Все у меня шло хорошо, жена досталась просто на зависть, трое детей-погодков только в радость, бизнес развивался в таком темпе, чтобы жить с него было можно, а внимания к себе не привлекал ни со стороны налоговой, ни со стороны братков. Словом, счастье и пруха полные... Сначала аж не верилось, потом привык и думал, что всегда так и будет.

А на двадцатом году семейной жизни появилась трещина. Началось со старшего сына...

Меня родители воспитывали строго, и как подрос, наказывали по сторонам членом не размахивать, а выбрать хорошую девушку по душе, жениться и строить семью. Я так и сделал и ни разу не пожалел. И детей своих этому учил.

То ли времена изменились, то ли девушки другие пошли, но не может сын такой девушки отыскать, чтобы смотрела ему в глаза, а не ниже пояса, то есть в кошелек или в трусы. И деньги есть, и образование получает, и внешностью Бог не обидел, а все какая-то грязь на него вешается. И мается парень, и мы за него переживаем, словом, невесело стало в доме.

Дальше – хуже. Заболела теща, положили в больницу, там она через неделю и умерла. Отплакали, отрыдались...

Тесть остался один, не справляется. А родители жены попались просто золотые люди, между своими и ее родителями никогда разницу не делал. Забираем тестя к себе, благо место есть. Жена довольна, дети счастливы, ему спокойнее. Все бы хорошо, НО!

У тещи был пес, то ли черный терьер, то ли ризен, то ли просто черный лохматый урод. Забрали и его, себе на горе. Все грызет, детей прикусывает, на меня огрызается, гадит, гулять его надо выводить вдвоем, как на распорке. Вызывал кинологов, денег давал без счету, чтоб научили, как с ним обходиться, без толку. Говорят, проще усыпить...

Но... тут тесть сказал, что когда собачка умрет, тогда и ему пора.

Оставили до очередного раза. Дети ходят летом в джинсах, с длинными рукавами: покусы от меня прячут, жалеют дедушку. К осени совсем кранты пришли, озверел, грызет на себе шкуру, воет. Оказывается, его еще и надо триминговать. Объехали все салоны, нигде таких злобных не берут. Наконец, знающие люди посоветовали одного мастера, который возьмется. Позвонили, назначили время: 7 утра.

Привожу. Затаскиваю. Кобель рвется, как бешеный. Выходит молоденькая девчушка крошечных размеров. Так и так, говорю, любые деньги, хоть под наркозом (а сам думаю, чтоб он сдох под этим наркозом, сил уже нет).

Берет она у меня из рук поводок, велит прийти ровно без десяти десять, и преспокойно уводит его. Прихожу, как велено. Смотрю, эта девчушка выстригает шерсть между пальцами у шикарного собакера. Тот стоит на столе, стоит прямо, гордо, не шевелясь, как лейтенант на параде, а во рту у него его резиновый синий мячик. Я аж загляделся. Только когда он на меня глаз скосил, тогда я понял, что это и есть мой кобель.

 

 

А эта пигалица мне и говорит:

– Хорошо, что Вы вовремя пришли, я вам покажу, как ему надо чистить зубы и укорачивать когти.

Тут я не выдержал, какие зубы!? Рассказал ей всю историю, как есть. Она подумала и говорит:

– Вы, – говорит, – должны вникнуть в его положение. Вам-то известно, что его хозяйка умерла, а ему нет. В его понимании вы его из дома украли в отсутствии хозяйки и насильно удерживаете. Тем более, что дедушка тоже расстраивается. И раз он убежать не может, то он старается сделать все, чтобы вы его из дома выкинули. Поговорите с ним по-мужски, объясните, успокойте...

Загрузил я кобеля в машину, поехал прямиком в старый тещин дом. Открыл, там пусто, пахнет нежилым. Рассказал ему все, показал. Пес слушал. Не верил, но не огрызался. Повез его на кладбище, показал могилку. Тут подтянулся тещин сосед, своих навещал. Открыли пузырь, помянули, псу предложили, опять разговорились. И вдруг он ПОНЯЛ! Морду свою задрал и завыл, потом лег около памятника и долго лежал, морду под лапы затолкал. Я его не торопил...

Когда он сам поднялся, тогда и пошли к машине. Домашние пса не узнали, а узнали, так сразу и не поверили. Рассказал, как меня стригалиха надоумила, и что из этого вышло. Сын дослушать не успел, хватает куртку, ключи от машины, просит стригалихин адрес.

– Зачем тебе, спрашиваю.

– Папа, я на ней женюсь.

– Совсем тронулся, говорю. Ты ее даже не видел. Может, она тебе и не пара.

– Папа, если она прониклась положением собаки, то неужели меня не поймет?

Короче, через три месяца они и поженились. Сейчас подрастают трое внуков. А пес? Верный, спокойный, послушный, невероятно умный пожилой пес помогает их нянчить. Они ему и чистят зубы по вечерам.

 

 

Двадцать восьмого марта
             утром я вышел в кухню.
Чайник на газ поставил.
             Снег за окошком падал.

В шкафчике, на газете,
             луковица лежала.
Глупая толстая луковица.
             Барышня провинциальная.

Но две зеленые стрелки
             у ней на макушке были.
Две зеленые струйки
             фонтанчиком из нее били.

Снег за окошком падал,
             крупка в окно хлестала.
В шкафчике, на газете,
             луковица расцветала.

Луковица на газете.
             Зеленая, как кузнечик.
Этакий Чипполино.
             Луковый человечек.

Чай погуще завариваю.
             С луковкой разговариваю.
Что-то ей, видно, ведомо
             такое, что мне не ведомо.

Свое она что-то знает.
             Знает, что снег растает.
А снег все никак не тает.
             А луковица расцветает.

 

 

 

Оказывается, Станиславский и Немирович-Данченко поссорились ещё до революции и не общались до конца дней своих. МХАТ представлял собой два театра: контора Станиславского – контора Немировича, секретарь того – секретарь другого, артисты того – артисты этого...

Однажды, говорят, было решено их помирить. Образовалась инициативная группа, провели переговоры, и, наконец, был создан сценарий примирения: после спектакля «Царь Фёдор Иоаннович», поставленного ими когда-то совместно к открытию театра, на сцене должна была выстроиться вся труппа. Под торжественную музыку и аплодисменты справа должен был выйти Станиславский, слева – Немирович. Сойдясь в центре, они пожмут друг другу руки на вечный мир и дружбу. Крики «ура», цветы и прочее...

 

 

Они оба сценарий приняли: им самим давно надоела дурацкая ситуация. В назначенный день всё пошло, как по маслу: труппа выстроилась, грянула музыка, Немирович-Данченко и Станиславский двинулись из кулис навстречу друг другу...

Но Станиславский был громадина, почти вдвое выше Немировича-Данченко, и своими длинными ногами успел к середине сцены чуть раньше. Немирович-Данченко, увидев это, заторопился, зацепился ногой за ковер и грохнулся прямо к ногам соратника. Станиславский оторопело поглядел на лежащего у ног Немировича, развёл руками и пробасил: «Ну-у... Зачем же уж так-то?..»

Больше они не разговаривали никогда...

 

 

Еще темно. В оркестре стеснены
скелеты музыки, и пусто в зале.
Художнику еще не заказали
густых небес и солнечной стены.

Но толстая растерзана тетрадь,
и розданы страницы лицедеям.
На чердаках уже не холодеем.
Мы ожили, мы начали играть.

И вот сажусь на выцветший диван
с невидимой возлюбленною рядом,
и голый стол следит собачьим взглядом,
как я беру невидимый стакан.

А утром собираемся в аду,
где говорим и ходим, громыхая.
Еще темно. Уборщица глухая
одна сидит в тринадцатом ряду.

Настанет день. Ты будешь королем.
Ты - поселянкой с кистью винограда.
Вы - нищими. А ты, моя отрада,
сама собой, но в платье дорогом.

И вот настал. Со стороны земли
замрела пыль. И в отдаленье зримы,
идут, идут кочующие мимы,
и музыка слышна, и вот пришли.

Тогда-то небожителям нагим
и золотым от райского загара,
исполненные нежности и жара,
представим мир, когда-то милый им.
                  1930

 

 

— Знаете, иногда в комнате стоит еле уловимый запах мускуса, и его невозможно изгнать, выветрить... Так вот, я словно чувствую вокруг себя запах смерти, тления, небытия.

Помолчав, он добавляет:

— Объяснение этому, мне кажется, заключается в одном: в невозможности любить, —  по сотне причин —  по причине моих седин и так далее, —  в полной невозможности любить. Теперь я уже не способен на это. И вот, понимаете, —  это смерть!

А когда мы с Флобером возражаем ему, отрицая такое значение любви для писателя, русский романист восклицает, разведя руками:

— Вся моя жизнь пронизана женским началом. Ни книга, ни что-либо иное не может заменить мне женщину… Как это объяснить? Я полагаю, что только любовь вызывает такой расцвет всего существа, какого не может дать ничто другое. А вы как думаете? Послушайте-ка, в молодости у меня была любовница — мельничиха из окрестностей Санкт-Петербурга. Я встречался с ней, когда ездил на охоту. Она была прехорошенькая — блондинка с лучистыми глазами, какие встречаются у нас довольно часто. Она ничего не хотела от меня принимать. А однажды сказала:

— Вы должны сделать мне подарок!

— Чего ты хочешь?

— Принесите мне мыло!

Я принес ей мыло. Она взяла его и исчезла. Вернулась раскрасневшаяся и сказала, протягивая мне свои благоухающие руки:

— Поцелуйте мои руки так, как вы целуете их дамам в петербургских гостиных!

Я бросился перед ней на колени… Нет мгновенья в моей жизни, которое могло бы сравниться с этим!

Эдмон Гонкур, «Дневник», 2 марта 1872 года.

 

Олег Янковский в роли Тургенева на пробах фильма Сергея Соловьёва.

 

Картина «Минск. 3-го июля 1944 года». Её белорусский художник Валентин Волков писал больше 10 лет, с 45-го по 1955 год.
За нее он сразу получил звание Народного художника.
В 1964 году Валентин Викторович умер.

 

Волков Валентин Викторович. «Минск. 3-го июля 1944 года». 1955.

 

А вот работа 2009 года. Автор – популярный американский художник Сэндоу Бирк (Sandow Birk).
Называется она «The Liberation of Baghdad» - («Освобождение Багдада»).

 

Сходство случайно?

Вот еще одна его картина. «The President's Dream» («Мечта президента»).

 

 

А вот наш Виктор Михайлович Васнецов и его «Ковёр-самолёт».

