Однажды, гуляя с моим псом в рощице близ Чёрного озера, я увидел листок из школьной тетрадки, приколотый к берёзе канцелярской кнопкой. На нём толстым фломастером было написано: «На этом месте 23 июня 2003 года, после выпускного вечера, я лишилась девственности». Почему-то мне сразу вспомнились бессмертные строки «Любви все возрасты покорны…»

«Любви все возрасты покорны…»

Эта фраза из «Евгения Онегина» – она начинает XXIX строфу восьмой главы романа – наверное, самая известная литературная поговорка, вошедшая в массовый лексикон, спустя довольно короткое время после выхода романа.

Эту цитату из «Евгения Онегина» часто используют, объясняя пылкие чувства людей в годах или с большой разницей в возрасте. Однако стоит прочитать строфу целиком, тогда становится понятно, что Александр Сергеевич имел в виду совсем не то:

Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям.

В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод.

Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.

 

А.С. Пушкин, «Евгений Онегин», гл. 8.

 

Художник Леонид Семенович Хижинский. Портрет А.С. Пушкина.

Из альбома Пушкинские места. 1935 г.

 

То, что эти слова со временем обрели иное смысловое наполнение, которого не имел в виду автор – тема известная и даже избитая. Тут речь о том, почему так получилось.

Этот смысловой перекос начался с момента выхода на сцену самой популярной русской оперы на этот сюжет – «Евгения Онегина» Чайковского.

Именно Чайковский (он по большей части сам написал либретто к опере) вложил в фразу «Любви все возрасты покорны» новый оттенок смысла, который Пушкин вообще не имел в виду, и который закрепился за этой фразой намертво. Это классический случай того, как можно вырвать фразу их контекста и построить на ней новое умозаключение.

Чайковский так и делает.

 

 

Он выращивает из пушкинского безымянного «мужа Татьяны» благородного немолодого князя по фамилии Гремин. Он ему нужен для того, чтобы был контраст непутёвому Онегину, проморгавшему свою большую любовь.

Как раз этот князь Гремин в своей арии и рисует ему эту картину тихого и настоящего счастья любви с Татьяной, к жгучей досаде Онегина.

Вот первые строчки арии:

Любви все возрасты покорны,
Её порывы благотворны
И юноше в расцвете лет,

едва увидевшему свет,
И закалённому судьбой

бойцу с седою головой…

 

 

Дальше он поёт о том, как эта любовь дала ему «и молодость, и счастье».

Этот текст – смесь Пушкина с Чайковским-либреттистом с подменой главной мысли. Достаточно сравнить с пушкинским:

 

Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны…

 

и далее о том, что эти порывы вовсе не так же благотворны людям зрелого возраста с применением таких сильных определений, как «бесплодный», «печальный» и «мёртвый».

В итоге фраза «Любви все возрасты покорны» заключает в себе нашу толерантность к поздней любви и современный культ любви вообще, но тут надо помнить, кого мы цитируем на самом деле: де-юре – Пушкина, де-факто – Чайковского.

Кстати, Чайковского не устраивало и то, как Пушкин закончил свой роман. Решительное

 

Но я другому отдана

И буду век ему верна!

 

шло в разрез с модными идеями свободы чувств и женской эмансипации, докатившимися до России к семидесятым годах XIX века. Так что в первом варианте опера заканчивалась совершенно актуальным «хеппи-эндом» – сценой объятий Онегина и Татьяны.

 

Художник Дмитрий Белюкин.

Иллюстрация к роману Александра Пушкина "Евгений Онегин". 2001.

 

Потом, правда, Чайковский осознал свой перебор и вернулся к пушкинскому оригиналу.

Самое удивительное, что в музыке при этом он не изменил ни ноты.

 

Художник Дмитрий Белюкин.

Иллюстрация к роману Александра Пушкина "Евгений Онегин". 2001.

 

Картина Мане, о которой идет речь, стала одной из самых знаменитых художественных произведений искусства. На полотне изображено одно из знаменитейших кабаре Парижа, конца девятнадцатого века. Это излюбленное место художника, побудило его написать один из своих шедевров, изобразил это заведение кистью.

Почему он так любил там бывать? Яркая жизнь столицы была предпочтением Мане над спокойной бытовой размеренностью. Он чувствовал себя в этом кабаре, лучше, нежели дома.

Наброски и заготовки к картине, судя по всему, Мане делал прямо в баре. Этот бар находился на первом этаже варьете. Сидя справа от сцены, художник стал делать заготовки к полотну.

 

Эруард Мане. "Бар в Фоли-Бержер". 1882.

 

Неправильное, невозможное, необъяснимое — не редкость на картинах Эдуара Мане. При этом никогда нельзя сказать точно — художник ошибся или так задумал. Но в картине «Бар в Фоли-Бержер» ошибается, врёт или запутывает будто бы уже и не сам Мане, а зеркало в золотой раме, на фоне которого стоит девушка в бархатном платье.

А в этом зеркале бутылки стоят не на том месте стола, где они стоят в реальности (будем считать таковой передний план картины). И это зеркало изрядно полнит девушку: со спины она выглядит слишком массивной. Девушка из отражения наклонилась к мужчине и, может, даже разговаривает, флиртует с ним. Тогда как девушка из реальности переднего плана стоит ровно, смотрит безучастно.

Художник не сообщил, что хотел сказать. А мы в этой зеркальной неразберихе вольны видеть свое. Отключившуюся на секунду от всей этой пошловатой суеты барменшу. Или же посетителя, у которого всё плывёт перед глазами от увеселений, шампанского с пивом, а может, и от неброской, но бесспорной красоты героини.

                                                         

 

Существует два варианта стихотворения. Первый состоит из двух строф, в которых есть пропущенные места. Во втором варианте восстановлены пропущенные слова, а в центре вставлена еще одна строфа. Так или иначе, в первом четверостишии заложена основная идея произведения. В двух других поэт развивает и конкретизирует свою мысль.

 

Два чувства дивно близки нам —
В них обретает сердце пищу —
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

 

На них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека,
Залог величия его.

 

Животворящая святыня!
Земля была б без них мертва,
Как безотрадная пустыня
И как алтарь без Божества.

 

А.С. Пушкин, 1830

 

Художник Попков Виктор Ефимович. "Осенние дожди (Пушкин)". 1974.

 

 «Пепелище» символизирует родной очаг, а в более широком смысле — место, где человек появился на свет. Пушкин очень высоко ценил понятие родины. Испытав в молодости горечь изгнания и тоску по Отечеству, он до конца жизни сохранил любовь к своему родному краю.

«Любовь к отеческим гробам» заключается не только в регулярном посещении могил своих родственников. Это чувство означает преданность заветам своих предков, уважительное и почтительное отношение к своим национальным корням. Пушкин, как известно, по одной линии вел свое происхождение от привезенного в Россию Петром I Ганнибала. Это нисколько не мешало ему считать себя чисто русским человеком.

 

Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей

И тем ее вернее губим

Средь обольстительных сетей.

 

Разврат, бывало, хладнокровный

Наукой славился любовной,

Сам о себе везде трубя

И наслаждаясь, не любя.

 

Но эта важная забава

Достойна старых обезьян

Хваленых дедовских времян:

Ловласов обветшала слава

Со славой красных каблуков

И величавых париков.

 

А.С. Пушкин, «Евгений Онегин», гл. 4.

 

Художник Борис Угаров. Пушкин. Белая ночь. 1985 г.

Художник Пётр Корозенко. "Пушкин и Натали". 1996.

 

13 мая 1829 года Александр Пушкин впервые попросил руки Натальи Гончаровой. И получил отказ.

 

Тает желтый воск свечи.

Стынет крепкий чай в стакане.

Слышишь? - там, в седой ночи

Едут пьяные цыгане.

 

Пушкин, вот Ваш старый плед,

Пушкин, вот Вам чаша с пуншем

Пушкин, Вам под 30 лет,

Вы еще мальчишка, Пушкин.

 

В шумной, пляшущей толпе,

В белом, серпантинном зале,

Молча встала Натали

С удивленными глазами.

 

Встала и белым-бела

Руки разом уронила

Значит, все-таки была...

Значит, все-таки любила...

 

В этой праздничной толпе,

В центре праздничного зала

Словно свечка по тебе

Эта женщина стояла.

 

Друг мой, вот Ваш старый плед.

Пушкин, что Вы, в самом деле?

Самый белый в мире снег

Выпал в день дуэли.

 

Тает желтый воск свечи...

Тает желтый воск свечи.

 

Леонид Филатов, актёр и поэт, «Пушкин».

 

                              

 

«Воспоминание» А.С. Пушкин написал в 1828 году, когда уже был зрелым и опытным поэтом. Характерно, что многие стихотворения, относящиеся к позднему этапу творчества, были посвящены анализу жизни, которую прожил Пушкин. Хотя на тот момент он был еще совсем молодым мужчиной, он как будто предвидел скорый уход из жизни, поэтому анализировал все, что ему удалось пережить.

