям-свидетелям:

И он боролся уж с кончиной…
Вдруг… шум от стаи журавлиной;
Он слышит (взор уже угас)
Их жалобно-стенящий глас.
«Вы, журавли под небесами,
Я вас в свидетели зову!
Да грянет, привлеченный вами,
Зевесов гром на их главу».

 

Фридрих Шиллер, «Ивиковы журавли», 1797

Перевод В.А. Жуковского, 1813

 

  

Так жалобно-стенящие журавли влетели в русскую поэзию ассоциируясь со смертью и памятью о погибшем. Да так в ней и остались...

 

 

Бьют женщину. Блестит белок.

В машине темень и жара.

И бьются ноги в потолок,

как белые прожектора!

 

Бьют женщину. Так бьют рабынь.

Она в заплаканной красе

срывает ручку, как рубильник,

выбрасываясь на шоссе!

 

И взвизгивали тормоза.

К ней подбегали, тормоша.

И волочили, и лупили

лицом по лугу и крапиве...

 

Подонок, как он бил подробно,

стиляга, Чайльд-Гарольд, битюг!

Вонзался в дышащие ребра

ботинок узкий, как утюг.

 

О, упоенье оккупанта,

изыски деревенщины...

У поворота на Купавну

бьют женщину.

 

Бьют женщину. Веками бьют,

бьют юность, бьет торжественно

набата свадебного гуд,

бьют женщину.

 

А от жаровен на щеках

горящие затрещины?

Мещанство, быт - да еще как! –

бьют женщину.

 

Но чист ее высокий свет,

отважный и божественный.

Религий - нет, знамений - нет.

Есть Женщина!..

 

...Она, как озеро, лежала,

стояли очи, как вода,

и не ему принадлежала,

как просека или звезда,

 

и звезды по небу стучали,

как дождь о черное стекло,

и, скатываясь, остужали

ее горячее чело.

 

1960

 

Антон Овсянников. "Крещение".

 

В затуманенных высях

так бессильны слова,

кто-то щедро развесил

по ветвям кружева.

 

В этом святочном чуде

есть Божественный свет,

родниковых прелюдий

припорошенный след.

 

Очищаются души

под Знаменьем Креста.

И мы будем послушны

В день Крещенья Христа!

 

Владимир Муллин. "Крещенские морозы". 1995.

 

Михаил Гайдеров. "Крещенские морозв. Звонят колокола".

 

Сергей Смирнов. "Крещенские морозы".

 

Борис Кустодиев. "Крещение. Водосвятие". 1921 год.

 

Игорь Алексеенко. "Крещение".

 

Константин Воинов.

"Таинство освящения воды в день Богоявления на речке Базаиха в Красноярске".

 

Вспомним блокадные скорбные были,
Небо в разрывах, рябое,
Чехов, что Прагу свою сохранили,
Сдав ее немцам без боя.

Голос сирены, поющей тревожно,
Камни, седые от пыли.
Так бы и мы поступили, возможно,
Если бы чехами были.

Горькой истории грустные вехи,
Шум пискаревской дубравы.
Правы, возможно, разумные чехи —
Мы, вероятно, не правы.

Правы бельгийцы, мне искренне жаль их, —
Брюгге без выстрела брошен.
Правы влюбленные в жизнь парижане,
Дом свой отдавшие бошам.

Мы лишь одни, простофили и дуры,
Питер не выдали немцам.
Не отдавали мы архитектуры
На произвол чужеземцам.

Не оставляли позора в наследство
Детям и внукам любимым,
Твердо усвоив со школьного детства:
Мертвые сраму не имут.

И осознать, вероятно, несложно
Лет через сто или двести:
Все воссоздать из развалин возможно,
Кроме утраченной чести.

 

 

Я умру в крещенские морозы,
Я умру, когда трещат березы,

А весною ужас будет полный:
На погост речные хлынут волны!

Из моей затопленной могилы
Гроб всплывет, забытый и унылый,

Разобьется с треском, и в потемки
Уплывут ужасные обломки.

Сам не знаю, что это такое…
Я не верю вечности покоя!