 

 

Это картина Пьера Сюблейра – знаменитого французского художника и портретиста первой половины XVII века – называется «The Pack Saddle» («Навьюченное седло»).

 

 

Картина написана по мотивам сказки Лафонтена о художнике, который безумно ревновал свою жену. Каждый раз, уезжая даже ненадолго из дома, он рисовал осла на интимном месте у жены, наивно полагая, что картинка непременно сотрется во время любовных игр, если благоверная надумает ему изменить. А стало быть, боясь разоблачения, наверняка постарается сохранить верность до его прибытия.

Его другу, тоже художнику, всё же удалось стереть изображение осла во время очередной поездки товарища. Но перед тем, как предаться любовным утехам с женой друга, он успел скопировать рисунок на лист бумаги. Правда, перерисовывая осла обратно, не удержался и дорисовал ему седло сверху…

Увидев навьюченное на ишака седло, мужу-рогоносцу оставалось признать ослом себя…

 

Быть непонятым – доля поэта,

Быть освистанным – участь его,

Но когда начинал, я про это,

К сожаленью, не знал ничего.

 

Думал: слава, успех, всё такое

Будут следом за мною ходить.

Оказалось, что горе людское

Надо с каждым скорбящим делить.

 

Сострадание смутно витает

В моём сердце – ни тьма и ни свет.

Мне его лишь на ближних хватает,

Может, я вообще не поэт?..

 

 

Утро — вечер, утро — вечер, день и ночь.

Стрелки, цифры, циферблаты — сутки прочь.

Гири, маятники, цепи, медный гуд.

Все торопятся куда-то, все бегут.

 

На ходу махнуть рукою, крикнуть «Будь!»,

Съесть сосиску на ходу и снова в путь.

Сдать багаж, и в самолет, и в облака.

— Как там наши?

— Как там ваши?

— Ну, пока!

 

Гири, цепи, шестеренки, медный звон.

Телеграмма — вместо писем — телефон,

телефонные кабины — о стекло

стук монеты:

          — Ваше время истекло!

 

Нету времени присесть, поговорить,

покалякать, покумекать, покурить.

Нету времени друг друга пожалеть,

от несчастья от чужого ошалеть.

 

Даже выслушать друг друга — на бегу —

нету времени — приедешь? — не могу!

На автобус, на троллейбус, в этот гон,

в эту гонку, в переполненный вагон,

 

то в обгон, а то вдогонку — на ходу —

в эту давку, суматоху, чехарду,

в автогонку, в мотогонку, в «нету мест»,

в «не толкайтесь», переулками, в объезд,

 

и в затор у светофора — как в тупик...

Что за время? Наше время, время пик.

Только выхлопы бензина, дым и чад.

Только маятники медные стучат.

 

Только стрелки сумасшедшие бегут.

Стрелки, цифры, циферблаты, медный гуд.

Словно мир этот бессонный городской

стал огромной часовою мастерской,

 

часовою мастерскою, где со стен —

циферблаты всех фасонов и систем,

где безумные живут часовщики.

Спать ложишься — ходят стрелки у щеки.

 

Стрелки, цифры, циферблаты, медный зов.

Засыпаешь под тик-таканье часов.

И летишь под этим небом грозовым —

как на бомбе с механизмом часовым.

 

             
 

 

Однажды композитор Никита Владимирович Богословский попросил выдающегося диктора радио времен Великой Отечественной войны Юрия Борисовича Левитана («От советского Информбюро…») нарисовать что-нибудь на листке бумаги.
Тот долго отпирался и говорил, что никогда в жизни не умел рисовать. Богословский настаивал:

— Ну, нарисуй хотя бы домик, ведь это так просто!

В конце концов, Левитан сдался и нарисовал примитивный детский рисунок — домик с трубой. Богословский вставил рисунок в рамку, повесил у себя дома и с каждым, кто приходил к нему в гости спорил, что это подлинный Левитан.

 

      

 

Помню, был у меня один приятель француз. Человек довольно неглупый, молодой, богатый и весёлый. Подружились мы с ним потому, что он обожал всё русское.

- Гастон, - спросил я его однажды. - Вот вы так любите все русское. Почему бы вам не жениться на русской?

Он серьезно посмотрел мне в глаза. Потом улыбнулся.

- Вот видите ли, мой дорогой друг, - раздумчиво начал он, - для того, чтобы жениться на русской эмигрантке, надо сперва... выкупить все ее ломбардные квитанции. А если их нет, то ее подруги. Раз! Потом выписать всю ее семью из Советской России. Два! Потом купить ее мужу такси или дать отступного тысяч двадцать. Три! Потом заплатить за право учения ее сына в Белграде, потому что за него уже три года не плачено. Четыре! Потом... положить на ее имя деньги в банк. Пять! Потом... купить ей апартамент. Шесть! Машину. Семь! Меха. Восемь! Драгоценности. Девять! и т. д. А шофером надо взять обязательно русского, потому что он бывший князь. И такой милый. И у него отняли все-все, кроме чести, конечно. После этого... 

Он задумался.

- После этого она вам скажет: «Я вас пока еще не люблю. Но с годами я к вам привыкну!» И вот, - вдохновенно продолжал он, - когда она к вам наконец почти уже привыкла, вы ловите ее... со своим шофером! Оказывается, что они давно уже любят друг друга и, понятно, вы для нее нуль. Вы - иностранец. «Чужой». И к тому же хам, как она говорит. А он все-таки бывший князь. И танцует лучше вас. И выше вас ростом. Ну, остальное вам ясно. Скандал. Развод. На суде она обязательно вам скажет: «Ты имел мое тело, но души моей не имел!» Зато ваш шофер имел и то и другое. Согласитесь, что это сложно, мой друг!

Александр Вертинский. Из книги «Дорогой длинною…».

 

***          ***          ***

 

Вере Холодной

 

Ваши пальцы пахнут ладаном, 

И в ресницах спит печаль. 

Ничего теперь не надо нам, 

Никого теперь не жаль. 

 

И когда Весенней Вестницей 

Вы пойдете в синий край, 

Сам Господь по белой лестнице 

Поведет вас в светлый рай. 

 

Тихо шепчет дьякон седенький, 

За поклоном бьет поклон 

И метет бородкой реденькой 

Вековую пыль с икон. 

 

Ваши пальцы пахнут ладаном, 

И в ресницах спит печаль. 

Ничего теперь не надо нам, 

Никого теперь не жаль.

1916

 

 

«Ваши пальцы пахнут ладаном» — песня Александра Вертинского, написанная в 1916 году и посвящённая Вере Холодной. При жизни актрисы автор снял посвящение по её просьбе.

Александр Вертинский считал себя не только поклонником Веры Холодной, но и человеком, стоявшим у истоков её творческой биографии. Согласно воспоминаниям артиста, познакомившись с бывшей танцовщицей — женой юриста Владимира Холодного — на Кузнецком Мосту, он предложил молодой даме попробовать свои силы в кинематографе и сам отвёз её на съёмочную студию. Роль Елены в фильме «Песнь торжествующей любви» (1915), поставленном по мотивам одноимённого рассказа Ивана Тургенева в ателье Александра Ханжонкова, принесла «кинонатурщице» известность. Вертинский посвятил актрисе ряд сочинений, в том числе «Маленького креольчика» (с надписью «Королеве экрана»), «Лилового негра» и «Ваши пальцы пахнут ладаном».

 

 

Мне б родиться не здесь, а в другой России —

Где Серебряный век серебром сорил,

Где пролетки в бессмертие уносили

Звонких гениев — бабников и кутил;

 

Где в элегию скрипок врывались бубны,

Где металась в горячке хмельной страна,

Где гремел Маяковского голос трубный,

И стонала цветаевская струна.

 

Мне б родиться не здесь, а в другой России —

Где ревел в Политехе оваций шквал,

Где, бараков чумных одолев засилье,

Аполлон опалённый из тьмы вставал!

 

Где по рельсам звенящим неслись составы,

И раскачивал ветер надежды бриг

Под аккорды тревожные Окуджавы,

Под дворового Гамлета хриплый крик.

 

Мне бы вылепить жизнь из другого теста,

Взвесить дар неземной на других весах.

Но оплачено время моё и место,

Моя карта разыграна в небесах.

 

И в стране, где паханы гугнят спесиво,

Где пройдошливый нищий трясёт сумой,

Я за то уже должен сказать спасибо,

Что кому-то ещё нужен голос мой!

                       

 

Моя душа, за смертью дальней
твой образ виден мне вот так:
натуралист провинциальный,
в раю потерянный чудак.

Там в роще дремлет ангел дикий,
полупавлинье существо.
Ты любознательно потыкай
зеленым зонтиком в него,

соображая, как сначала
о ней напишешь ты статью,
потом… но только нет журнала
и нет читателей в раю.

И ты стоишь, еще не веря
немому горю своему:
об этом синем сонном звере
кому расскажешь ты, кому?

Где мир и названные розы,
музей и птичьи чучела?
И смотришь, смотришь ты сквозь слезы
на безымянные крыла.
     Берлин, 1927.

 

 

***          ***          ***

 

Мне ни к чему одические рати
И прелесть элегических затей.
По мне, в стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей.

 

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

 

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
Таинственная плесень на стене…
И стих уже звучит, задорен, нежен,
На радость вам и мне.

          21 января 1940.

 

 

***          ***          ***

 

Встретил в поле старушку в пальто,
Хоть и жаркая осень стояла.
«Всё не то, всё не то, всё не то», –
Как заклятье она бормотала.

И загадка внезапная, тусклая,
В душу мне, как слеза, заплыла:
«Ты, бабуль, не Поэзия ль Русская?»
Она горько сказала: «Была...»

     «Встреча»

 

 

Елизавета Бём. Побудилась весна.

 

Весна! выставляется первая рама -
И в комнату шум ворвался,
И благовест ближнего храма,
И говор народа, и стук колеса.

 

Мне в душу повеяло жизнью и волей:
Вон - даль голубая видна...
И хочется в поле, в широкое поле,
Где, шествуя, сыплет цветами весна!

Апполон Майков.

 

Юрий Обуховский. Весна на Патриарших.

 

Степан Нестерчук. Весенняя капель. 2006 г.

 

Валентин Сидоров. Солнышко. 2007 г.

 

Голубенький, чистый
Подснежник-цветок!
А подле сквозистый,
Последний снежок...

 

Последние слезы
О горе былом
И первые грезы
О счастье ином.

Аполлон Майков

 

Григорий Чайников. Весна. 2007.