 

Когда для смертного умолкнет шумный день,
И на немые стогны* града
Полупрозрачная наляжет ночи тень
И сон, дневных трудов награда,

В то время для меня влачатся в тишине
Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток;

И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.
 

А.С. Пушкин, «Воспоминание», 1828.

* Cтогна — городская площадь, широкая улица.

 

Художник Голяховский Е.Н., "А.С. Пушкин", 1962.

 

В черновом варианте стихотворения было еще 20 строк, которые при публикации Пушкин отбросил. В них раскрывалось точное до деталей содержание воспоминаний, давались намеками указания на реальных прототипов и пр. Отбросив эти подробности, Пушкин сделал свое стихотворение более обобщенным и общезначимым. Таким образом, значимость и философский, хотя бы до некоторой степени, характер стихотворения были в самой авторской установке, к этому Пушкин явно стремился, о чем и говорит сокращение текста при его издании. Интересно, что Лев Толстой, особенно любивший «Воспоминание», воспринимал его не как слово о Пушкине только, но и о нем, Льве Толстом. Для него, как и для многих других читателей Пушкина, это стихотворение будет иметь общечеловеческий и тем самым философский смысл и значение.         

                                 

 

В творческой и духовной биографии Александра Сергеевича Пушкина, пожалуй, самого глубокого выразителя русского национального самосознания, создателя русского литературного языка, есть очень интересный и важный эпизод.

Идет 1828-й год. Пушкину 29 лет. Он уже творчески зрелый человек, приближающийся к определенному рубежу своей жизни. Далеко позади учеба в Лицее, позади – ссылка на юг, ссылка в Михайловское, восстание декабристов 1825 года и все трагические события, с ним связанные. Уже написаны южные поэмы, трагедия "Борис Годунов" (1825 г.), знаменитый "Пророк" (1826-й г.). Еще впереди – любовь к Н. Н. Гончаровой, семейная жизнь, рождение детей. Впереди плодотворнейшая болдинская осень 1830-го года, "Повести Белкина", "Маленькие трагедии", две последние главы "Евгения Онегина", "Капитанская дочка", законченная за сто дней до смерти. Вся пушкинская поэзия конца 20-х годов полна довольно мрачными образами, – видимо, поэт находился в духовном кризисе. В 1928-м г., в день своего рождения, Пушкин пишет гениальное стихотворение "Дар напрасный, дар случайный…":

 

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

 

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью

Ум сомненьем взволновал?

 

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

 

1928 г.

 

Стихотворение Пушкина появилось в печати лишь через полтора года после написания, в конце 1829 г. в "Северных цветах". И на это стихотворение последовал отклик, и не кого-нибудь, а фактически – главы Русской Православной Церкви, митрополита Московского Филарета (Дроздова).

9 января 1815 года архимандрит Филарет присутствовал на публичном экзамене лицеистов. Именно тогда и мог видеть его юный Пушкин. Александру было 16 лет, архимандриту Филарету – 33 года. Более того, существует знаменитая картина "Пушкин на публичном экзамене в Лицее 8 января 1815 года", написанная И. Е. Репиным в 1911 году. Многие могут помнить ее по курсу средней школы.

 

И.Е. Репин. "Пушкин на выпускном экзамене в Лицее 8 января 1815 года".

 

Сюжет этого полотна во многом собирательный. Так, рядом с Державиным, великим поэтом XVIII века, преемником которого и стал Пушкин, сидит именно архимандрит Филарет, который на самом деле в этот день в Лицее не был. Видимо, не случайно (случайностей в Божьем мире вообще не бывает) именно святитель Филарет представлен на картине – тот человек, которого Промысел Божий сведет с уже повзрослевшим Пушкиным в трудный момент творческой и духовной биографии поэта. Теперь, в 1828 г., гениальному поэту 29 лет, святителю – 45. Пушкин получил стихотворный отклик святителя через Е. М. Хитрово. Вот это стихотворение:

 

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога мне дана,

Не без воли Бога тайной

И на казнь осуждена.

 

Сам я своенравной властью

Зло из темных бездн воззвал,

Сам наполнил душу страстью,

Ум сомненьем взволновал.

 

Вспомнись мне, Забвенный мною!

Просияй сквозь сумрак дум –

И созиждится Тобою

Сердце чисто, светел ум!

 

Святитель Филарет

 

 

Этот ответ вовсе не является поучением, но как будто звучит от лица самого Пушкина. Святитель Филарет избирает ту же самую стихотворную форму, что и Пушкин. Тот же стихотворный размер, те же три строфы из четырех строк, та же самая лексика присутствуют в этом ответе. Пушкинскому тезису он противопоставляет свой антитезис.

Пушкин откликнулся это на послание святителя Филарета стихотворением "Стансы":

                                                                                     

В часы забав иль праздной скуки,

Бывало, лире я моей

Вверял изнеженные звуки

Безумства, лени и страстей.

 

Но и тогда струны лукавой

Невольно звон я прерывал,

Когда Твой голос величавый

Меня внезапно поражал,

 

Я лил потоки слез нежданных,

И ранам совести моей

Твоих речей благоуханных

Отраден чистый был елей.

 

И ныне с высоты духовной

Мне руку простираешь Ты,

И силой кроткой и любовной

Смиряешь буйные мечты.

 

Твоим огнем душа палима

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе Серафима

В священном ужасе поэт.

 

"Стансы", 19 января 1830 г.

 

 

Пушкин прекрасно понял Святителя Филарета и по достоинству оценил его послание. В нем он увидел посланника Божия, а не просто иерарха, наставляющего заблудшего поэта. Отвечая святителю, поэт обращается к Тому, против Кого он взбунтовался в своем стихотворении больше года назад и Кто внушил Святителю его тихое увещание.

Александр Сергеевич никогда не был атеистом - человеком, который считает, что Бога вообще нет. Все исследователи говорят о религиозности его поэзии. Кроме того, и на бытовом, "обывательском" уровне поэт был человеком православным и умер, как христианин, - это факт его биографии.

          

 

Роняет лес багряный свой убор,

Сребрит мороз увянувшее поле,

Проглянет день как будто поневоле

И скроется за край окружных гор.

Пылай, камин, в моей пустынной келье;

А ты, вино, осенней стужи друг,

Пролей мне в грудь отрадное похмелье,

Минутное забвенье горьких мук.

 

Печален я: со мною друга нет,

С кем долгую запил бы я разлуку,

Кому бы мог пожать от сердца руку

И пожелать весёлых много лет.

Я пью один; вотще воображенье

Вокруг меня товарищей зовет;

Знакомое не слышно приближенье,

И милого душа моя не ждет.

 

Я пью один, и на брегах Невы

Меня друзья сегодня именуют...

Но многие ль и там из вас пируют?

Ещё кого не досчитались вы?

Кто изменил пленительной привычке?

Кого от вас увлек холодный свет?

Чей глас умолк на братской перекличке?

Кто не пришел? Кого меж вами нет?

 

Он не пришел, кудрявый наш певец,

С огнём в очах, с гитарой сладкогласной:

Под миртами Италии прекрасной

Он тихо спит, и дружеский резец

Не начертал над русскою могилой

Слов несколько на языке родном,

Чтоб некогда нашёл привет унылый

Сын севера, бродя в краю чужом.

 

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,

Чужих небес любовник беспокойный?

Иль снова ты проходишь тропик знойный

И вечный лед полунощных морей?

Счастливый путь!.. С лицейского порога

Ты на корабль перешагнул шутя,

И с той поры в морях твоя дорога,

О волн и бурь любимое дитя!

 

Ты сохранил в блуждающей судьбе

Прекрасных лет первоначальны нравы:

Лицейский шум, лицейские забавы

Средь бурных волн мечталися тебе;

Ты простирал из-за моря нам руку,

Ты нас одних в младой душе носил

И повторял: «На долгую разлуку

Нас тайный рок, быть может, осудил!»

 

Друзья мои, прекрасен наш союз!

Он, как душа, неразделим и вечен —

Неколебим, свободен и беспечен

Срастался он под сенью дружных муз.

Куда бы нас ни бросила судьбина,

И счастие куда б ни повело,

Всё те же мы: нам целый мир чужбина;

Отечество нам Царское Село.

 

Из края в край преследуем грозой,

Запутанный в сетях судьбы суровой,

Я с трепетом на лоно дружбы новой,

Устав, приник ласкающей главой...

С мольбой моей печальной и мятежной,

С доверчивой надеждой первых лет,

Друзьям иным душой предался нежной;

Но горек был небратский их привет.

 

И ныне здесь, в забытой сей глуши,

В обители пустынных вьюг и хлада,

Мне сладкая готовилась отрада:

Троих из вас, друзей моей души,

Здесь обнял я. Поэта дом опальный,

О, Пущин мой, ты первый посетил;

Ты усладил изгнанья день печальный,

Ты в день его лицея превратил.