 

     1970

 

***          ***          ***

 

«У каждого свой способ учиться,
— подумал он. — Ему не подходит мой,
а мне — его. Но оба мы ищем свой Путь…»

Пауло Коэльо. «Алхимик».

 

Старая деревянная церковь покосилась и рушится. Рушится кровля. Но главный купол, их было несколько, еще держится на полусгнившей каркасной балке. Издали кажется — он висит в воздухе. Спуск. Запруда, затянутая илом. Дорога круто взбегает на холм… Кусты бузины. И дикие яблони. И кривые серые избушки в стороне. Как я забрел сюда, в эту лесную Богом забытую вымершую деревню? Церковь покосилась и рушится. Дверь и решетчатые окна заколочены крест на крест. Но со стороны ризницы можно войти. Осторожно раздвинув бузинные ветви, войти…

Голуби! — гулко хлопая крыльями, они заметались под потолком!.. И вновь тишина. Пыль вьется в солнечных прорывах… Фрески? Все порушено, переломано. Но фрески! Выцветшие, поблекшие — где-то их пытались соскабливать — фрески целы! И скорбно смотрят со стен строгие лица святых и великомучеников… И странное ощущение охватывает меня. Как будто я не один в этом опустошенном храме, словно в нем, рядом и повсюду — присутствует огромная и светлая сила, которую невозможно уничтожить, осквернив алтарь и в безумной злобе изрубив иконостас… Я поднимаю голову — и в лохмотьях потолочных перекрытий, в дырах сквозных вижу купол с крестом, который каким-то чудом держится на готовой рухнуть прогнившей балке, и — удивительное небо… Голова кружится и плывет… Голубое, необъятное небо, усыпанное золотыми сверкающими звездами, и белый холм, и человека на холме…

В горнице моей светло.
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды…

Красные цветы мои
В садике завяли все.
Лодка на речной мели
Скоро догниет совсем.

Дремлет на стене моей
Ивы кружевная тень.
Завтра у меня под ней
Будет хлопотливый день!

Буду поливать цветы,
Думать о своей судьбе,
Буду до ночной звезды
Лодку мастерить себе…

Это ты? Ты?… Неужели ты?… Или я сошел с ума, и голова моя вновь попала в плен иллюзий? Но постой, что за длинные белые одежды. И лицо… Нет, нет. На земле у тебя было другое лицо, ты весь был другим! Маленький, щупленький, некрасивый, уши заостренные, вытянутые кверху, и ранняя лысина вместо этих золотистых вьющихся волос.

 

 

Валентин Сафонов писал, она тебя очень огорчала:

«Такой неожиданно радостной была наша встреча.

— Колька, Колька, — укорил я, — зачем же ты усы-то сбрил?

— А-а, усы… — махнул он рукой. — Тут вон на голове волос совсем, считай, не осталось. Очень я это переживаю…»

Человек на холме внимательно смотрит на меня — чуть улыбается…

А стихи! Какие были у тебя удивительные стихи! Со времен Блока и Есенина не было такой непридуманной органичной поэзии; простой и, в то же время, сложной; светлой-светлой…

Ну, скажи, ты ведь сам накаркал свою смерть: «Я умру в крещенские морозы…» Ты сам, кажется, сделал всё, чтобы погибнуть в ту страшную зимнюю ночь 1971 года.

Ну, вот питье… Зачем ты так пил? Я понимаю — отец на фронте, мать умерла на второй год войны, тебе, по-моему, еще и шести лет не было… Детдом. Мытарства по стране. Неустроенный быт, неустроенная жизнь. Неспособность подстраиваться под обстоятельства, неумение ладить с людьми, обостренное восприятие всего окружающего… Много, много всего. Но ты же сердцем чувствовал этот великий духовный стержень, на котором держится мир! Я читал, свои письма ты часто заканчивал словами: «Да хранит вас Бог». Уже одно это очень показательно. Люди светские, даже близкие к Церкви, так пишут редко. А неотправленное послание Глебу Горбовскому:

«… нет и здесь у меня уединения и покоя, и почти поисчезали и здесь классические русские люди, смотреть на которых и слушать которых — одна радость и успокоение. Особенно раздражает меня самое грустное на свете — сочетание старинного невежества с современной безбожностью, давно уже распространившиеся здесь…»