 

Алексей Грицай Время песен жаворонка. 1982.

 

Это утро, радость эта,
Эта мощь и дня и света,
Этот синий свод,
Этот крик и вереницы,
Эти стаи, эти птицы,
Этот говор вод,

 

Эти ивы и березы,
Эти капли - эти слезы,
Этот пух - не лист,
Эти горы, эти долы,
Эти мошки, эти пчелы,
Этот зык и свист,

 

Эти зори без затменья,
Этот вздох ночной селенья,
Эта ночь без сна,
Эта мгла и жар постели,
Эта дробь и эти трели,
Это всё - весна.

Афанасий Фет

 

Максим Цагарев. Весна. 1995.

 

Татьяна Яблонская. На окне весна.

 

Александр Дейнека. Весна. 1950.

 

Деньки стоят погожие,
На праздники похожие,
А в небе - солнце теплое,
Веселое и доброе.

Все реки разливаются,
Все почки раскрываются,
Ушла зима со стужами,
Сугробы стали лужами.

Покинув страны южные,
Вернулись птицы дружные.
На каждой ветке скворушки
Сидят и чистят перышки.

Пришла пора весенняя,
Пришла пора цветения.
И, значит, настроение
У всех людей - весеннее!

Михаил Пляцковский

 

Кузьма Петров-Водкин. Весна. 1935.

 

Наталья Тур. Первоцветы. 2005.

 

Утром было солнечно
И совсем тепло.
Озеро широкое
по двору текло.

 

В полдень подморозило,
Вновь зима пришла,
Затянулось озеро
Корочкой стекла.

 

Расколол я тонкое
Звонкое стекло,
Озеро широкое
Снова потекло.

 

Говорят прохожие:
- Вот весна идёт! -
А это я работаю,
Разбиваю лёд.

Агния Барто. Весна идёт.

 

Вера Левина. Весна. 2009.

 

 

Когда уходить надо срочно,

Меня что-то тянет вперёд.

В автобус сажусь полуночный,

Всё делаю наоборот.

 

Меня будто тянут к расплате,

На казнь в темноту увозя.

Всё небо, как чёрное платье,

Дорогу увидеть нельзя.

 

И ты, ничего не прощая,

Под ливнем по лужам бредёшь.

Любимая, я обещаю,

Что я прекращу этот дождь.

 

Но только бы не задохнуться.

Последний крутой поворот.

Ведь я ухожу, чтоб вернуться,

Всё делаю наоборот.

 

Вернусь, обниму осторожно,

Теряя тебя навсегда.

Но вечно любить невозможно,

На время — не стоит труда.

 

С лица выпью слёзы живые,

И, молча, уйду, не спеша.

И вижу глазища шальные,

И слышу, как стонет душа.

 

Михаил Врубель. Весна. 1897.

 

О, весна без конца и без краю -
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!

Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
В заколдованной области плача,
В тайне смеха — позорного нет!

Принимаю бессонные споры,
Утро в завесах темных окна,
Чтоб мои воспаленные взоры
Раздражала, пьянила весна!

Принимаю пустынные веси!
И колодцы земных городов!
Осветленный простор поднебесий
И томления рабьих трудов!

И встречаю тебя у порога -
С буйным ветром в змеиных кудрях,
С неразгаданным именем бога
На холодных и сжатых губах.

 

Перед этой враждующей встречей
Никогда я не брошу щита…
Никогда не откроешь ты плечи…
Но над нами — хмельная мечта!

 

И смотрю, и вражду измеряю,
Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель — я знаю —
Все равно: принимаю тебя!

          1907

 

 

Меня сочтут обманщиком,

Да только я не лгу:

Вином из одуванчиков

Торгуют на углу.

 

Уж, если одурачивать,

То как-нибудь хитро:

Вино из одуванчиков –

Ведь это же ситро!

 

Нашли же чем попотчевать

Доверчивый народ,

А очередь, а очередь, 

А очередь растет. 

 

Закройте вашу лавочку,

Не стоит тратить пыл!

Вина из одуванчиков

Никто еще не пил.

Алхимики, – не вам чета, – 

Тузы и короли

Вина из одуванчиков

Придумать не смогли.

 

Напрасно вы хлопочете,

Товар у вас не тот,

А очередь, а очередь, 

А очередь растет. 

 

Название заманчиво,

Однако, не секрет:

Вина из одуванчиков

На белом свете нет!

 

Меня сочтут обманщиком,

Да только я не лгу:

Вином из одуванчиков

Торгуют на углу.

 

Вино, понятно, кончилось,

Киоск давно закрыт,

А очередь, а очередь, 

А очередь стоит. 

     «Вино из одуванчиков», 1986г.

 

 

Великий Пост – особое время для верующей души, время сугубой молитвы, покаяния… Дни, когда мы хоть немного отрываемся от земли и становимся ближе к Небу.

Поэзия молитвы по-особому преломилась в чутких душах русских стихотворцев, вдохновив их на создание произведений, помогающих и нам вырваться из уз земной суеты.

 

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет – Господь сына блудного спросит:
“Был ли счастлив ты в жизни земной?”

 

И забуду я все – вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав –
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленам припав.

          1918

 

 

 

Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв.

 

Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста.
Всех чаще мне она приходит на уста

 

И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! Дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.

 

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.

 

 

Еще кругом ночная мгла.
Еще так рано в мире,
Что звездам в небе нет числа,
И каждая, как день, светла,
И если бы земля могла,
Она бы Пасху проспала
Под чтение Псалтыри.

 

Еще кругом ночная мгла.
Такая рань на свете,
Что площадь вечностью легла
От перекрестка до угла,
И до рассвета и тепла
Еще тысячелетье.

 

Еще земля голым-гола,
И ей ночами не в чем
Раскачивать колокола
И вторить с воли певчим.

 

И со Страстного четверга
Вплоть до Страстной субботы
Вода буравит берега
И вьет водовороты.

 

И лес раздет и непокрыт,
И на Страстях Христовых,
Как строй молящихся, стоит
Толпой стволов сосновых.

 

А в городе, на небольшом
Пространстве, как на сходке,
Деревья смотрят нагишом
В церковные решетки.

 

И взгляд их ужасом объят.
Понятна их тревога.
Сады выходят из оград,
Колеблется земли уклад:
Они хоронят Бога.

 

И видят свет у царских врат,
И черный плат, и свечек ряд,
Заплаканные лица -
И вдруг навстречу крестный ход
Выходит с Плащаницей,
И две березы у ворот
Должны посторониться.

 

И шествие обходит двор
По краю тротуара,
И вносит с улицы в притвор
Весну, весенний разговор
И воздух с привкусом просфор
И вешнего угара.

 

И март разбрасывает снег
На паперти толпе калек,
Как будто вышел человек,
И вынес, и открыл ковчег,
И все до нитки роздал.

 

И пенье длится до зари,
И, нарыдавшись вдосталь,
Доходят тише изнутри
На пустыри под фонари
Псалтырь или Апостол.

 

Но в полночь смолкнут тварь и плоть,
Заслышав слух весенний,
Что только-только распогодь -
Смерть можно будет побороть
Усильем Воскресенья.

          1946

 

 

Весенних мыслей бездорожье
И чувств весенних теснота -
Я ухожу от них к подножью
Животворящего Креста.

Здесь все - в одном переживанье,
Все манит душу в Горний мир:
Лампад задумчивых мерцанье,
Звучанье стройное стихир...

Стою, молюсь, и что-то очень
Напоминает детство мне,
Как будто чистый колокольчик
Оттуда счастьем прозвенел,

Как будто время раскололось,
И вновь просторы предо мной,
И вновь призывный слышу голос -
Забытый, но такой родной.

Я знаю - не достоин чуда,
Но смилосердись, Боже мой,
Пусть снова я, как мальчик, буду
Ходить доверчиво с Тобой.

И здесь, у крестного подножья,
Молю я: укажи мне путь!
Готово сердце мое, Боже,
Готово вновь к тебе прильнуть!

 

Учись прощать, молись за обижающих,
Зло побеждай лучом добра,
Иди без колебаний в стан прощающих,
Пока горит Голгофская звезда.

Учись прощать, когда душа обижена,
И сердце, словно чаша горьких слёз,
И кажется, что доброта вся выжжена,
Ты вспомни, как прощал Христос!

Учись прощать, прощай не только словом,
Но всей душой, всей сущностью твоей.
Прощение рождается любовью
В борении молитвенных ночей.

Учись прощать, в прощеньи радость скрыта,
Великодушие лечит как бальзам,
Кровь на Кресте за всех проли́та,
Учись прощать, чтоб был прощён ты сам.

1952

 

 

Сегодня Сергею Владимировичу Михалкову исполнилось бы 108 лет. Ностальгия... Это был поэт нашего детства...

Популярность Михалкову принесло стихотворение «Светлана», которое очень понравилось Сталину.

– Я Светлане Аллилуевой, дочери Сталина, ничего не писал, ничего не посвящал, – вспоминал эту страницу своей жизни сам Сергей Владимирович. –  Я написал стихотворение «Колыбельная», которое вообще не имело отношения ни к кому конкретно. Был влюблен в девушку, которую звали Светлана, она училась вместе со мной в Литературном институте. Стихотворение должно было быть напечатано в газете. Я быстро сообразил, что можно еще исправить название... А народ, читатели, все мои знакомые и незнакомые решили, что я посвятил стих Светлане Сталиной.

 

Ты не спишь, подушка смята,
Одеяло на весу…
Носит ветер запах мяты,
Звезды падают в росу.

На берёзах спят синицы,
А во ржи перепела…
Почему тебе не спится?
Ты же сонная легла!

Ты же выросла большая,
Не боишься темноты…
Может, звезды спать мешают?
Может, вынести цветы?

Под кустом лежит зайчиха,
Спать и мы с тобой должны.
Друг за дружкой тихо-тихо
По квартирам ходят сны.

Где-то плещут океаны,
Спят медузы на волне.
В зоопарке пеликаны
Видят Африку во сне.

Черепаха рядом дремлет,
Слон стоит, закрыв глаза.
Снятся им родные земли
И над землями гроза.

Ветры к югу повернули,
В переулках — ни души,
Сонно на реке Амуре
Шевельнулись камыши,

Тонкие качнулись травы,
Лес как вкопанный стоит…
У далекой у заставы
Часовой в лесу не спит.

Он стоит — над ним зарницы,
Он глядит на облака:
Над его ружьем границу
Переходят облака.

На зверей они похожи,
Только их нельзя поймать…
Спи. Тебя не потревожат.
Ты спокойно можешь спать.