 

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,

Хвала тебе — фортуны блеск холодный

Не изменил души твоей свободной:

Всё тот же ты для чести и друзей.

Нам разный путь судьбой назначен строгой;

Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:

Но невзначай проселочной дорогой

Мы встретились и братски обнялись.

 

Когда постиг меня судьбины гнев,

Для всех чужой, как сирота бездомный,

Под бурею главой поник я томной

И ждал тебя, вещун пермесских дев,

И ты пришёл, сын лени вдохновенный,

О, Дельвиг мой: твой голос пробудил

Сердечный жар, так долго усыпленный,

И бодро я судьбу благословил.

 

С младенчества дух песен в нас горел,

И дивное волненье мы познали;

С младенчества две музы к нам летали,

И сладок был их лаской наш удел:

Но я любил уже рукоплесканья,

Ты, гордый, пел для муз и для души;

Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,

Ты гений свой воспитывал в тиши.

 

Служенье муз не терпит суеты;

Прекрасное должно быть величаво:

Но юность нам советует лукаво,

И шумные нас радуют мечты...

Опомнимся — но поздно! и уныло

Глядим назад, следов не видя там.

Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,

Мой брат родной по музе, по судьбам?

 

Пора, пора! душевных наших мук

Не стоит мир; оставим заблужденья!

Сокроем жизнь под сень уединенья!

Я жду тебя, мой запоздалый друг —

Приди; огнём волшебного рассказа

Сердечные преданья оживи;

Поговорим о бурных днях Кавказа,

О Шиллере, о славе, о любви.

 

Пора и мне... пируйте, о, друзья!

Предчувствую отрадное свиданье;

Запомните ж поэта предсказанье:

Промчится год, и с вами снова я,

Исполнится завет моих мечтаний;

Промчится год, и я явлюся к вам!

О сколько слёз и сколько восклицаний,

И сколько чаш, подъятых к небесам!

 

И первую полней, друзья, полней!

И всю до дна в честь нашего союза!

Благослови, ликующая муза,

Благослови: да здравствует лицей!

Наставникам, хранившим юность нашу,

Всем честию, и мёртвым и живым,

К устам подъяв признательную чашу,

Не помня зла, за благо воздадим.

 

Полней, полней! и, сердцем возгоря,

Опять до дна, до капли выпивайте!

Но за кого? О, други, угадайте...

Ура, наш царь! так! выпьем за царя.

Он человек! им властвует мгновенье.

Он раб молвы, сомнений и страстей;

Простим ему неправое гоненье:

Он взял Париж, он основал лицей.

 

Пируйте же, пока ещё мы тут!

Увы, наш круг час от часу редеет;

Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет;

Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;

Невидимо склоняясь и хладея,

Мы близимся к началу своему...

Кому  из нас под старость день лицея

Торжествовать придется одному?

 

Несчастный друг! средь новых поколений

Докучный гость и лишний, и чужой,

Он вспомнит нас и дни соединений,

Закрыв глаза дрожащею рукой...

Пускай же он с отрадой хоть печальной

Тогда сей день за чашей проведёт,

Как ныне я, затворник ваш опальный,

Его провел без горя и забот.

 

А.С. Пушкин, «19 октября», 1825

 

 

Примечания.

19 октября — день основания лицея, постоянно отмечавшийся лицеистами первого выпуска.

Он не пришел, кудрявый наш певец — Корсаков Николай Александрович, композитор, умерший 26 сентября 1820 г. во Флоренции.

Чужих небес любовник беспокойный — Матюшкин Федор Федорович (1799—1872), моряк; он был в это время уже в третьем плаванье, кругосветном

На долгую разлуку... — перифраз заключительных стихов «Прощальной песни воспитанников царскосельского лицея» Дельвига:
Судьба на вечную разлуку,
Быть может, здесь сроднила нас.

О, Пущин мой, ты первый посетил... — Пущин приезжал к Пушкину в Михайловское на один день, 11 января 1825 г. Он рассказал позднее об этом посещении в своих «Записках о Пушкине».

Ты, Горчаков... — А. М. Горчаков встретился с Пушкиным у своего дяди, А. Н. Пещурова, в имении Лямоново, недалеко от Михайловского, летом 1825 г.

О, Дельвиг мой... — Дельвиг гостил у Пушкина в Михайловском в апреле 1825 г.

Скажи, Вильгельм... — Кюхельбекер.

Несчастный друг... — пережил всех товарищей по выпуску А. М. Горчаков, умерший 84 лет.

 

Если бы Пушкин прожил еще хоть год,

Его бы сфотографировали, и вот

Я представил себе черно-белые снимки

С непечальным ликом в прозрачной дымке.

 

Зернистое небо с райскими облаками,

Лошадей с яблочными боками,

А еще фотографии эти

Каким-то образом передавали бы ветер,

 

Наполненный запахом травы и ладана…

Русь моя, ты никем не отгадана,

Кроме Святых и Вещего Александра,

Его строки – Божьей любви рассада,

 

А земная жизнь – помнящим утешение,

Правильное освещение

С памятью женит лица.

Эти кадры спешат гнездиться,

 

Будто ласточки – на уголках души.

Жизнь моя, не спеши,

О, память не стачивай каблуки!

Я Пушкина вижу

На расстоянии вытянутой с пистолетом руки.

 

Влад Маленко

 

***          ***          ***

 

Вздыхает ветер. Штрихует степи

Осенний дождик – он льет три дня...

Седой, нахохленный, мудрый стрепет

Глядит на всадника и коня.

 

А мокрый всадник, коня пришпоря,

Летит наметом по целине.

И вот усадьба, и вот подворье,

И тень, метнувшаяся в окне.

 

Коня – в конюшню, а сам – к бумаге.

Письмо невесте, письмо в Москву:

«Вы зря разгневались, милый ангел,

Я здесь, как узник в тюрьме, живу.

 

Без вас мне тучи весь мир закрыли,

И каждый день безнадежно сер.

Целую кончики ваших крыльев

(Как даме сердца писал Вольтер).

 

А под окном, словно верный витязь,

Стоит на страже крепыш дубок...

Так одиноко! Вы не сердитесь:

Когда бы мог – был у ваших ног!

 

Но путь закрыт госпожой Холерой...

Бешусь, тоскую, схожу с ума.

А небо серо, на сердце серо,

Бред карантина – тюрьма, тюрьма...»

 

Перо гусиное он отбросил,

Припал лицом к холодку стекла...

О, злая Болдинская осень!

Какою доброю ты была.

 

Так много Вечности подарила,

Так много русской земле дала!..

Густеют сумерки, как чернила,

Сгребает листья ветров метла.

 

С благоговеньем смотрю на степи,

Где он на мокром коне скакал.

И снова дождик, и снова стрепет –

Седой, все помнящий аксакал.

 

Юлия Друнина, «Болдинская осень»

 

***          ***          ***

 

День февральский плачет по теплу,

с улицы в уют жилья стучится,

размалёвывая по стеклу

панораму утренней столицы.

 

И в багете тусклого окна,

растекаясь акварельной дымкой,

утопают в пасмурных тонах

полусонные дома Ходынки.

 

Отложу свиданье на потом,

наугад открою томик старый…

Ну, а Он, озябший, под дождём

одиноко мокнет в зимней хмари.

 

Нет, поеду! У метро букет

самый лучший выберу для встречи.

Издали узнаю силуэт:

головы наклон, осанку, плечи.

 

Длинный плащ накинут нараспах,

бусинки дождинок – вдоль опушки.

Капельки в кудрявых волосах…

Я люблю Вас, Александр Пушкин!

 

Галина Беспалова, «На свидание».

 

                                      

 

                                    

                                       

 

Не лезьте в зеркала
Оплакивать морщины, –
Разденьтесь догола,
Целуйте плоть мужчины,

Который положив
Уста на ваши чаши,
Прекрасен тем, что жив,
Целуя тайны ваши.

Божественны права –
В любви купаться, в неге
Живого существа,
Чьи влажные побеги

Питает благодать
Витающего духа!..
А счастьем обладать
Нельзя, где чувство сухо.

Дай Бог на склоне лет
Вам лирикой невинной
Продлить большой секрет
В два раза с половиной!

Сказать, что это – бред,
Нельзя при всём желании...
Такой большой секрет
Для маленькой компании.

Юнна Мориц

 

 

Только в русской поэзии первая ассоциация на «журавли» – это то, что они печально пролетают. Причем, чаще всего пролетают над «золотой» (то есть уже осенней, увядающей) рощей.

С чего это началось?                   

В ХХ веке первым ряд журавль-роща-печаль дал 19-летний Набоков:

 

Шумела роща золотая,

ей море вторило вдали,

и всхлипывали, пролетая,

кочующие журавли,

 

и в небе томном исчезали,

все тише, все нежней звеня.

Мне два последних рассказали,

что вспоминаешь ты меня...

Владимир Набоков, 24 октября 1918 года.