А рассказ Виктора Астафьева в одном из интервью:

«Смотрим — идет. Медленно так идет. Вологодский-то бережок с травкой высокой. Благостное лицо, сияющие глазки такие, излучают какой-то свет, маленькие они у него были, выразительные, черненькие… И говорит:

— Ребята! Как я погулял-то хорошо, в храме был, книжки старинные смотрел, с попом разговаривал, а на обратном пути началось во мне стихотворение…

И Коля прочитал четыре строчки изумительного совершенно начала… Мы так их потом и не нашли…»

 

…После смерти стали говорить, что Рубцов пьяный писал стихи — это клевета. Он где-то уединялся и там писал. Как-то Бог «руководит»…

Так почему же?! Почему — зная, чувствуя, как надо идти, чтобы вырваться из этого духовного тупика, в который загнала тебя жизнь… Почему — ты — не сумел сделать этого?!…

Человек на холме продолжает молча смотреть на меня и мне вдруг становится неловко от его необыкновенного, проникающего, кажется, в самое сердце, взгляда. Я вдруг понимаю, что говорю совсем не то. Что ответов на мои вопросы не будет, потому что ответы я знаю сам. А раз так, то я уже не спрашиваю, а осуждаю…

Как, в чем я могу его осуждать?.. Что сил внутренних в какой-то момент не хватило, что верного друга в нужную минуту рядом не оказалось, что жить бывает так тяжело?!..

Я поднимаю голову вверх… Удивительное, глубокое небо. И звезды, звезды без конца и края; — подыми руку — и ты смешаешься, полетишь в этих звездных потоках…

Знаешь, я очень много думал о тебе. Я перечитывал твои стихи, перечитывал воспоминания, я, кажется, прочувствовал и изучил тебя — но что-то всё время ускользало, — что-то неуловимое. Я написал несколько вариантов очерка — всё не то. И тогда я бросил всё, взял рюкзак и поехал в выходной в лес. И вот, бродя по лесу, случайно вышел на эту лесную деревню. Увидел эту церковь — и сразу вспомнил, что когда-то в глухом селе Никольское на Вологодщине ты часто приходил на берег реки Толшмы и долго, иногда до сумерек, сидел неподвижно и смотрел вот на такую же разрушенную церковь на другом берегу… Я ведь почти знаю, о чем ты думал, но если произнести это вслух, все будет опять не то, все будет ложью…

Я — люблю тебя, нелепый и грустный человек! Люблю тебя за твои стихи, за твое сердце, в котором всю земную жизнь плакал и томился маленький ангелочек, люблю за твою душу чистую, которую ты не запачкал ни ложью, ни  предательством… Прости меня. Пусть простит тебя Бог за все твои прошлые грехи и ошибки — там, высоко, в мирах, в которые мы, живущие на земле, подняться в этой жизни — увы! — не можем… Но я — люблю тебя. И поверь, люблю не я один…

Вспышка! A?! Боже мой — это голубь, голубь вновь гулко пролетел под потолком…

Разрушенный храм. Строгие скорбные лики святых. Темный купол с крестом в глубоком синем небе…

Но что это? Мелодия, звук, смысл льется и шепчет в моем сердце?

«Мы несовершенны. Мы мучаемся и страдаем. Мы погрязли в невежестве и перестали смотреть на небо. Но если мы только поднимем голову, то каждый из нас увидит свою путеводную звезду. Посмотри, как их много… Их хватит на всех. И каждая — поведет тебя по своему, и каждая — будет хранить тебя в пути… Я сделал в жизни много ошибок, но если ты прочитал мои стихи и они помогли тебе чуть-чуть что-то понять в этом мире — какая награда может быть лучшей для поэта! Значит, и моя звезда вела меня не зря, и вывела — через тех, кто после меня тоже отважился посмотреть как-то на небо и увидел свою путеводную звезду. И пошел за ней. Так же как пойдешь сейчас за ней ты, сумевший увидеть ее в этом скорбном разрушенном храме».

 

 

***          ***          ***

 

Замерзают мои георгины.
И последние ночи близки.
И на комья желтеющей глины
За ограду летят лепестки...