Я тебя будить не стану:
Ты до утренней зари
В темной комнате, Светлана,
Сны веселые смотри.

От больших дорог усталый,
Теплый ветер лег в степи.
Накрывайся одеялом,
Спи…

           «Колыбельная Светлане», 1935 год

 

                             

 

Только у Иосифа Бродского из под пера выходят такие пронзительные, затрагивающие душу стихотворения. Поэту пришлось многое пережить, поэтому все эмоции, вложенные в стихотворение, настоящие.

 

Сначала в бездну свалился стул,
потом — упала кровать,
потом — мой стол. Я его столкнул
сам. Не хочу скрывать.

Потом — учебник «Родная речь»,
фото, где вся семья.
Потом четыре стены и печь.
Остались пальто и я.

Прощай, дорогая. Сними кольцо,
выпиши вестник мод.
И можешь плюнуть тому в лицо,
кто место мое займет.

 

           1966

 

 

В 1966 году, когда было написано это стихотворение, Иосиф Бродский вернулся из ссылки длиною в три года. Поэта обвинили в тунеядстве, доводы, что он посвятил все время стихам никого не интересовали.

За Бродского вступились его коллеги из литературного общества, благодаря им Бродский отсидел 3 года вместо 5 лет. На родину поэт вернулся очень подавленный, в депрессивном состоянии. К тому же, в этот год умерла Анна Ахматова – одна из любимых поэтесс Бродского.

Именно в этот период отчаяния и безысходности, у Бродского родилось стихотворение «Сначала в бездну свалился стул».

                                     

 

А под маской было звездно.
Улыбалась чья-то повесть,
Короталась тихо ночь.

 

И задумчивая совесть,
Тихо плавая над бездной,
Уводила время прочь.

 

И в руках, когда-то строгих,
Был бокал стеклянных влаг.
Ночь сходила на чертоги,
Замедляя шаг.

 

И позвякивали миги,
И звенела влага в сердце,
И дразнил зеленый зайчик
В догоревшем хрустале.

 

А в шкапу дремали книги.
Там – к резной старинной дверце
Прилепился голый мальчик
На одном крыле.

9 января 1907 г.

Цикл «Снежная маска», раздел «Маски»

 

 

Куда мне деться в этом городе,
Где всё отмечено тобой?
Где о моем весеннем голоде
Все воробьи наперебой

 

Кричат разбуженными стаями
Тебе – в открытое окно,
Не зная, что чужими стали мы
Давным-давно.

 

Куда бежать, куда укрыться мне?
Здесь всё тебе принадлежит:
И церкви с праздничными лицами,
И сонный с набережных вид.

 

Повсюду ты – и в хрусте гравия,
И в клейкой завязи листвы.
Твоих владений география –
Все улочки моей Москвы!

 

Я сам дарил их опрометчиво –
Тебе. Я сам тому виной,
Что здесь теперь мне делать нечего,
И уж тем более – весной.

 

Весна, я с улицы, где тополь удивлен,
Где даль пугается, где дом упасть боится,
Где воздух синь, как узелок с бельем
У выписавшегося из больницы.

 

Где вечер пуст, как прерванный рассказ,
Оставленный звездой без продолженья
К недоуменью тысяч шумных глаз,
Бездонных и лишенных выраженья.

"Весна", 1918 .

 

 

В 60-е годы Анна Андреевна Ахматова подолгу жила в Комарово, на даче выделенной ей Литфондом. Дача была мала и неудобна, настоящая «будка». Сюда, в «будку», к Ахматовой приезжали друзья, здесь она много работала, здесь был создано стихотворение «Приморский сонет» — маленький поэтический шедевр, философское размышление о смерти.

 

Здесь все меня переживет,
Все, даже ветхие скворешни
И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелет.

 

И голос вечности зовет
С неодолимостью нездешней,
И над цветущею черешней
Сиянье легкий месяц льет.

 

И кажется такой нетрудной,
Белея в чаще изумрудной,
Дорога не скажу куда…

 

Там средь стволов еще светлее,
И всё похоже на аллею
У царскосельского пруда.

          лето 1958

 

 

С легкой руки Анны Андреевны почитатели поэтессы стали звать эту печальную дорогу «не скажу куда». Наверное, так и осталось бы это странное название в топонимике поселка, если бы не сама Ахматова. Ее похоронили в Комарово, после смерти великой поэтессы и кладбище, и дорога к нему стали называться Ахматовскими.

 

             

 

...Настоящий Кустодиев — это русская ярмарка, пестрядина, „глазастые“ ситцы, варварская „драка красок“, русский посад и русское село, с их гармониками, пряниками, расфуфыренными девками и лихими парнями… Я утверждаю, что это его настоящая сфера, его настоящая радость…

Когда же он пишет модных дам и почтенных граждан, это совсем другое — скучноватый, вялый, часто даже безвкусный. И мне кажется, не в сюжете дело, а в подходе к нему.

А. Бенуа

 

Автопортрет. 1916.

 

Масленица. 1916.

 

Деревенская масленица. Гармонист. 1916.

 

Масленица. 1919.

 

Масленица. 1919.

 

Масленица. 1920.

 

Масленица. 1920.

 

Портрет Ф.И. Шаляпина. 1921.

 

Много я знал в жизни интересных, талантливых и хороших людей, но если я когда-нибудь видел в человеке действительно высокий дух, так это в Кустодиеве…

Федор Иванович Шаляпин

                                        

 

Кого когда-то называли люди
Цаpeм в насмешку, Богом – в самом деле,
Кто был убит – и чье орудье пытки
Согрето теплотой моей груди...

Познали смерть Свидетели Христовы,
И сплетницы-старухи, и солдаты,
И Прокуратор Рима – все прошли.

Там, где когда-то возвышалась арка,
Где море билось, где чернел утес,
Их выпили в вине, вдохнули с пылью жаркой
И с запахом бессмертных роз.

Ржавеет золото и истлевает сталь,
Крошится мрамор – к смерти все готово.
Всего прочнее на земле печаль
И долговечней – царственное слово.

                    1945, Фонтанный Дом

 

 

– Если пофантазировать, вы могли бы стать его женой?

– Нет, женой Чехова я себя не вижу, хотя бы потому, что у него была чахотка, а это палочки Коха… Это как-то мне не очень. Интересно, что у нас с Антоном Павловичем похожие лица: прямой аккуратный нос, прямые аккуратные губы, глаза чуть-чуть уголками вниз. Мы с ним внешне как брат и сестра. По своему человеческому типу он мне очень близок: не алкоголик, не игрок, которые всегда на ком-то едут. Чехов сам вёз воз. Если бы я жила в его время, я бы помыла ему полы, окна – я бы ему прислуживала.

– А его семейная история могла быть много лучше?

– Думаю, главная любовь Антона Павловича пришлась на Лику Мизинову. Когда он впервые её увидел – она пришла в гости к его сестре Маше, – Лика стояла, вжавшись в своё пальто, потому что боялась. Она была красавица: изумительные брови, тонкое лицо. Живая, остроумная. И Лика любила Чехова. Мечтала выйти за него замуж… 

 

Л.С. Мизинова с А.П. Чеховым в Мелихове. 1890-е гг.

 

А Ольга Книппер была женщиной не только талантливой, но и известной, Чехов же был снобом. К тому же, Книппер оказалась активной: после замужества быстро устроила так, что они стали очень хорошо зарабатывать на его пьесах и её актёрской игре. Лика была от этого далека: какие там деньги? По сравнению с Книппер она выглядела, что называется, труба пониже и дым пожиже.

У Книппер был любовник, Владимир Немирович-Данченко, но его жена стояла крепко, как скала. Ольга понимала, что Немирович на ней не женится, а быть пожизненной любовницей, естественно, не хотела. Но, выйдя замуж за Чехова, она не рассталась с Немировичем. Однажды они с Книппер явились откуда-то в пять часов утра, и она, увидев, что Антон Павлович не спит, бросила ему что-то вроде: «Ты не ложился, дуся? Тебе вредно». И ушла к себе, шурша атласными юбками и оставляя за собой шлейф духов. Чехов посмотрел на сестру Марию Павловну и сказал: «Умирать пора».

Вы, наверное, поняли, что я Книппер не люблю. А почему? Потому что я люблю Чехова. Я в него влюблена, как женщина.

 

А.П. Чехов и О.Л. Кнеппер-Чехова

 

– Вам не обидно, что Чехову изменяла жена, что детей у него не было?

– Свою порцию удовольствий он всё-таки получил, и это меня утешает. Детей не было… Ну, родились бы сын или дочь, но отца они всё равно не повторили бы. Природа кого-то выбирает для выражения себя – «будешь ты!» – а дальше без права наследования дара. Но этот дар – самое ценное. Настоящий писатель так любит состояние творчества! Поэтому Чехов не был несчастным: он был счастливым, и очень счастливым. В конце жизни – счастливым и, к сожалению, больным, вот два его главных тогдашних состояния.

Мне от рождения, например, был дан писательский талант, сейчас уже можно об этом говорить, но до поры до времени я о нём ничего не знала. И вот чеховские волны натолкнулись на мои внутренние. Случилось это, когда мне, двенадцати- или тринадцатилетней, мать читала рассказ «Скрипка Ротшильда». 

Кстати, Самуил Маршак говорил, что каждому талантливому писателю нужен талантливый читатель. Моя мать была талантливым читателем, она слышала чужой талант, потому что обладала внутренним слухом на настоящее. Так она расслышала Чехова. После «Скрипки Ротшильда», которую она мне прочитала, я стала писать, писать и писать. Чехов – это было моё подключение к космической розетке.

– А что вы, ещё почти ребёнок, могли понять в этом рассказе? Или он на вас воздействовал, как волшебство?

– Как волшебство. До сих пор помню, например, то место, где главный герой, Бронза, робко напоминает врачу, что каждый жить хочет.

«– Что ж? Пожила старушка. Пора и честь знать.

– Оно, конечно, справедливо изволили заметить, Максим Николаич, – сказал Яков, улыбаясь из вежливости, – и чувствительно вас благодарим за вашу приятность, но позвольте вам выразиться, всякому насекомому жить хочется.

– Мало ли чего! – сказал фельдшер таким тоном, как будто от него зависело, жить старухе или умереть». 

Это «мало ли чего!» – удивительная по точности деталь. Изумительный рассказ! Рассказ о таланте. Бронза, одарённый скрипач, зарабатывал тем, что делал гробы. Талант человека был задавлен грубой повседневностью. И сам Бронза был грубым.