 

 

Ничего не напоминает? Конечно же, куда более известное, написанное шестью годами позже стихотворение Есенина:

Отговорила роща золотая
Березовым, веселым языком,
И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком.

 

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник –
Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.
О всех ушедших грезит коноплянник
С широким месяцем над голубым прудом.

 

Стою один среди равнины голой,
А журавлей относит ветер в даль,
Я полон дум о юности веселой,
Но ничего в прошедшем мне не жаль.

 

Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
Не жаль души сиреневую цветь.
В саду горит костер рябины красной,
Но никого не может он согреть.

 

Не обгорят рябиновые кисти,
От желтизны не пропадет трава.
Как дерево роняет тихо листья,
Так я роняю грустные слова.

 

И если время, ветром разметая,
Сгребет их все в один ненужный ком…
Скажите так… что роща золотая
Отговорила милым языком.

Сергей Есенин, 1924

 

Простое совпадение? Или явное заимствование?

Сборник стихов Набокова «Горний путь» Есенин мог читать в Берлине, куда приехал с Айседорой Дункан в начале свадебного заграничного путешествия.

Так или иначе, но именно после Есенина жалобно всхлипывающие журавли влетели в русскую поэзию ХХ века, ассоциируясь с ностальгией и увяданием. Да так в ней и остались...

                           

 

А под маской было звездно.

Улыбалась чья-то повесть,

Короталась тихо ночь.

 

И задумчивая совесть,

Тихо плавая над бездной,

Уводила время прочь.

 

И в руках, когда-то строгих,

Был бокал стеклянных влаг.

Ночь сходила на чертоги,

Замедляя шаг.

 

И позвякивали миги,

И звенела влага в сердце,

И дразнил зелёный зайчик

В догоревшем хрустале.

 

А в шкапу дремали книги.

Там — к резной старинной дверце

Прилепился голый мальчик

На одном крыле.

 

Александр Блок, «Под масками», 9 января 1907

 

 

«Снежную маску» Блок писал под свежим впечатлением знакомства с Натальей Волоховой, актрисой театра им. Комиссаржевской. Первое издание открывалось посвящением:

 Посвящаю эти стихи Тебе, высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежного города.

В стихах этого цикла отразились впечатления Блока от «бумажного бала» — костюмированного вечера, устроенного актрисами театра им. Комиссаржевской, где дамы были в маскарадных костюмах из бумаги.

                                       

 

Народная примета.

Говорят, если тёмной безлунной ночью выйти в середину пустыни Гоби и, повернувшись лицом к югу, громко спросить: «Как вы думаете, «Чёрный квадрат» Малевича — это искусство или нет?», то минут через пятнадцать начнётся бешеный срач в комментах.

 

 

Недавно в «Дзене» прочитал интересную статейку некой художницы (или, возможно, критикессы) на так волнующую всех нас тему: «Чёрный квадрат» Малевича – это искусство или нет? Менторским тоном она пыталась вдолбить читателю, этому малообразованному быдлу, что, мол, ни хрена вы не понимаете в современном искусстве, и этот злосчастный «Чёрный квадрат» – глубоко философское произведение изобразительного искусства Серебряного века.

У каждого свой «чёрный квадрат». Вот для меня, например, Никас Софронов – не художник, а обычный маляр (хотя, возможно, у него в молодости и были какие-то прорывы, которые я упустил).

 

 

А вот Исаак Ильич Левитан – не просто художник, а Великий Русский Художник, гений пейзажа.  А из современных художников – Сергей Андрияка, Юрий Сергеев или Владимир Киреев, картины которых заставляют думать и чувствовать.

И вопрос-то этот далёк от всяких философических изысков. Всё просто: цепляет – не цепляет. Иногда и сам не понимаешь, почему от какой-то картины душа «плывёт», а в глазах слёзы…

Т.е., я могу судить о живописи исключительно по-дилетантски, на уровне «нравится - не нравится», и никак иначе. Я не могу отрицать гениальности Малевича, но "Квадрат" (уж простите!) не доступен моей душе.

 

 

Однажды одна моя очень близкая (даже, к сожалению, слишком близкая) знакомая затащила меня на какой-то малозначительный вернисаж в подвалах «Винзавода». Среди прочего «авангардистского» бреда из разноцветных клеточек, кружочков, квадратиков и иных геометрических фигур и мерзких, уродливых «портретов» в стиле «Митьков» была одна вполне серьёзная картина, которая меня «зацепила». Стою, впитываю, переживаю… А спутница тащит меня за рукав: «Ну, что ты здесь прилип? Пошли дальше!»

С тех пор на вернисажи, в музеи и на концерты классической музыки я хожу в гордом одиночестве.

ЗЫ. Когда-то давным-давно, «на заре соц. сетей», мне в интернете попался портрет какой-то то ли бизнес-леди-миллионерши, то ли жены депутата какого-то там созыва, писанный не абы кем, а самим А. Шиловым в 90-х.

На портрете – то ли миллионерша, то ли жена депутата сидит за чашечкой кофе в богатом «антикварном» кресле. Рядом зачем-то стоит бюст какого-то римского или греческого царя. Перед ней стоит уродливый резной столик, а на столике лежит жемчужное ожерелье и ключи с брелоком от автомобиля БМВ 7.

Вот и всё искусство…

 

                            

 

Разговоры вполголоса,
И с поспешностью пылкой
Кверху собраны волосы
Всей копною с затылка.

 

Из-под гребня тяжелого
Смотрит женщина в шлеме,
Запрокинувши голову
Вместе с косами всеми.

 

А на улице жаркая
Ночь сулит непогоду,
И расходятся, шаркая,
По домам пешеходы.

 

Гром отрывистый слышится,
Отдающийся резко,
И от ветра колышется
На окне занавеска.

 

Наступает безмолвие,
Но по-прежнему парит,
И по-прежнему молнии
В небе шарят и шарят.

 

А когда светозарное
Утро знойное снова
Сушит лужи бульварные
После ливня ночного,

 

Смотрят хмуро по случаю
Своего недосыпа
Вековые, пахучие
Неотцветшие липы.

 

Борис Пастернак, «Лето в городе», 1953.

Из сб. «Стихи Юрия Живаго».

 

            

 

Звезда полей, во мгле заледенелой

Остановившись, смотрит в полынью.

Уж на часах двенадцать прозвенело,

И сон окутал родину мою...

 

Звезда полей! В минуты потрясений

Я вспоминал, как тихо за холмом

Она горит над золотом осенним,

Она горит над зимним серебром...

 

Звезда полей горит, не угасая,

Для всех тревожных жителей земли,

Своим лучом приветливым касаясь

Всех городов, поднявшихся вдали.

 

Но только здесь, во мгле заледенелой,

Она восходит ярче и полней,

И счастлив я, пока на свете белом

Горит, горит звезда моих полей...

 

Николай Рубцов, «Звезда полей», 1964

 

 

***          ***          ***

«Звезда полей во мгле заледенелой», —

Читаем классом. С чувством и по кругу.

Стихи поэта (завуч нам напела),

Удушенного собственной подругой...
 

 

Зачем горит? Чтоб освещать сугробы?

Мы отвечаем, ни черта не зная...

А через год — рванёт звезда Чернобыль!

А через пять — рванёт страна родная!
 

Звезду полей уже никто не вспомнит.

Поля, вздыхая, лесом зарастают...

А без поэтов, пьяных и бездомных —

Звезда горит, как лампочка простая.

 

Александр Коковихин, «Звезда во мгле»

 

 

 

Ничего придумывать не надо,
Всё уже придумано давно.
Запахи цветения из сада
Льются в моё узкое окно.

Ничего придумывать не надо…
Бьётся сердце, силясь отгадать:
То ли это запахи из сада,
То ли это Божья благодать?

              Николай Александрович Зиновьев

 

 

      

 

"Так вот какое ты, Подмосковье!" - подумала блондинка, спустившись по эскалатору в метро...

 

 

 

 

 

Художник Андрей Викторович Волков. Из серии "Электричество".

 

 

К старости вообще половые и национальные признаки как-то рассасываются…

Я глубоко пьющий и активно матерящийся русский интеллигент с еврейским паспортом и полунемецкими корнями. Матерюсь профессионально и обаятельно, пью профессионально и этнически точно, с женщинами умозрительно возбужден, с коллегами вяло соревновательно тщеславен. Но умиротворения нет. Времени, отпущенного на жизнь, оказалось мало…

Смерти я не боюсь. Боюсь выглядеть старым. Боюсь умирания постепенного, когда придется хвататься за что-то и за кого-то. Я красивый старик, боящийся стать беспомощным. В общем, диагноз – «старость средней тяжести».

В нашем возрасте (от 75-ти и выше) ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать. Я столько раз бросал курить, но ни к чему хорошему это не привело. Возвращался обратно к этому пороку, пока сын, которого я очень слушаюсь и боюсь, не сказал: «Всё, хватит».