Нет, меня не порадует — что ты! —
Одинокая странствий звезда.
Пролетели мои самолеты,
Просвистели мои поезда.

Прогудели мои пароходы,
Проскрипели телеги мои, —
Я пришел к тебе в дни непогоды,
Так изволь, хоть водой напои!

Не порвать мне житейские цепи,
Не умчаться, глазами горя,
В пугачевские вольные степи,
Где гуляла душа бунтаря.

Не порвать мне мучительной связи
С долгой осенью нашей земли,
С деревцом у сырой коновязи,
С журавлями в холодной дали...

Но люблю тебя в дни непогоды
И желаю тебе навсегда,
Чтоб гудели твои пароходы,
Чтоб свистели твои поезда!

 

«Посвящение другу», 1967

 

 

 

Сергею Образцову

 

Все мы куклы, Сергей Владимирович,

В нашей крохотной суете,

Но кому-то дано лидировать,

А кому-то плестись в хвосте.

 

И когда нам порой клинически

Изменяют чутье и такт,

Вы подергайте нас за ниточку,

Если делаем что не так.

 

Как Вы властвуете шикарно!

Нас – до чёрта. А Вы – один.

Вы – единственный папа Карло

Над мильёнами Буратин.

 

Если вдруг Вам от наших штучек

Станет грустно и тяжело,

Если вдруг Вам вконец наскучит

Ваше трудное ремесло,

 

Или если Вам станет тошно

От кучумов и держиморд,

Вы отдайте нас всех лоточнику

И закройте мир на ремонт!

 

Но покамест Вам аплодируют

Хоть один-два-три пацана, –

Вы держитесь, Сергей Владимирович,

Потому что без Вас – хана!..

 

«Письмо Сергею Образцову», 1974

 

 

 

Не дерзость ли мне петь зиме хвалу,
И посвящать ей  немощное слово?
Но с детства  я декабрь люблю,
За девственные снежные покровы...
      
Поля белесые, овраги, сухостой,
И в ветках иней, блещущий на солнце,
Прозрачный воздух, роща над рекой –
Все видно мне из низкого оконца...

 

В деревне я, готовлюсь к Рождеству,
Николу зимнего встречаю, Спиридона.
И в теплых валенках по снегу в храм иду
Под звуки льющегося с колокольни звона...

 

Но вот беда – вдруг оттепель пришла,
Спустившись птицей с влажными крылами...
Сугробы тают и капель слышна – 
Сосульки плачут звонкими слезами...
      
Проталины зияют здесь, и там,
Распались зимние суровые оковы...
Эх, кажется, все за мороз отдам,
Пусть будет снежным Рождество Христово!

 

Церквушка... Тихо теплится  свеча...
Я на колени стал перед  иконой.
Коснулась ветвь еловая плеча –
В вертепе хвойном  почивает Слово...

 

Утешенный, я покидаю храм,
А во дворе  зима, во всем ее величьи...
Мороз, поземка! Около крыльца
Сердитая старушка внука кличет:

 

Играет мальчик с озорным щенком,
Забыв про церковь и  про службу.
Снег в рукавицах, за воротником – 
Да... не похвалят за такую дружбу...

 

Дошел до дома. В черных небесах
Туманность Андромеды серебрится.
Дары несут Младенцу три Волхва...
Звезды Полярной  мягкий свет струится...

 

Созвездье Лебедя – нерукотворный  крест –
Парит, простершись  над моей главой...
Петух в курятнике взошел на свой насест
И возвестил  час полночи святой!

 

      «Зима».

 

 

 

Не мерещится ль вам иногда,

Когда сумерки ходят по дому,

Тут же возле иная среда,

Где живем мы совсем по-другому?

 

С тенью тень там так мягко слилась,

Там бывает такая минута,

Что лучами незримыми глаз

Мы уходим друг в друга как будто.

 

И движеньем спугнуть этот миг

Мы боимся, иль словом нарушить,

Точно ухом кто возле приник,

Заставляя далекое слушать.

 

Но едва запылает свеча,

Чуткий мир уступает без боя,

Лишь из глаз по наклонам луча

Тени в пламя бегут голубое.

 

"Свечку внесли".

Сборник "Кипарисовый ларец", раздел "Трилистники".

1910.