Мой Чехов и начинается с того периода, когда он написал «Скрипку Ротшильда». Антон Павлович прожил сорок четыре года, по сегодняшним меркам – мало, но собрание его сочинений – это более десятка томов. Несколько первых – короткие смешные рассказы. Для меня Чехов-юморист – вполне хорошее, но не обязательное чтение, я люблю его произведения 90-х годов и более поздние. Некоторые рассказы Чехова я перечитывала по восемь – десять раз.

– Учились у него? 

– Чехов – мой мастер. Он сдержанный писатель, аскетичный. Никогда не педалирует ни радость, ни горе, благородно доносит состояние своих героев. Например, рассказ «В овраге»: Липа, бедная девушка, вышедшая замуж в состоятельный дом, радостно говорит своему ребёнку: «Вместе на подёнку пойдём». Свекровь удивляется: на какую подёнку? «Он у нас купец будет!» А у Липы свои представления о жизни, о счастье. 

Или рассказ «Моя жизнь»: главного героя, Мисаила, бросила жена и уехала в Петербург, возлюбленный его сестры, доктор Благово, от которого она забеременела, продолжал жить своей жизнью. 

И бывшая жена, и возлюбленный стремились к блестящему будущему. «…и только я и сестра остались при старом». Аскетическая фраза, но сколько в ней горечи, боли и мужества!

Чехов – это мужественное видение жизни. Это спокойный ум. Я училась у него не писать – этому не научишься. Я смотрела, что это за человек – Чехов.

– В нём сочетались острый глаз, способность не обольщаться – и деликатность, правильно?

– Деликатность была не врождённая, а благоприобретённая. Чеховы – из простого сословия. Сестра Антона Павловича Мария влюбилась в Ивана Бунина, но дворяне на «простых» не женились. Хотя отец Чехова, несмотря на своё происхождение, неплохо содержал семью, хозяином был. Но Антон Павлович всегда помнил, из какого он клубня, какого сословия. 

 

А.П. Чехов и А.И. Бунин.

 

Он, как сам написал, по капле выдавливал из себя раба. У него был старший брат Александр, который сквернословил, разговаривал на достаточно скабрёзные темы, и младший как-то написал ему письмо, чтобы тот перестал вести такие разговоры.

– Чехова, видно, задевало всё, что нарушало в человеке гармонию. Достаточно привести такие его слова: «Хорош Божий свет. Одно только не хорошо: мы... Вместо знаний – нахальство и самомнение паче меры, вместо труда – лень и свинство, справедливости нет… Работать надо… Главное – надо быть справедливым, а остальное всё приложится».

– Чехов себя контролировал, он воспитывал себя и, в конце концов, стал тем же, что и его лучшие герои, например, Астров или Гуров. Они благородны, они сдержанны, я полюбила их на всю жизнь. Для меня, например, высшая похвала артисту – чеховский герой. Станислав Любшин – чеховский герой, а Никита Михалков – нет. Михалков талантливый, но он, что называется, «царь горы», Карабас-Барабас, хозяин жизни. А Чехов совсем другой.

– Но разве Чехову был чужд гедонизм? Ему было, чем наслаждаться, даже несмотря на болезнь: слава, к Антону Павловичу тянулись люди, и материально он не нуждался.     

– Да, Чехов любил красиво одеться и вкусно поесть, а кто не любит? Вот я каждый год езжу в Италию, и, когда в последний раз отдыхала, со мной за столом сидел богатый татарин из Казани. Я спросила его, почему он ездит на этот итальянский курорт, и услышала в ответ: «Питание и респект». Комфорт всё-таки важен. А Чехов был интеллигентом в первом поколении, и, наверное, его комплекс разночинца выражался в том, чтобы наверстать упущенное в смысле материальных благ. А то, что хорошо одевался, так ведь он был красивым, и женщинам нравился, и они ему – Чехова можно назвать бабником, – а бабники следят за собой.

– Советская интеллигенция, читавшая Чехова, возводила в культ безбытность…

– Это от бедности, «по одежке протягивай ножки».

– Получается, что люди, не имевшие возможности к достатку, придумали себе объяснение: наша бедность – от высокой духовности?

– Человек склонен оправдывать свои дурные поступки и неудачи. У моего мужа много недостатков, они исходят из недостатков моего характера, но разве я признаюсь себе в этом? Нет, я говорю себе: пусть у него есть такие-то недостатки, но зато он интеллигентный. 

У меня не получилась совместная жизнь с моим любовником, но я оправдывала ситуацию: он алкоголик, зачем он мне? Каждый хочет ощущать себя достойно. Кто не прав, тот не живёт. 

Моя соседка и подруга рассказала мне, как она по утрам делает зарядку и думает: Вика Токарева пишет хорошо, а зато я делаю зарядку. Каждому приятно думать, что он хорош и даже кого-то лучше.

– Но Антон Павлович не стал «царём горы», хотя мог бы?

– Знаете, за что я больше всего люблю Чехова? За его героев. Мне особенно близок его дядя Ваня. Каждый из нас в душе дядя Ваня. Мы все где-то недобрали, где-то не состоялись, где-то пожертвовали собой, но в дяде Ване это особенно видно. Он человек с богатейшей душой, и его печаль такая глубокая, пронзительная, его так жаль! Соня говорит ему: «Мы отдохнём!» Отдохнём от несправедливости жизни. Чехов такие вещи тонко чувствовал.

– Он всех жалел?

– Слово «жалеет» к нему не подходит. Сочувствует. Видит больше других и сочувствует. И любит своих героев. Когда заканчивается рассказ или пьеса, я их тоже люблю.

– А почему он недостаточно обращал внимание на свою болезнь? «А себя он не лечил вовсе, – вспоминал его товарищ, литератор Игнатий Потапенко. – Странно, непостижимо относился он к своему здоровью. Жизнь любил он каждой каплей своей крови и страстно хотел жить, а о здоровье почти не заботился».

– Видимо, наша психика так устроена, что человек отметает от себя тяжёлые мысли. Чехов, думаю, ещё просто не хотел обременять собой других людей. Но он ещё и потому не брал в голову свою болезнь, что, если взять её в голову, писать не сможешь. Ни о чём другом думать не будешь.

– Писатель в нём одержал верх над врачом? А первая профессия Чехова как-то оказала, на ваш взгляд, влияние на его произведения?

­­– Его рассказы в любом случае были бы гениальными. Что-то он сразу видел дальше и глубже, чем другие, а до остального доходил интуицией. Писатель – это прежде всего интуиция.

– О врачебном ремесле Чехов писал: «Нехорошо быть врачом. И страшно, и скучно, и противно. (…) Сладкие звуки и поэзия, где вы?»

– В лечении людей много рутины. Каждый день приходить на приём, каждый день открываются двери в кабинет – и входят больные, в страхе за свою ничтожную жизнь, которая кажется им самой главной… В том, чтобы возиться с недужными, мало поэзии. Однако в человеке есть не только бессмертная душа, но и прямая кишка для стока отходов. И оказывается, что там, где противно, там и служение людям. Всё рядом.

– И это Чехов тоже чувствовал: слабость и сила, жизнь и смерть нерасторжимы. Будучи больным, он всё равно много писал. Чехов, как известно, дружил с художником Исааком Левитаном, а тот тоже болел и рано умер. Оба знали, что обречены, и каждый из них работал, как вол, и один фактически создал русскую пейзажную живопись, а другой развернул нашу литературу в новое русло.

 

А.П. Чехов и И.И. Левитан

 

– Такая плодотворность в их случае – перекаливание лампы перед концом. Прежде чем погаснуть, лампа разгорается ярко-ярко. Когда Чехов жил в Мелихове, к нему туда постоянно приезжали люди, а в Ялте, куда он уехал, спасая свои лёгкие, его уже навещали реже – далеко ведь. И он, под покровительством верной сестры Маши, мог много работать. Основные вершины чеховского творчества – «В овраге»,  «Дама с собачкой» – пришлись на ялтинский период. Антон Павлович понимал, что умирает, и не тратил сил и времени впустую.

 

 

– Что главное в поздних произведениях Чехова?

– Правда. В серьёзные, решительные моменты своей жизни человек не будет читать вранья: он захочет правды. У Чехова вообще нет вранья, так мало, кто пишет.

– Вы говорили, что тоже с некоторых пор перестали лгать и в жизни, и в своих рассказах.

– Да, и когда пишу, перестала выдумывать. Если внимательно смотреть вокруг, то интересно всё. Если смотреть глазом доброжелательным и пристальным, можно увидеть много такого, что обычный человек не заметит. Я долгие годы боялась исписаться, боялась, что у меня кончатся замыслы. А они не могут кончиться! Пониманию этого меня тоже научил Антон Павлович.

Конечно, я не могу писать так, как он: талантливый мужчина всегда пишет лучше талантливой женщины, потому что у него другая обработка замысла. Главное же, что Чехов – мой нравственный идеал. Наверняка я его идеализирую, но вижу таким – высоким, красивым, гениальным, сдержанным, грустным классиком. Он украшает мою жизнь.

– Хотя ваша жизнь на чеховскую, к счастью, мало похожа?

– Иногда у меня случались странные переклички с написанным Чеховым. Помните его рассказ «Архиерей»? Там в конце сказано, что мать главного героя рассказывала – у неё был сын архиерей, и ей не верили. А моя мама хвасталась незнакомым людям, что у неё дочка известная писательница. И ей не верили, ещё и смеялись.

 

 

Стихотворение английского поэта Редьярда Киплинга, впервые опубликованное в 1899 году в журнале «McClure’s». Его название стало нарицательным обозначением миссии империалистов в колониальных владениях.

 

Неси это гордое Бремя –
Родных сыновей пошли
На службу тебе подвластным
Народам на край земли –
На каторгу ради угрюмых
Мятущихся дикарей,
Наполовину бесов,
Наполовину людей.

 

Неси это гордое Бремя –
Будь ровен и деловит,
Не поддавайся страхам
И не считай обид;
Простое ясное слово
В сотый раз повторяй –
Сей, чтобы твой подопечный
Щедрый снял урожай.

 

Неси это гордое Бремя –
Воюй за чужой покой –
Заставь Болезнь отступиться
И Голоду рот закрой;
Но чем ты к успеху ближе,
Тем лучше распознаешь
Языческую Нерадивость,
Предательскую Ложь.

 

Неси это гордое Бремя
Не как надменный король –
К тяжелой черной работе,
Как раб, себя приневоль;
При жизни тебе не видеть
Порты, шоссе, мосты –
Так строй их, оставляя
Могилы таких, как ты!