А потом меня навели на замечательного академика, предупредив, что он никого не принимает, но меня откуда-то знает и готов побеседовать. Я собрал полное собрание сочинений анализов мочи и поехал куда-то в конец шоссе Энтузиастов.

Особняк, тишина, ходят милые кривоногие дамы в пластмассовых халатах. Ковры, огромный кабинет. По стенам благодарственные грамоты от Наполеона, от Петра I, от Навуходоносора… И сидит академик в золотых очках.

– Сколько вам лет? – говорит.
– Да вот, – говорю, – четыреста будет.
– Мы, значит, ровесники, я младше вас на год.

Когда он увидел мою папку анализов, взмахнул руками: «Умоляю, уберите». Мне это уже понравилось. Заглядывать в досье не стал.

– А что у вас?                                                            

Я говорю:

– Во-первых, коленки болят утром.
– А у меня, наоборот, вечером. Что еще?
– Одышка.
– Ну, это нормально.
– Я стал быстро уставать.
– Правильно. Я тоже. В нашем возрасте так и должно быть.

И я успокоился. Раз уж академик медицины чувствует себя так же, как и я, то о чем тогда говорить? На прощание я сказал, что бросил курить.
Он посмотрел на меня через золотые очки:

– Дорогой мой, зачем? В нашем возрасте ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать. Доживаем, как есть..

Я поцеловал его в грамоты и ушел. Гений!

 

Александр Ширвиндт.

                         

 

Эти стихи нужно пить малюсенькими глоточками, наслаждаясь каждой строкой...

 

Засыпет снег дороги,

Завалит скаты крыш.

Пойду размять я ноги:

За дверью ты стоишь.

 

Одна, в пальто осеннем,

Без шляпы, без калош,

Ты борешься с волненьем

И мокрый снег жуешь.

 

Деревья и ограды

Уходят вдаль, во мглу.

Одна средь снегопада

Стоишь ты на углу.

 

Течет вода с косынки

По рукаву в обшлаг,

И каплями росинки

Сверкают в волосах.

 

И прядью белокурой

Озарены: лицо,

Косынка, и фигура,

И это пальтецо.

 

Снег на ресницах влажен,

В твоих глазах тоска,

И весь твой облик слажен

Из одного куска.

 

Как будто бы железом,

Обмакнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

 

И в нем навек засело

Смиренье этих черт,

И оттого нет дела,

Что свет жестокосерд.

 

И оттого двоится

Вся эта ночь в снегу,

И провести границы

Меж нас я не могу.

 

Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?

 

Борис Пастернак, «Свидание».

"Из стихотворений Юрия Живаго".

1949.

 

 

Зачем железо макать в сурьму?

Во-первых и в-главных, сурьма — краситель, и здесь происходит нечто вроде татуирования, постоянного запечатления образа любимой в (на) сердце. Во-вторых, сурьма ядовита, и это — возможно, невольно, — сообщает сложному пастернаковскому образу фатальность. В-третьих, некоторые соединения сурьмы, в том числе используемые для крашения (например, хлорид сурьмы), — едкие, вызывают ожоги: такой силы запечатление не может не быть болезненным. Но эта болезненность и исцеляет, как операция: после такого запечатления «нет дела, что свет жестокосерд». В-четвертых, в алхимии железо символизирует Марса (война, насилие), а сурьма — животное начало; если верить словарю символов Шевалье и Гирбранта, сурьма любима Венерой: в сравнение добавляется страсть. В-пятых, сурьма паронимически связана со смирением, которое появляется в следующей строфе.

В-шестых и в-самых-главных, я совершенно не знаю, как у Пастернака обстояли дела с химией; в 1915–1916 годах он служил в конторе химического завода на Урале, но едва ли углублялся в то, чем этот завод занимался (а занимался он хлороформом, необходимым для анестезии в годы войны). Я не знаю, не спутал ли он сурьму с мышьяком или серой. Но у него получилось одно из лучших четверостиший в русской поэзии. Входит, я думаю, в десятку. И как выбивается из всего «Свидания» — замечательное стихотворение, но было бы проходным (разумеется, на уровне Пастернака) без этих строк:  

 

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

 

Лев Оборин, поэт, переводчик.

 

 

 

Никого не будет в доме,

Кроме сумерек. Один

Зимний день в сквозном проеме

Незадернутых гардин.

 

Только белых мокрых комьев

Быстрый промельк моховой,

Только крыши, снег, и, кроме

Крыш и снега, никого.

                                        

И опять зачертит иней,

И опять завертит мной

Прошлогоднее унынье

И дела зимы иной.

 

И опять кольнут доныне

Неотпущенной виной,

И окно по крестовине

Сдавит голод дровяной.

 

Но нежданно по портьере

Пробежит сомненья дрожь, —

Тишину шагами меря.

Ты, как будущность, войдешь.

 

Ты появишься из двери

В чем-то белом, без причуд,

В чем-то, впрямь из тех материй,

Из которых хлопья шьют.

 

Борис Пастернак, 1931

 

А ещё говорят, что из песни слов не выкинешь... А вот режиссёр Эльдар Рязанов выкинул! И не просто слово, а целое четверостишие из стихотворения! И не абы кого, а Пастернака!

 

 

Ах, какой яркий, красивый образ!

Зрителю, а заодно и читателю понятно, почему так поступил режиссёр. Ну, никак не укладывалось это грустное четверостишие про «неотпущенную вину» в канву игривого водевиля.

Пастернак написал «Никого не будет в доме» в 1931 году, в непростой период жизни, переживая разрыв со своей семьей и зарождение новых отношений. Поэт испытывал острое чувство вины. Чувство вины и боли вообще свойственны Пастернаку. Один из второстепенных героев романа «Доктор Живаго» пишет в своём дневнике:

«Как хорошо на свете! Но почему от этого всегда так больно?»

Режиссёр фильма «Доктор Живаго» Александр Прошкин очень тонко это прочувствовал. В фильме есть такой диалог главных героев:

— Есть вещи поважнее, чем любовь.

— Да? Я о таких не слышал. Что, например?

— Вина. Чувство вины.

В романе этого диалога нет. Но он как бы даёт окраску отношений героев: чувство вины или… любовь? Проблема выбора.

На самом деле, это стихотворение пронизано отчаянием, болью и одиночеством. И когда читаешь его всё, целиком, оно приобретает совсем иную окраску, чем лёгкая песенка в фильме «Ирония судьбы».

Пастернаком надо переболеть…

 

 

2 июня 1960 года «Литературная газета» на последней странице, в нижнем уголке мелким шрифтом поместила сообщение:

«Правление Литературного фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Пастернака Бориса Леонидовича».

Объявления о панихиде в газете не было.

Листочки с объявлениями стали появляться у касс на Киевском вокзале утром в день похорон: «Гражданская панихида состоится сегодня в 15 часов на ст. Переделкино». Их срывали, эти листочки, но кто-то прикреплял их снова и снова.

 

 

Борис Леонидович Пастернак — гениальный поэт, переводчик милостью Божией, лауреат Нобелевской премии, присуждённой и невручённой ему за роман «Доктор Живаго».

И все любители поэзии хором вспоминали и шёпотом скандировали своё самое-самое: про февраль и чернила… и про цветы герани… и про тёмный терем… и про тысячу биноклей… и про два башмачка… и ещё… и ещё…

Пастернаком надо переболеть. Не так, как корью или гриппом, не ради иммунитета. А так, как болеют высокой идеей, мучаясь от невозможности до конца постигнуть, сравнивая свои силы и возможности с силами и возможностями того, кто стал, пусть и на время, открытием, чьими глазами ты вдруг посмотрел на мир и удивился его цельности, яркости, необычности, его высокому трагизму.

Потом это проходит, как проходит, в конце концов, всякая болезнь, но остается след. Запас поэтической энергии этого поэта так велик, что человек, прочитавший стихи Пастернака, уже не может смотреть на мир так, как он смотрел до него, понимать мир так, как понимал до него.

Но это будет потом, с годами… А в юности – полупустой ночной трамвай, томик из «Библиотеки поэта», купленный где-то в далёкой сибирской книжной лавке, шепот, потому что нельзя читать эти стихи молча, нужно обязательно их слышать, чтобы видеть, полная отрешенность от скрежета и стука колес, дребезжания стекол, толчков и тряски. И слезы...

Невозможно читать Пастернака спокойно и без эмоций: слишком глубоко в сердце проникает его поэзия, слишком он близок, слишком много он обо мне знает, слишком я его понимаю...

 

 

Во всём мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

 

До сущности протёкших дней,

До их причины,

До оснований, до корней

До сердцевины.

 

Все время схватывая нить

Судеб, событий,

Жить, думать, чувствовать, любить,

Свершать открытья.

 

О, если бы я только мог

Хотя отчасти,

Я написал бы восемь строк

О свойствах страсти.

 

О беззаконьях, о грехах,

Бегах, погонях,

Нечаянностях впопыхах,

Локтях, ладонях.