 

Неси это гордое Бремя –
Ты будешь вознагражден
Придирками командиров
И криками диких племен:
«Чего ты хочешь, проклятый,
Зачем смущаешь умы?
Не выводи нас к свету
Из милой Египетской Тьмы!»

 

Неси это гордое Бремя –
Неблагодарный труд, –
Ах, слишком громкие речи
Усталость твою выдают!
Тем, что ты уже сделал
И сделать еще готов,
Молчащий народ измерит
Тебя и твоих Богов.

 

Неси это гордое Бремя –
От юности вдалеке
Забудешь о легкой славе,
Дешевом лавровом венке -
Теперь твою возмужалость
И непокорность судьбе
Оценит горький и трезвый
Суд равных тебе!

Перевод А. Сергеева.

 

 

Стихотворение вызвало неоднозначную реакцию общественности. С одной стороны, Киплингу было предъявлено обвинение в пренебрежительном отношении к неевропейским народам, в изображении их как недоразвитых, опасных и требующих постоянного контроля и помощи со стороны «белых наций». В связи с этим текст зачастую рассматривался как расистский и проевропейско-шовинистический, как прикрытие для проведения колонизаторской политики, в первую очередь Великобританией, оправдывая её захваты в Азии и в Африке гуманистическими соображениями. Ряд современников Киплинга, например Марк Твен, подвергли его позицию, обозначенную в стихотворении «Бремя Белых», острой критике.

                                                         

 

Над саквояжем в черной арке

всю ночь играл саксофонист.

Пропойца на скамейке в парке

спал, постелив газетный лист.

 

Я тоже стану музыкантом

и буду, если не умру,

в рубахе белой с чёрным бантом

играть ночами на ветру.

 

Чтоб, улыбаясь, спал пропойца

под небом, выпитым до дна, —

спи, ни о чем не беспокойся,

есть только музыка одна.

 1997

 

 

Картины современного художника Андрея Шатилова - очень разные. Есть интересные и пронзительные, а есть - скучноватая попса. А вот это - самое жестокое прочтение гайдаевского «Ивана Васильевича...» Постмодернизм высшей степени.

 

Андрей Шатилов. «Третьяковка & Гайдай». 2020 год.

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

По ссылке - ещё много картин этого художника

              

http://www.artshatilov.ru/

 

Давно ль – по набережной снежной,

в пыли морозно-голубой,

шутя и нежно, и небрежно, –

мы звонко реяли с тобой?

 

Конь вороной под сеткой синей,

метели плеск, метели зов,

глаза, горящие сквозь иней,

и влажность облачных мехов,

 

и огонёк бледно-лиловый,

скользящий по мосту, шурша,

и смех любви, и цок подковы,

и наша вольная душа, –

 

всё это в памяти хрустальной,

как лунный луч, заключено…

«Давно ль?» –  и вторит мне печально

лишь эхо давнее: «Давно…»

1921

 

 

На горестном ветру
В начальных числах марта
Бессилие души
Не описать пером.
Проносится такси
И хриплый голос барда
В приемнике поет
Про Волгу и паром.

Проносится такси
По улице Волхонке,
Рекламы мельтешат,
Шофёр к рулю припал.
Хохочет за стеклом
Красавица в дубленке,
Но смеха не слыхать –
Проносится оскал...

А ледяная ночь
Уже летит на зданья,
И хрупкий мир висит
На скрюченном гвозде,
И возникает дом
На площади Восстанья,
Как будто крокодил,
Застывший на хвосте...
1978

 

 

Ах, какая пропажа - пропала зима!
Но не гнаться ж за нею на север.
Умирают снега, воды сходят с ума,
И апрель свои песни посеял.
Ну, да что до меня, - это мне не дано:
Не дари мне ни осень, ни лето,
Подари мне февраль - три сосны под окном
И закат, задуваемый ветром.

 

Полоса по лесам золотая легла,
Ветер в двери скребет, как бродяга.
Я тихонечко сяду у края стола,
Никому ни в надежду, ни в тягость.
Все глядят на тебя - я гляжу на одно:
Как вдали проплывает корветом
Мой веселый февраль - три сосны под окном
И закат, задуваемый ветром.

 

Поклянусь хоть на Библии, хоть на кресте,
Что родился не за пустяками:
То ль писать мне Христа на суровом холсте,
То ль волшебный разыскивать камень.
Дорогие мои, не виновно вино,
На огонь не наложено вето,
А виновен февраль - три сосны под окном
И закат, задуваемый ветром.

 

Ах, как мало я сделал на этой земле:
Не крещен, не учен, не натружен,
Не похож на грозу, не подобен скале,
Только детям да матери нужен.
Ну, да что же вы все про кино, про кино -
Жизнь не кончена, песня не спета:
Вот вам, братцы, февраль - три сосны под окном
И закат, задуваемый ветром.

   1972

 

 

 

 

Ты – моя юность,

А я – твоя зрелость,

Ты – моя глупость,

А я – твоя ревность.

Ты – мои страсти,

А я – твоя твёрдость,

Ты – моё счастье,

А я – твоя гордость.

Я – твоя мысль,

Ты – моя человечность,

Я – твоя жизнь!

Ну, а ты – моя вечность!

«Жене»

Ты – ранняя весна

С холодною капелью,

Голубизна окна

С пушистою метелью.

Я – осени покой

Со зрелыми плодами,

С короткою грозой.

А лето – между нами.

В клубок добра и зла

Мгновений шёлк свернулся;

Ты – в лето не вошла.

Я – в лето не вернулся.

«Не жене»

 

 

 

Особое место в фильме Эльдара Рязанова «Ирония судьбы или С лёгким паром» занимают замечательные песни на стихи таких известных поэтов, как Белла Ахмадулина, Марина Цветаева, Борис Пастернак, Евгений Евтушенко. А вот автора стихов «Я спросил у ясеня...» сегодня мало, кто помнит. Судьба Владимира Киршона не только трагична, но и поучительна.

Многие считают, что песню «Я спросил у ясеня…» сочинил кто-то из бардов или даже сам режиссер Эльдар Рязанов. На самом деле красивые строки принадлежат перу поэта Владимира Киршона. Судьба этого поэта не только трагична, но и поучительна.

Уроженец Нальчика Владимир Киршон (1902 - 1938) был одним из руководителей Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). Писал пьесы про социалистическое строительство и торжество коммунизма во всем мире, которые с успехом шли на больших сценах.

В 1930-е годы Владимир Киршон – любимчик власти. Его считали одним из основных идеологов РАПП. Да и сам он писал пьесы. В то время спектакли, поставленные по пьесам Киршона, шли на сценах главных театров страны.

В конце апреля  1937 года в дневнике жены Михаила Булгакова Елены появляется запись о том, что писатель Юрий Олеша предлагает пойти на собрание московских драматургов, где состоится расправа с Киршоном. Но сам Булгаков это предложение отверг. Елена Сергеевна в своём дневнике пишет: «М. А. и не подумает выступать с таким заявлением и вообще не пойдет. Ведь раздирать на части Киршона будут главным образом те, кто еще несколько дней назад подхалимствовали перед ним».

Владимир Киршон не дожил до своего 36-летия. В 1938 году его расстреляли.
Но вернёмся к песне…

 

Я спросил у ясеня:

«Где моя любимая?» –

Ясень не ответил мне,

качая головой.

 

Я спросил у тополя:

«Где моя любимая?» –

Тополь забросал меня

осеннею листвой.

 

Я спросил у осени:

«Где моя любимая?» –

Осень мне ответила

проливным дождем.

 

У дождя я спрашивал:

«Где моя любимая?» –

Долго дождик слезы лил

за моим окном.

 

Я спросил у месяца:

«Где моя любимая?» –

Месяц скрылся в облаке –

не ответил мне.

 

Я спросил у облака:

«Где моя любимая?» –

Облако растаяло

в небесной синеве…

 

Друг ты мой единственный,

где моя любимая?

Ты скажи, где скрылася,

знаешь, где она?

 

Друг ответил преданный,

друг ответил искренний:

«Была тебе любимая,

была тебе любимая,

Была тебе любимая,

а стала мне жена!»

 

Я спросил у ясеня,

Я спросил у тополя,

Я спросил у осени…

 

 

 

В середине 1930-х Киршон сочинил для театра Вахтангова комедию «День рождения». Музыку к спектаклю писал молодой тогда композитор Тихон Хренников. Одна из песен начиналась со слов «Я спросил у ясеня...». До наших дней ноты к этой песне не сохранились, но сам Хренников позже вспоминал, что песня эта была куда веселее, чем у Микаэла Таривердиева. По его словам, изначально «это была ироничная песня».

В оригинале стихотворение Владимира Киршона заканчивался строчками:

 

Я спросил у ангела,

Я спросил у демона,

Я спросил у ясеня...

В фильме ангела и демона убрали, а вместо них повторили про тополь и осень.

 

 

 

…Подумай, на руках у матерей
Все это были розовые дети…
                             И. Анненский

 

Никто, как в детстве, нас не ждет внизу,
Не переводит нас через дорогу.
Про злого Муравья и Стрекозу
Не говорит. Не учит верить Богу.

До нас теперь нет дела никому –
У всех довольно собственного дела.
И надо жить, как все, – но самому…
(Беспомощно, нечестно, неумело).

Анатолий Штейгер,   1935

 

 

Как-то Людвиг Фейербах

Поругался с Гегелем –

Разорвал на нём рубах

И ударил мебелем.

 

            (Из студенческого фольклора)

***

 

Как-то Людвиг Фейербах

Поругался с Гегелем –

Разорвал на нём рубах

И ударил мебелем.

 

Гегель тоже не дурак,

И вступил в дискуссию:

Разорвал на нем пинжак

И нанёс контузию.

 

К Фейербаху Кьеркегор

Заявился с портфелем –

Дал он Гегелю отпор

За такие фортели.

 

В парике и бигудях

Кант пришёл с ревизией,

И набил при всех людях

Фейербаху физию. 

 

Шопенгауэр-эстет

С Шеллингом не струсили - 

Наплевав на этикет,

Гегеля волтузили.   

 

И могла бы привести

Драчка философская

К помещенью всех шести

В домик Склифосовского,

 

Если б их не посетил

Аристотель старенький –

Он им гайки закрутил,

И большим, и маленьким.

 

Объяснил им, как сумел,

В чем святая истина,

И закончил беспредел,

Настучав по лысинам.

 

А потом они в метре

К Эпикуру двинули -

Гегель в порванном пальте,

Шеллинг с кислой миною,

 

Кьеркегор и Фейербах -

В синяках и ссадинах,

Кант вообще не при зубах…

В общем, не поладили.

 

…Но за праздничным столом

Столько было выпито,

Что  припомнились с трудом

Гнусные эпитеты.

 

Целовался Фейербах

С Гегелем на радостях -

И не рвал на нём рубах,

И не делал гадостей.

 

Кант сказал, допив до дна:

«Сколько вы не меряйтесь,

Жить не можно без вина,

Ведь In vino veritas!»

 

Маджента, «Философские разногласия», 2010

 

                         

 

…Они были знакомы с детства: когда их отцы вместе служили в университете, маленькие Саша и Люба в колясочках гуляли в университетском саду. Потом они встретились, когда Саше было 17 лет, а Любе — 16. Он к тому времени уже успел пережить бурную страсть с 37-летней Ксенией Садовской и приехал в имение Менделеевых — Боблово, где они вместе с Любой сыграли шекспировского «Гамлета». Он — Гамлета, она — Офелию.

 

Л. Менделеева в роли Офелии и А. Блок в роли Гамлета в домашнем спектакле.

 

После спектакля пошли погулять и впервые остались наедине…

 

Странно:  мы шли одинокой тропою,
В зелени леса терялись следы,
Шли, освещенные полной луною,
В час, порождающий страсти мечты.

Стана ее не коснулся рукою,
Губок ее поцелуем не сжег...
Всё в ней сияло такой чистотою,
Взор же был темен и дивно глубок.

Лунные искры в нем гасли, мерцали,
Очи, как будто, любовью горя,
Бурною страстью зажечься желали
В час, когда гасла в тумане заря...

Странно:  мы шли одинокой тропою,
В зелени леса терялся наш след;
Стана ее не коснулся рукою.

Страсть и любовь не звучали в ответ.,.

лето 1898 г.

 

 

Через год он назовет ее своей Прекрасной Дамой, Вечной Женой, Таинственной Девой и сделает официальное предложение семье Менделеевых. Идеальный на первый взгляд союз поэта и его музы был далеко не столь счастливым. Блок считал, что любовь физическая не может сочетаться с любовью духовной, и в первую же брачную ночь попытался объяснить молодой жене, что телесная близость помешает их духовному родству…

…Стоял теплый август 1903 гола, старинной дворянской усадьбе Шахматово, что под Москвой, буй­ным цветом расцвели огненные на­стурции и пурпурные астры, как будто, специально старались успеть к свадьбе Александра Блока и Лю­бови Дмитриевны Менделее­вой, дочери создателя Периодической системы эле­ментов. Невеста была чудо, как хороша, в длинном белом платье со шлейфом, а же­них, казалось, сошел прямо со стра­ниц модного английского романа: белая шляпа, фрак, высокие сапо­ги – вылитый лорд Байрон!

 

 

Когда смолкла веселая музыка, дорогое шампанское было допито, а за мо­лодыми торжественно затворили дверь спальни, между ними произо­шел странный разговор:

– Любаша, я должен сказать тебе что-то очень важное, – начал Блок, нервно рас­хаживая по комнате.

«Сейчас он снова признается мне в страстной любви! Ох уж эти поэты!» – поду­мала Люба, в изнеможении опус­тившись на брачное ложе и мечта­тельно прикрыв глаза.

– Ты ведь знаешь, что между мужем и же­ной должна быть физическая бли­зость? – продолжал между тем но­воиспеченный муж.

– Ну, я об этом только немного догадываюсь, – за­лилась краской хорошо воспитан­ная Люба.

– Так вот запомни раз и навсегда: у нас этой самой «близос­ти» не будет никогда! – вдруг жес­тко отрезал Блок.

От неожиданнос­ти невеста вскочила.

– Как не бу­дет? Но почему, Сашура? Ты меня не любишь?

– Потому что все это темное начало, ты пока этого не по­нимаешь, но скоро... Сама посуди: как я могу верить в тебя, как в зем­ное воплощение Вечной Женствен­ности, и в то же время употреблять, как уличную девку?! Пойми, плотс­кие отношения не могут быть дли­тельными!

Молодая жена стояла, ни жива, ни мертва, отказываясь верить своим ушам. Что он говорит? А как же его стихи о прекрасной Незнакомке, в которой она сразу узнала себя? Разве не ею он грезил? Разве се­годня в церкви их соединили не для того, чтобы они стали единым целым и больше никогда не разлучались?!

– Я все равно уйду от тебя к другим, – уверенно подытожил Блок, глядя ей прямо в глаза. – И ты тоже уйдешь. Мы беззаконны и мятежны, мы сво­бодны, как птицы. Спокойной но­чи, родная!

Блок по-братски поце­ловал жену в лоб и вышел из спаль­ни, плотно затворив за собой дверь. И Любовь Дмитриевна Менделеева пожалела, что в таблице ее отца не нашлось места самому главному эле­менту – под названием «Любовь».

 

 

В воплощение Вечной Женственности поверил не только сам Блок, но и поэты-символисты из его окружения. Их брак трактовали как священную мистерию, как воссоединение пророка и его музы, и видели в этом «предвестие мирового очищения». В каждом жесте, слове, наряде Любы поэты искали скрытые символы.

Не все были очарованы ею – Анна Ахматова называла ее «круглой дурой» и «бегемотом, поднявшимся на задние лапы». Но под обаяние Любови Менделеевой попал близкий друг Блока Андрей Белый, и его поклонение Прекрасной Даме скоро переросло в обычную земную любовь к земной женщине. А Менделеева об этом мечтала уже давно.

 

Зимний ветер играет терновником,

Задувает в окне свечу.

Ты ушла на свиданье с любовником.

Я один. Я прощу. Я молчу.

 

Ты не знаешь, кому ты молишься —

Он играет и шутит с тобой.

О терновник холодный уколешься,

Возвращаясь ночью домой.

 

Но, давно прислушавшись к счастию,

У окна я тебя подожду.

Ты ему отдаешься со страстию.

Всё равно. Я тайну блюду.

 

Всё, что в сердце твоем туманится,

Станет ясно в моей тишине.

И когда он с тобой расстанется,

Ты признаешься только мне.

20 февраля 1903

 

Илья Глазунов. Поэт и Незнакомка. 2009

 

Любовь Дмитриевна чувствовала себя ненужной мужу и, как она писала, «брошенной на произвол каждого, кто стал бы за ней упорно ухаживать». Она долго металась, но в 1907 г. решила прекратить отношения с Белым. Однако брак это не спасло. У Блока в это время случился бурный роман с актрисой Натальей Волоховой. Менделеева сама пришла к сопернице и предложила ей взять на себя заботы о поэте: «К Сашеньке нужен особый подход, он нервен, его дед умер в психиатрической лечебнице, да и мать страдает эпилептическими припадками, а он к ней очень привязан… В общем, решайте сами». На этом роман и закончился.

У Менделеевой тоже случались романы, и после она признавалась Блоку во всех своих увлечениях, не забывая напоминать о том, что муж для нее – единственная любовь. От актера К. Лавидовского она даже забеременела, и Блок согласился быть отцом ребенку, так как своих детей не мог иметь. Но мальчик скончался спустя 8 дней после рождения.

 

Натянулась тетива,
Ржавый ветер дует с оста.
Едет Блок на острова,
Где всё призрачно и остро.

Сумасшедшие слова,
Торопливые объятья,
Аромат волос и платья,
Глаз запавших синева.

Грозно плещется Нева,
Черный снег в ложбинах тает.
Едет Блок на острова,
Воздух режущий глотает!

От вина, и от вины
За круги земного ада,
От беременной жены,
Что чужое носит чадо...

Наважденья пелена,
Хриплый хохоток Амура...
Азиатская страна
Веки продирает хмуро.

Пусть дописана глава,
Жизнь по капле убывает —
Едет Блок на острова.
Уплывает, уплывает...

Вон — взгляни на небосвод,
Где, отринув бренный остов,
Белым облаком плывет
Его остров, его остров!

Лев Болдов

 

Тем не менее Любовь Менделеева оставалась с поэтом до конца его дней. Когда он заболел, ухаживала за ним, обменивая драгоценности на лекарства. В 1921 г. Блок скончался, жена пережила его на 18 лет. Она больше так и не вышла замуж.

 

 

 

В 1973 г. после многолетнего перерыва Шагал прилетел в Москву. И тогда Андрей Вознесенский написал стихотворение, которое достойно венчает все написанное им о художнике. Это "Васильки Шагала". Построенные на простом эпизоде - в гостиничном номере у Шагала стоят в банке васильки - стихи разворачиваются в одну земную и небесную метафору, в которой жизнь, творчество, история.

 

Лик ваш серебряный, как алебарда.
Жесты легки.
В вашей гостинице аляповатой
в банке спрессованы васильки.

 

Милый, вот что вы действительно любите!
С Витебска ими раним и любим.
Дикорастущие сорные тюбики
с дьявольски выдавленным голубым!

 

Сирый цветок из породы репейников,
но его синий не знает соперников.
Марка Шагала, загадка Шагала —
рупь у Савеловского вокзала!

 

Это росло у Бориса и Глеба,
в хохоте нэпа и чебурек.
Во поле хлеба — чуточку неба.
Небом единым жив человек.

 

Их витражей голубые зазубрины —
с чисто готической тягою вверх.
Поле любимо, но небо возлюблено.
Небом единым жив человек.

 

В небе коровы парят и ундины.
Зонтик раскройте, идя на проспект.
Родины разны, но небо едино.
Небом единым жив человек.

 

Как занесло васильковое семя
на Елисейские, на поля?
Как заплетали венок Вы на темя
Гранд Опера, Гранд Опера!

 

В век ширпотреба нет его, неба.
Доля художников хуже калек.
Давать им сребреники нелепо —
небом единым жив человек.

 

Ваши холсты из фашистского бреда
от изуверов свершали побег.
Свернуто в трубку запретное небо,
но только небом жив человек.

 

Не протрубили трубы господни
над катастрофою мировой —
в трубочку свернутые полотна
воют архангельскою трубой!

 

Кто целовал твое поле, Россия,
пока не выступят васильки?
Твои сорняки всемирно красивы,
хоть экспортируй их, сорняки.

 

С поезда выйдешь — как окликают!
По полю дрожь.
Поле пришпорено васильками,
как ни уходишь — все не уйдешь…

 

Выйдешь ли вечером — будто захварываешь,
во поле углические зрачки.
Ах, Марк Захарович, Марк Захарович,
все васильки, все васильки…

 

Не Иегова, не Иисусе,
ах, Марк Захарович, нарисуйте
непобедимо синий завет —
Небом Единым Жив Человек.