 

Я вывел бы ее закон,

Ее начало,

И повторял ее имен

Инициалы.

 

Я б разбивал стихи, как сад.

Всей дрожью жилок

Цвели бы липы в них подряд,

Гуськом, в затылок.

 

В стихи б я внес дыханье роз,

Дыханье мяты,

Луга, осоку, сенокос,

Грозы раскаты.

 

Так некогда Шопен вложил

Живое чудо

Фольварков, парков, рощ, могил

В свои этюды.

 

Достигнутого торжества

Игра и мука

Натянутая тетива

Тугого лука.

 

Борис Пастернак, 1956

 

Его изображали человеком не от мира сего, отрешённым одиночкой, обитающим в башне из слоновой кости. Мол, как это в нашу бурную эпоху он смеет спрашивать: «Какое, милые, у вас тысячелетье на дворе?»

Но это была попытка подключиться к вечности, без которой нет большого поэта.

 

 

 

История картины такова…

 

Когда в 2005 я поступил в академию (Российская Академия живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова), мне, как и всем иногородним студентам (москвичей у нас в академии мало) хотелось познакомиться с городом, обойти все галереи, исторические места.

И вот, однажды, идя по Пречистинке, мы с сокурсником увидели нечто необычное. У дороги, на асфальте, у канализационной решётки лежал убитый голубь, белоснежный такой, очень красивый.

На белых пёрышках виднелись капли крови... Вся весёлость наша куда-то пропала. Стало как-то не по себе. Сразу вспомнилась христианская символика. В общежитие мы возвращались, молча, глядя на московскую суету совершенно уже другим взглядом.

С этого момента мысль о картине почти не оставляла меня. Началась череда поисков. На эскизах были то голуби, то витрины, то какие-то люди. У нас тогда композицию вёл Павел Рыженко, наверно, самый значительный ныне из православных художников.

И вот, посмотрев в очередной раз мои эскизы, он спросил:

– А что ты хотел передать?

Я ответил.

Он выслушал:

– Вот и напиши так, как сейчас рассказал.

Так просто. И так сложно. Но все эскизы вдруг объединились в голове в один единственный.

И действительно надо написать так, чтобы было просто и понятно. Так, как оно есть.

Мы так часто спешим куда-то, встречаем мрачные лица прохожих с пустыми глазами, среди витрин, рекламы и стеклянных высоток. И самое страшное (или всё же спасительное) встретиться вдруг в зеркальной витрине со своим взглядом, абсолютно таким же, как у всех.

Ведь каждый человек по-сути зеркало, в котором мы видим зачастую лишь то, что в нас самих. Не случайно, наверно, святые отцы называли всех приходящих к ним «ангел мой». Будучи сами чисты, они видели в людях лишь ту чистоту, которая изначально заложена в каждом из нас.

А мы спешим куда-то, забывая, что каждый из нас есть образ и подобие, икона, покрытая слоем грязи и пыли, но икона… И что Он всегда с нами и в нас.

Сейчас общество наше подобно хаосу из атомов-эгоистов и, на мой взгляд, объединить и воскресить нас может лишь высшая идея, коей я вижу возвращение к Православию, как к единственному духовному стержню и источнику нравственности для русского народа.

Владимир Киреев

 

 

Томазо Джованни Альбинони родился в 1671 году в семье богатого венецианца Антонио Альбинони, занимавшегося торговлей бумагой. Он был довольно известным итальянским композитором эпохи. В своё время он был так же знаменит, как Корелли и Вивальди.

 

 

В 1945 году итальянский композитор, музыковед и академик Ремо Джазотто опубликовал книгу об Альбинони. Джазотто сообщил, что удалось восстановить фрагмент неизвестной доселе партитуры Альбинони, который, по его словам, он обнаружил на руинах Саксонской государственной библиотеки в Дрездене. Драгоценный клочок рукописи с несколькими тактами музыки был якобы спасён после бомбардировки во время Второй мировой войны.

Не успело сообщение появиться, как на произведение обрушилась лавина популярности. Так родилось популярное произведение, которое обычно называют «Адажио Альбинони».

Позднее Джазотто, противореча себе самому, отрицал находку обгоревшей партитуры. Вместо этого он поведал, что это он, Джазотто, сам написал эту чарующую мелодию. А Альбинони вообще «ни при чём».

Ученые продолжают спорить, кто же сочинил то самое адажио. И была ли вообще та самая бумажка?

А тем временем, красивая, мелодичная композиция, ставшая всемирно известной, была переработана для разных инструментов и многократно использовалась – на эстраде, в кино, на телевидение. Эта музыка звучала в исполнении оркестра фон Караяна; её пели Лара Фабиан и Демис Руссос; существует множество роковых и джаз-роковых обработок.

А имя автора уж и не так важно.

 

 

По рыбам, по звездам

Проносит шаланду:

Три грека в Одессу

Везут контрабанду.

На правом борту,

Что над пропастью вырос:

Янаки, Ставраки,

Папа Сатырос.

А ветер как гикнет,

Как мимо просвищет,

Как двинет барашком

Под звонкое днище,

Чтоб гвозди звенели,

Чтоб мачта гудела:

«Доброе дело!

Хорошее дело!»

Чтоб звезды обрызгали

Груду наживы:

Коньяк, чулки

И презервативы…

Ай, греческий парус!

Ай, Черное море!

Ай, Черное море!..

Вор на воре!

 

. . . . . . . . . . . . .

 

Двенадцатый час —

Осторожное время.

Три пограничника,

Ветер и темень.

Три пограничника,

Шестеро глаз —

Шестеро глаз

Да моторный баркас…

Три пограничника!

Вор на дозоре!

Бросьте баркас

В басурманское море,

Чтобы вода

Под кормой загудела:

«Доброе дело!

Хорошее дело!»

Чтобы по трубам,

В ребра и винт,

Виттовой пляской

Двинул бензин.

Ай, звездная полночь!

Ай, Черное море!

Ай, Черное море!..

Вор на воре!

 

. . . . . . . . . . . . .

 

Вот так бы и мне

В налетающей тьме

Усы раздувать,

Развалясь на корме,

Да видеть звезду

Над бугшпритом склоненным,

Да голос ломать

Черноморским жаргоном,

Да слушать сквозь ветер,

Холодный и горький,

Мотора дозорного

Скороговорки!

Иль правильней, может,

Сжимая наган,

За вором следить,

Уходящим в туман…

Да ветер почуять,

Скользящий по жилам,

Вослед парусам,

Что летят по светилам…

И вдруг неожиданно

Встретить во тьме

Усатого грека

На черной корме…

Так бей же по жилам,

Кидайся в края,

Бездомная молодость,

Ярость моя!

Чтоб звездами сыпалась

Кровь человечья,

Чтоб выстрелом рваться

Вселенной навстречу,

Чтоб волн запевал

Оголтелый народ,

Чтоб злобная песня

Коверкала рот,

И петь, задыхаясь,

На страшном просторе:

«Ай, Черное море,

Хорошее море.!»

 

Эдуард Багрицкий, «Контрабандисты», 1927 г.

 

 

 

Сегодня посмеиваются над пейзажной живописью, называют всё – «Шишкиным». Понять это можно, мы пережили XX век, и «главный по вареникам» (по фамилии Хрущёв) торжественно заявил: «Важное должно быть видно!»

 

 

В России не так много мест, где бы ландшафт так полно сливался с личностью художника, как здесь, в Плёсе – каждый шаг ставишь вслед Левитану. Маленькие дорожки – почти тропинки... Вниз по склону идет деревянная лестница. Когда Левитан поднимался здесь, ее не было, ему приходилось вскарабкиваться по отлогому склону, в котором были ветхие ступени к старой церкви. Человек искал место, с которого он лучше увидит Россию, и нашел эту точку – в Плёсе.

 

 

…Тихий вечер золотит маковки плёсских церквей, низким туманом окутывает дальний берег. На крутом берегу Волги, высоко над городом, Левитан писал этюд. День был праздничный, в Плёсе звонили. Мимо Левитана по дороге шли женщины, они возвращались после Вечерни. Вскоре показалась отставшая старушка. Она несла в белом платочке просвиру и поминальник. Старушка остановилась, опёршись на свою кривую клюшечку, долго смотрела на художника, потом перекрестилась, отыскала в узелке копеечку, со страхом положила её в ящик с красками, низко поклонилась и тихонько пошла своей дорогой. Левитан взял теплую монетку. И пока старушка не скрылась за поворотом, взволнованный художник не мог оторвать взгляда от её сгорбленной фигурки.

 

 

С тех пор он свято хранил эту монетку, как дар, как талисман, и никогда не расставался с ней. Сюда, на высокий берег Волги Левитан приходил часто, любуясь панорамой Заволжья, городком, утонувшим в кудрявой зелени. Маленький и тихий, он казался Левитану самым мирным, уютным и тёплым уголком на земле.