      «Васильки Шагала», 1973

 

 

— Когда в московскую золотую осень — после долгих лет запрета — в Музее изобразительных искусств имени Пушкина открылась выставка Марка Шагала, поклонники живописи стояли по 20 часов, чтобы увидеть работы великого художника. Я посетовал на открытии выставки на то, что нет васильков, любимых цветов голубоглазого мастера, чтобы поставить их к портрету. Через день море васильков затопило музей — их несли охапками, ведрами. Не знаю, откуда их привезли в осеннюю пору — видно, самолетами. Не странно ли, что этот воспетый Апухтиным полевой цветок стал любимым для решительного авангардиста, разрушителя канонов и сантиментов? А может быть, в этих синих остроугольных осколках отразилась режущая душу судьба художника, которого на родине считали сорным цветком, вредным для поля, несмотря на гениальную голубизну его кисти? Или именно благодаря ей?

Андрей Вознесенский

 

Марк Шагал. Интерьер с букетами. 1970

 

 

Роберт Рождественский был одним из трёх поэтов-«шестидесятников», которым посчастливилось встретиться с Марком Шагалом и которые посвятили ему свои стихотворные строки. Стихотворение получилось очень тёплым, трогательным и с привкусом ностальгии. А после прочтения в памяти надолго остается крылатое и афористичное: «А Вы не из Витебска?»

 

Он стар и похож на свое одиночество.
Ему рассуждать о погоде не хочется.
Он сразу с вопроса:
«А Вы не из Витебска?..» —
Пиджак старомодный на лацканах вытерся…
«Нет, я не из Витебска…» —
Долгая пауза.
А после — слова монотонно и пасмурно:
«Тружусь и хвораю…
В Венеции выставка…
Так Вы не из Витебска?..»
«Нет, не из Витебска…»

 

Он в сторону смотрит.
Не слышит, не слышит.
Какой-то нездешней далекостью дышит,
пытаясь до детства дотронуться бережно…
И нету ни Канн, ни Лазурного берега,
ни нынешней славы…
Светло и растерянно
он тянется к Витебску, словно растение…
Тот Витебск его — пропыленный и жаркий —
приколот к земле каланчою пожарной.
Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.
Там зреют особенно крупные яблоки,
и сонный извозчик по площади катит…

 

«А Вы не из Витебска?..»
Он замолкает.
И вдруг произносит, как самое-самое,
названия улиц:
Смоленская,
Замковая.
Как Волгою, хвастает Видьбой-рекою
и машет
по-детски прозрачной рукою…
«Так Вы не из Витебска…»
Надо прощаться.
Прощаться.
Скорее домой возвращаться…
Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.
Темнеет…

И жалко, что я не из Витебска.

          «Марк Шагал», 1980.

 

 

Встретившись во Франции с Шагалом, под впечатлением встречи  Роберт Рождественский написал стихи «Марк Шагал».

 

Марк Шагал. "Над городом". !914 - 1918

 

                         

 

Привлекательные люди есть во всех странах мира. Однако бытует мнение, что самой обворожительной наружностью обладают те, в чьих жилах течет кровь многих наций. И ученые это подтверждают. Генетическое разнообразие повышает приспособленность к жизни, а значит, внешность таких людей наиболее притягательна для других.

 

Наталья Варлей

Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика / Мосфильм

В роду «спортсменки, комсомолки и просто красавицы» значатся валлийские коннозаводчики и поволжские немцы.

 

Дмитрий Харатьян

Гардемарины, вперед! / Мосфильм

Отец Дмитрия Харатьяна — наполовину армянин, чем актер очень гордится. А светлые волосы он унаследовал от русской матери.

 

Владимир Коренев

Человек-Амфибия / Ленфильм

Восточными чертами во внешности актер Владимир Коренев обязан своей бабушке — чистокровной бурятке.

 

Матлюба Алимова

Цыган / Одесская киностудия

Отец Матлюбы — узбек по национальности, а мать имела русские, грузинские, немецкие и польские корни.

 

Андрей Миронов

Бриллиантовая рука / Мосфильм

Актер унаследовал от отца еврейскую кровь и фамилию Менакер, однако особенности исторического периода вынудили его родителей сменить мальчику фамилию на материнскую.

 

Татьяна Самойлова

Анна Каренина / Мосфильм

Татьяна Самойлова, по ее собственным словам, — дочь чистокровной еврейки и чистокровного русского.

 

Анастасия Вертинская

Человек-Амфибия / Ленфильм

В жилах Анастасии Вертинской течет русская кровь, которую она унаследовала от отца, и грузинская — от матери.

 

Олег Табаков

Саша вступает в жизнь / Мосфильм

Актер и режиссер Олег Табаков имел русские, польские, украинские и мордовские корни.

 

Наталья Бондарчук

Солярис / Мосфильм

От отца, легендарного режиссера Сергея Бондарчука, актриса унаследовала болгарскую и сербскую кровь, от матери — австрийскую.

 

Николай Караченцов

Шерлок Холмс и доктор Ватсон / Ленфильм

Отец актера происходил из рода донских казаков, а мать — из польского дворянства.

 

Людмила Чурсина

Олеся / Киностудия имени А. Довженко

Мать актрисы имела русские и латышские корни, а в роду отца были греки и турки.

 

Алиса Фрейндлих

Соломенная шляпка / Ленфильм

Мать Алисы Фрейндлих — русская, а отец происходил из обрусевшей немецкой семьи. По словам актрисы, его предки — приглашенные в Россию мастеровые из Германии.

 

Олег Янковский

Тот самый Мюнхгаузен / Мосфильм

Оба родителя Олега Янковского могли похвастаться дворянским происхождением: мама — русским, а отец — польским.

 

Анна Ахматова – одна из немногих русских поэтесс ХХ века, которая в своих произведениях смогла доказать, что женщины в состоянии чувствовать окружающий мир гораздо глубже, а их личные переживания намного сильнее, чем у представителей сильного пола. Ее первый сборник стихов под названием «Вечер», увидевший свет в 1912 году, вышел небольшим тиражом, однако принес Ахматовой популярность в литературных кругах. Отныне ее перестали воспринимать исключительно, как супругу поэта Николая Гумилева, с которым к тому времени у 23-летней Ахматовой сложились весьма непростые взаимоотношения.

Одним из произведений, которое вошло в сборник «Вечер», стало стихотворение «Я научилась просто, мудро жить…», которое является яркой иллюстрацией духовного становления поэтессы.

 

Я научилась просто, мудро жить,

Смотреть на небо и молиться Богу,

И долго перед вечером бродить,

Чтоб утомить ненужную тревогу.

 

Когда шуршат в овраге лопухи

И никнет гроздь рябины желто-красной,

Слагаю я веселые стихи

О жизни тленной, тленной и прекрасной.

 

Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь

Пушистый кот, мурлыкает умильней,

И яркий загорается огонь

На башенке озерной лесопильни.

 

Лишь изредка прорезывает тишь

Крик аиста, слетевшего на крышу.

И если в дверь мою ты постучишь,

Мне кажется, я даже не услышу.

1912

 

 

Менее, чем за год, она из романтичной провинциальной девушки превратилась во взрослую и опытную женщину, готовящуюся стать матерью. Даже увлечение поэзией в этот период отходит на второй план, так как Анна Ахматова начинает ценить простые житейские радости, мечтает о семейном уюте и благополучии. Однако ее ждет жестокое разочарование, так как Николай Гумилев по своей натуре является романтиком и заядлым путешественником. Ему неинтересно постоянно сидеть подле молодой жены, изображая примерного семьянина, так как в мире еще столько всего неизведанного и удивительного! В результате Анна Ахматова постепенно учится самостоятельно справляться со всевозможными бытовыми проблемами и вести хозяйство, поэтому и рождаются строки:

«Я научилась просто, мудро жить...»

Развивая эту тему, поэтесса отмечает, что ее удел – «смотреть на небо и молиться Богу». О чем эти молитвы? Судя по всему, о семейном счастье, которого так желала поэтесса, понимая при этом, что согласилась стать женой человека, для которого домашний очаг не представляет особой ценности.

Она молится для того, чтобы «утомить ненужную тревогу», которая, судя по всему, вызвана очередной разлукой с мужем, отправившимся на поиски приключений. И осознание того, что теперь ей нужно учиться быть сильной и самостоятельной, вызывает у Ахматовой смешанное чувство решимости, грусти и разочарования. Но поэтесса понимает, что только так она сможет стать по-настоящему мудрой и свободной женщиной, способной управлять собственной жизнью.

 

 

Поцелуй художника Рене Магритта на картине "Влюбленные" с самого начала притягивает взгляд скрытой тайной.

Есть несколько версий, почему головы мужчины и женщины обернуты тканью. Первая весьма тривиальна и отсылает нас к пословице "любовь слепа": влюбленные, охваченные чувством, не видят истинных лиц друг друга.

Но все же тканью закрыты не только лица, но полностью головы, поэтому вторая версия предполагает новую трактовку: влюбленные слепы и глухи к остальному миру и не замечают ничего вокруг, пока увлечены друг другом.

Третья версия связана с биографией художника: когда-то, так же закрыв лицо, погибла его мать. Сам Магритт отрицал связь личной трагедии со своими картинами, но, тем не менее, мотив закрытого тканью лица очень часто появлялся в творчестве художника.

 

Рене Магритт "Влюблённые", 1928 год.

 

Сам же художник утверждал, что образы на его картинах - это порождение его фантазии, а не загадки, которые нужно разгадывать.

Мои картины - это видимые изображения, которые ничего не скрывают. Они вызывают тайну и действительно, когда видишь одну из моих картин, задаешь себе этот простой вопрос: что это значит? Это не означает ничего, потому что тайна ничего не значит, это непознаваемое.  Рене Магритт
 

Рене Магритт "Влюблённые", 1928 год.

 

Вторая версия картины, появившаяся в том же 1928 году, написана совсем с другим настроением. Если первое полотно вызывает какое-то безотчетное содрогание, непостижимое ощущение безысходности или даже страх, то вторая картина, изображающая тех же возлюбленных, наполнена скорее умиротворением и покоем. Магритт переносит своих героев из замкнутого пространства комнаты и их собственного закрытого мирка в полный красок огромный мир, который символизирует пейзаж за их спинами. Лица мужчины и женщины по-прежнему закрыты тканью, но обращены к зрителю, а их позы стали более спокойными и расслабленными. И кажется, будто через тонкие покровы можно разглядеть их улыбки.