 

 

Чехов, увидев холсты, привезенные другом из Плёса, сказал:

— Знаешь, на твоих картинах появилась улыбка.

Пройдут годы. Но всякий раз, когда открывая свой этюдник, Левитан видел в маленькой коробочке из-под пудры заветную монетку от той старушки, память возвращала его в те благословенные дни, и лицо его светлело. Волга и Плёс научили его улыбаться. Незадолго до смерти, вспоминая лучшее, что увидел, о Плёсе сказал: «Никогда не забуду…»

«Маленькая вещь» Алексея Архиповского… Сердце рвётся от счастья, что слышишь эту музыку! Душа улетает куда-то в зимнее, морозное ночное небо… А в глазах слёзы, и ничего с этим не поделаешь… Какой чистый хрусталь в этих звуках!

 

 

Как известно, художник Исаак Левитан «специализировался» только на пейзажной живописи, но есть в его наследии одно полотно с изображением женской фигуры, прогуливающейся по парку. «Осенний день. Сокольники» – так называется эта картина, написанная им в студенческие годы.

 

Осенний день. Сокольники. 1879

Художник рисовать людей никогда не брался и справедливости ради нужно заметить, что единственный образ женщины был написан не самим художником, а его другом по художественному училищу, братом известного писателя – Николаем Чеховым.

 

                                     

 

Солдат спускается с пригорка,
С семьёю встреча впереди.
Медаль "За взятие Нью-Йорка"
Я вижу на его груди.

 

Я вижу: дочка его Танька
На речку гонит двух гусей,
Где с башни натовскового танка
Сын Федька ловит карасей.

                                 "Видение"

 

 

 

Одной моей очень близкой (даже слишком близкой) знакомой очень нравилось это стихотворение Николая Гумилёва…

 

Ещё один ненужный день,

Великолепный и ненужный!

Приди, ласкающая тень,

И душу смутную одень

Своею ризою жемчужной.

 

И ты пришла… ты гонишь прочь

Зловещих птиц — мои печали.

О, повелительница ночь,

Никто не в силах превозмочь

Победный шаг твоих сандалий!

 

От звёзд слетает тишина,

Блестит луна — твоё запястье,

И мне во сне опять дана

Обетованная страна —

Давно оплаканное счастье.

                                         «Вечер», 1908

 

 

Вечер здесь выступает не только в роли времени суток, но и как метафора смутного состояния души поэта. Для поэта ночь предпочтительнее дня или утра. Она способна прогнать печали, подарить истинное счастье, одеть душу «ризою жемчужной». Риза — верхнее облачение священнослужителя — упоминается неслучайно. В творчестве Гумилёва одежда — неотъемлемая часть портрета. Облачая ночь в ризу, поэт делает ее священной, фактически превращает в объект религиозного поклонения. Кроме того, она названа повелительницей, победный шаг сандалий которой «никто не в силах превозмочь».

                                             

 

Свой внутренний возраст воин, путешественник и поэт Николай Степанович Гумилев определял в 13 лет и собирался в нем прожить, как минимум, до 90.

 

 

Об этом он, смеясь, говорил Ходасевичу буквально за несколько часов до своего ареста. Ходасевич был последним, кто видел Николая Степановича: они оба жили в Доме искусств на Мойке – коммуне для поэтов и ученых. На следующий день, 3 августа, Ходасевичу предстояло уехать, и вечером он зашел проститься с кое-кем из соседей.

– Уже часов в десять постучался к Гумилеву, – вспоминал В. Ходасевич, – он был дома, отдыхал после лекции. Мы были в хороших отношениях, но короткости между нами не было... Я не знал, чему приписать необычайную живость, с которой он обрадовался моему приходу. Он выказал какую-то особую даже теплоту, ему как будто бы и вообще несвойственную. Мне нужно было еще зайти к баронессе Варваре Ивановне Икскуль, жившей этажом ниже. Но каждый раз, когда я подымался уйти, Гумилев начинал упрашивать:

– Посидите еще.

Так я и не попал к Варваре Ивановне, просидев у Гумилева часов до двух ночи. Он был на редкость весел. Говорил много, на разные темы. Мне почему-то запомнился только его рассказ о пребывании в царскосельском лазарете, о государыне Александре Федоровне и великих княжнах.
Потом Гумилев стал меня уверять, что ему суждено прожить очень долго – «по крайней мере, до девяноста лет». Он все повторял:

– Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше.

До тех пор собирался написать кипу книг.

Упрекал меня:

– Вот мы однолетки с вами, а поглядите: я, право, на десять лет моложе. Это все потому, что я люблю молодежь. Я со своими студистками в жмурки играю – и сегодня играл. И потому непременно проживу до девяноста лет, а вы через пять лет скиснете.

И он, хохоча, показывал, как через пять лет я буду, сгорбившись, волочить ноги, и как он будет выступать «молодцом».
Прощаясь, я попросил разрешения принести ему на следующий день кое-какие вещи на сохранение. Когда наутро, в условленный час, я с вещами подошел к дверям Гумилева, мне на стук никто не ответил. В столовой служитель Ефим сообщил мне, что ночью Гумилева арестовали и увезли.

 

 

— Странный поэт Гумилев, — говорил современнику Александр Блок. — Все люди ездят во Францию, а он в Африку. Все ходят в кепках, а он в цилиндре. У него и стихи такие же: в цилиндре.

Судьба русского поэта Серебряного века Николая Гумилёва сложилась очень трагично. Живя в Советской России, он не скрывал своих религиозных и политических взглядов, открыто крестился на храмы, заявлял о своих воззрениях. Был убеждённым монархистом.

Гумилёв был талантливым поэтом, создателем школы акмеизма, переводчиком, литературным критиком, путешественником, одним из крупнейших исследователей Африки, офицером, ушедшим добровольцем в начале Первой мировой войны, кавалером двух Георгиевских крестов.

В 1915 году Николай Гумилёв воевал на Волыни. Здесь он прошёл самые тяжкие военные испытания, получил 2-й Георгиевский крест, которым очень гордился. На это Анна Ахматова откликнулась несколько скептически:

 

…Долетают редко вести
К нашему крыльцу.
Подарили белый крестик
Твоему отцу…

Анна Ахматова

Так она писала маленькому сыну Льву.

 

 

3 августа 1921 года Гумилёв был арестован по подозрению в участии в заговоре Петроградской боевой организации. 24 августа вышло постановление Петроградской ГубЧК о расстреле участников «Таганцевского заговора» (всего 61 человек), опубликованное 1 сентября с указанием на то, что приговор уже приведён в исполнение.

В ночь с 25 на 26 августа 1921 года без суда Николай Гумилёв был расстрелян. Перед расстрелом на стене камеры Кронштадской крепости он нацарапал: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь».

И стихи:

 

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Проплывает Петроград...

И горит на рдяном диске

Ангел твой на обелиске,

Словно солнца младший брат.

 

Я не трушу, я спокоен,

Я – поэт, моряк и воин,

Не поддамся палачу.

Пусть клеймит клеймом позорным –

Знаю, сгустком крови черным

За свободу я плачу.

 

Но за стих и за отвагу,

За сонеты и за шпагу –

Знаю –  город гордый мой

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Отвезет меня домой.

25 августа 1921

 

 

Когда приговоренных к смерти выстроили перед расстрелом, руководитель казни прокричал:

– Кто здесь поэт Гумилев? Выходите из строя.

На что Николай Степанович ответил так:

– Здесь нет поэта Гумилева. Здесь есть офицер Гумилев.

И остался в строю.

Поэт-футурист С. Бобров рассказывал о том, с каким достоинством вёл себя Гумилёв во время расстрела: «…знаете, шикарно умер. Я узнавал из первых рук. Улыбался. Докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвёл впечатление… Мало, кто так умирает…»

Это подтверждает и рассказ Анны Ахматовой:

– Я про Колю знаю... их расстреляли близ Бернгардовки, по Ирининской дороге... я узнала через десять лет и туда поехала. Поляна; кривая маленькая сосна; рядом другая, мощная, но с вывороченными корнями. Это здесь была стенка. Земля запала, понизилась, потому что там не насыпали могил. Ямы. Две братские ямы на шестьдесят человек...

После расстрела Гумилёва друзья сочинили в утешение его старой матери историю, будто бы её сын чудесным образом спасся – бежал из-под стражи и уехал из России. Старушка до конца жизни (она пережила сына на год) верила, что её Коленька жив и странствует по далекому Нигеру, распевая в его честь гимны:

 

Я на карте моей под ненужною сеткой

Сочиненных для скуки долгот и широт,

Замечаю, как что-то чернеющей веткой,

Виноградной оброненной веткой ползет.

 

А вокруг города, точно горсть виноградин,

Это — Бусса, и Гомба, и царь Тимбукту,

Самый звук этих слов мне, как солнце, отраден,

Точно бой барабанов, он будит мечту.

 

Но не верю, не верю я, справлюсь по книге,

Ведь должна же граница и тупости быть!

Да, написано Нигер… О, царственный Нигер,

Вот как люди посмели тебя оскорбить!

 

Ты торжественным морем течешь по Судану,

Ты сражаешься с хищною стаей песков,

И когда приближаешься ты к океану,

С середины твоей не видать берегов.

 

Бегемотов твоих розоватые рыла

Точно сваи незримого чудо-моста,

И винты пароходов твои крокодилы

Разбивают могучим ударом хвоста.

 

Я тебе, о мой Нигер, готовлю другую,

Небывалую карту, отраду для глаз,

Я широкою лентой парчу золотую

Положу на зелёный и нежный атлас.

 

Снизу слева кровавые лягут рубины,

Это — край металлических странных богов.

Кто зарыл их в угрюмых ущельях Бенины

Меж слоновьих клыков и людских черепов?

 

Дальше справа, где рощи густые Сокото,

На атлас положу я большой изумруд,

Здесь богаты деревни, привольна охота,

Здесь свободные люди, как птицы поют.

 

Дальше бледный опал, прихотливо мерцая

Затаенным в нем красным и синим огнем,

Мне так сладко напомнит равнины Сонгаи

И султана сонгайского глиняный дом.

 

И жемчужиной дивной, конечно, означен

Будет город сияющих крыш, Тимбукту,

Над которым и коршун кричит, озадачен,

Видя в сердце пустыни мимозы в цвету,

 

Видя девушек смуглых и гибких, как лозы,

Чье дыханье пьяней бальзамических смол,

И фонтаны в садах и кровавые розы,

Что венчают вождей поэтических школ.

 

Сердце Африки пенья полно и пыланья,

И я знаю, что, если мы видим порой

Сны, которым найти не умеем названья,

Это ветер приносит их, Африка, твой!

Николай Гумилёв, «Нигер».

 

 

При жизни Гумилёва  стихотворение никогда не публиковалось и пошло в посмертный сборник стихов поэта «Шатер», увидевший свет в 1922 году.

В 1918 году поэт предрек свою смерть в стихотворение «Я и вы»:

 

Да, я знаю, я вам не пара,

Я пришел из иной страны,

И мне нравится не гитара,

А дикарский напев зурны.

 

Не по залам и по салонам

Темным платьям и пиджакам -

Я читаю стихи драконам,

Водопадам и облакам.

 

Я люблю – как араб в пустыне

Припадает к воде и пьет,

А не рыцарем на картине,

Что на звезды смотрит и ждет.

 

И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще,

 

Чтоб войти не во всем открытый,

Протестантский, прибранный рай,

А туда, где разбойник, мытарь

И блудница крикнут: вставай!

Николай Гумилёв, «Я и Вы», 1910

 

 

Погиб поэт в 35 лет.

 

Гумилёву

Воин, путешественник, мечтатель,

Зодчий романтических садов –

Кем ты был среди мятежных ратей

Тех кроваво-памятных годов?

 

Тех, объятых смерчем революций,

Разметавшим питерский бомонд –

Ты, невозмутимый, как Конфуций,

Ты, прошедший Африку и фронт, –

 

Где все смерти над тобой витали,

К райским песнопениям глухи,

Где стихи судьбою обрастали

И судьба слагалась, как стихи!

 

Кем ты был – средь ханжеских декретов,

Вдовьих слёз, грядущих лагерей –

Ты, знаток ремесленных секретов,

Словом усмирявший дикарей,

 

Выдумщик, искатель приключений,

Собеседник царскосельских лип…

Как не уберёг тебя твой гений,

Как ты в эту передрягу влип?!

 

Где шестёрки сделались тузами,

Где, тебя не видящий в упор,

Следователь с рыбьими глазами

Подмахнёт расстрельный приговор –

 

Чтоб душа, минуя все преграды,

Отлетела сквозь кадильный чад

От глухих подвалов Петрограда –

К озеру таинственному Чад.

 

Лев Болдов

 

 

С сумасшедшим банковским счётом,

с сундуком драгоценных камней,

с яхтой, с замками, с самолётом,

с садом, полным птиц и зверей,

 

чёрт явился в мою квартиру,

изогнулся учтиво дугой...

И промолвил ему я тихо:

«Слишком поздно, мой дорогой!

 

Видишь русских стихов тетрадку,

что в нерусских краях сгниёт?

К сожалению, без остатка

я всю душу вложил в неё».

 

Было все, одной лишь смерти кроме.
На полях сраженья моего
столько слёз я пролила и крови,
что теперь хочу лишь одного:

пусть ничто не повторится снова.
И, не накопивши в сердце зла,
говорю спокойно и сурово:
«Слава Богу, молодость прошла...»

                                 

 

 

И однажды поймёшь, что тупик в судьбе,

Что больше не хватит сил,

И сжалится Бог, и пошлёт тебе

Такую, как ты просил.

 

И будет она – твоя плоть и кровь,

И не упрекнуть ни в чём,

И будет хранить твой очаг и кров,

Пока ты машешь мечом.

 

И будет в объятьях твоих сгорать,

В твоих небесах летать,

И будет сорочки твои стирать,

И строчки твои шептать.

 

И станет тебе надрываться лень,

Карабкаться, рваться в бой,

И станешь спокоен ты, как тюлень,

Вполне доволен судьбой.

 

А она будет стол тебе накрывать,

Заскоки твои терпеть,

И станет не о чем тосковать,

А значит, не о чем петь.

 

И однажды поймёшь, что тупик в судьбе,

Что выдохся, опустел,

И сжалится Бог, и пошлёт тебе

Такую, как ты хотел.

 

Чтоб лежал, как Полкан, у её колен

И лаял, когда велит,

Богиню прекраснее всех Елен,

Желаннее всех Лилит.

 

И будешь ты счастлив от пустяков,

От редких её звонков,

И будешь строчить вороха стихов,

Штурмуя её альков.

 

И будет она простодушно врать,

Невинная, как дитя,

И будет она тебе нервы рвать,

И колесовать, шутя.

 

И ты будешь топить в алкоголе боль,

Не чувствуя вкус вина,

И пропасть откроется пред тобой

В квадрате чёрном окна.

 

И взмолишься, руки воздев, скорбя,

К темнеющим небесам,

И плюнет Господь, и пошлёт тебя:

«Крутись, как сумеешь сам».

                             

Николай Егорович Сверчков.1864.

 

Душе поэта чужд покой,

Но страсти нет во мне кипучей.

Стоит за каждою строкой

Тоска по Родине могучей.

 

О, эта светлая тоска

И твоему знакома сердцу,

Но не понятна иноверцу

И иноземцу не близка.

 

…Приснится песня ямщика,

Которой, может быть, лет двести.

Проснусь, а сердце не на месте,

И обморожена щека…

                         

 

...Однажды на секции поэзии рассуждали о необходимости поиска нестандартного выражения мысли, поиска формы ее выражения, поиска новых рифм, метафор. Иван Стремяков, поэт, слушал, слушал и говорит задумчиво так: «А вот иногда, кажется, никаких особых рифм, никаких особых сравнений. Вот как у Фета:

В дымке-невидимке

Выплыл месяц вешний,

Цвет садовый дышит

Яблонью, черешней.

Так и льнет, целуя

Тайно и нескромно.

И тебе не грустно?

И тебе не томно?

Все предельно просто, банально даже. А душа плывет…»

 

В дымке-невидимке

Выплыл месяц вешний,

Цвет садовый дышит

Яблонью, черешней.

Так и льнет, целуя

Тайно и нескромно.

И тебе не грустно?

И тебе не томно?

 

Истерзался песней

Соловей без розы.

Плачет старый камень,

В пруд роняя слезы.

Уронила косы

Голова невольно.

И тебе не томно?

И тебе не больно?

 апрель 1873.

 

 

«В дымке-невидимке...» — впервые стихи были опубликованы в «Русском вестнике» (1874, № 2). Стихотворение (написано в апреле 1873 г.) содержит неожиданную для фетовской «весенней лирики» ноту страдания.

Толстой, получив в письме это стихотворение, писал поэту 11 мая 1873 г.:

«Стихотворение ваше крошечное прекрасно. Это новое, никогда не уловленное прежде чувство боли от красоты выражено прелестно».

 

       

Константин Фёдорович Юон. День Благовещения. 1922.

 

Благовещенье и свет,
Вербы забелели.
Или точно горя нет,
Право, в самом деле?

Благовестие и смех,
Закраснелись почки.
И на улицах у всех
Синие цветочки.

Сколько синеньких цветков,
Отнятых у снега.
Снова мир и свеж, и нов,
И повсюду нега.

Вижу старую Москву
В молодом уборе.
Я смеюсь, и я живу,
Солнце в каждом взоре.

От старинного Кремля
Звон плывет волною.
А во рвах живет земля
Молодой травою.

В чуть пробившейся траве
Сон весны и лета.
Благовещенье в Москве,
Это праздник света!

          «Благовещенье в Москве», 1927.