Если крюк торчит в потолке,

что должно висеть на крюке?

Колыбель, мой свет, колыбель,

не тебе ли знать, не тебе ль?

 

Если встал сундук в уголке,

что должно лежать в сундуке?

Башмачки, mon cher, башмачки

и серебряные коньки.

 

Если гость плывет по реке,

в челноке плывет, в туеске,

ты пошарь в прибрежных кустах,

только так, my friend, только так!

 

Марина Бородицкая, «Песенка».

 

 

Поэзия Владимира Маяковского отличается особой резкостью и прямотой. Однако в литературном наследии этого автора порой встречаются произведения, обладающие удивительной образностью, метафоричностью и не лишенные своеобразной романтики. К ним, в частности, относится стихотворение «А вы смогли бы?», написанное в 1913 году и передающее особое, беззаботное и приподнятое настроение автора.

 

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

 

Владимир Маяковский, 1913

 

 

Ведь вряд ли кому-то в повседневной суете придет в голову идея искать среди обычного и прозаического нечто возвышенное и романтическое.

Сегодня - день рождения поэта.

                                                        

 

 

М.В.

 

Она сказала: «Он уже уснул», –
задернув полог над кроваткой сына,
и верхний свет неловко погасила,
и, съежившись, халат упал на стул.

 

Мы с ней не говорили про любовь.
Она шептала что-то, чуть картавя,
звук «р», как виноградину, катая
за белою оградою зубов.

                                       

«А знаешь: я ведь плюнула давно
на жизнь свою. И вдруг так огорошить!
Мужчина в юбке. Ломовая лошадь.
И вдруг – я снова. Смешно?»

 

Быть благодарным – это был мой долг.
Ища защиты в беззащитном теле,
зарылся я, зафлаженный, как волк,
в доверчивый сугроб ее постели.

 

Но, как волчонок загнанный, одна,
она в слезах мне щеки обшептала,
и то, что благодарна мне она,
меня стыдом студеным обжигало.

 

Мне б окружить ее блокадой рифм,
теряться, то бледнея, то краснея,
но женщина! меня! благодарит!
за то, что я! мужчина! нежен с нею!

 

Как получиться в мире так могло?
Забыв про смысл ее первопричинный,
мы женщину сместили. Мы ее
унизили до равенства с мужчиной.

 

Какой занятный общества этап,
коварно подготовленный веками:
мужчины стали чем-то вроде баб,
а женщины – почти что мужиками.

 

О, Господи, как сгиб ее плеча
мне вмялся в пальцы голодно и голо
и как глаза неведомого пола
преображались в женские, крича!

 

Потом их сумрак полузаволок.
Они мерцали тихими свечами...
Как мало надо женщине, – мой Бог! –
чтобы ее за женщину считали.

 

Евгений Евтушенко, «Благодарность», 1968.

 

Кстати, вчера был день рождения поэта...

 

Любовь и влюбленность – эти чувства люди нередко путают, выдавая желаемое за действительное. Именно это случилось и с Анной Ахматовой, которая уже через несколько лет супружества поняла, что испытывает к Николаю Гумилеву теплые дружеские чувства, но никак не любовь. О своих внутренних переживаниях поэтесса не может и не хочет делиться даже с супругом, так как знает, что подобные откровения способны причинить ему сильную боль. Однако в стихах она все же затрагивает эту непростую тему семейных взаимоотношений, публикуя в 1911 году произведение «Есть в близости людей заветная черта…».

                                            

Н. В. Н.<едоброво>

 

Есть в близости людей заветная черта,
Ее не перейти влюбленности и страсти, –
Пусть в жуткой тишине сливаются уста,
И сердце рвется от любви на части.

 

И дружба здесь бессильна, и года
Высокого и огненного счастья,
Когда душа свободна и чужда
Медлительной истоме сладострастья.

 

Стремящиеся к ней безумны, а ее
Достигшие – поражены тоскою…
Теперь ты понял, отчего мое
Не бьется сердце под твоей рукою.

 

Анна Ахматова, 1915.

 

 

Говоря о некоем рубеже, к которому стремятся многие влюбленные пары, Ахматова имеет ввиду ту искреннюю и чистую любовь, когда жертвенность уступает место самолюбию, а жизнь без по-настоящему близкого человека попросту не представляется возможной. Эту черту, по утверждению поэтессы, «не перейти влюбленности и страсти», т. е. тем чувствам, которые являются лишь имитацией истинной любви.

Настоящая любовь гораздо выше дружбы и, как считает Ахматова, выше любых плотских утех. Ведь в данном случае речь идет не о физиологии, а о душе, которая «свободна и чужда медлительной истоме сладострастья». А преодоление заветной черты нередко приносит разочарование, так как очень редко подобное чувство является взаимным. Точнее, в паре кто-то один любит искренне и по-настоящему, а другому лишь кажется, что они испытывает то же самое.

                               

 

 

В фильме «Место встречи изменить нельзя» Высоцкий не поет своих песен, он исполнил «Лилового негра» Александра Вертинского. Режиссёр Станислав Говорухин был в сложном положении. Не дать спеть Высоцкому он не мог.

— Он очень хотел спеть. У него даже была песня для картины, и называлась она «Баллада о детстве». Но вот я считал, что не будет тогда полного доверия Жеглову, все будут отвлекаться, думать, что это Высоцкий в роли Жеглова. А он сыграл так точно Жеглова, что не только влез в его начищенные сапоги, а он жил его жизнью.

И вот, режиссер предложил спеть Высоцкому романс Вертинского. Высоцкий сначала отказывался, но артистическая натура взяла верх и ... Глеб Жеглов, накинув китель капитана милиции, подходит к пианино, и звучит шлягер...

 

 

 

Романс «Где Вы теперь?..» был написан Александром Вертинским в 1916 году и посвящён актрисе Вере Холодной.

Вере Холодной

 

Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы?

Куда ушел Ваш китайчонок Ли?..

Вы, кажется, потом любили португальца,

А может быть, с малайцем Вы ушли.

 

В последний раз я видел Вас так близко.

В пролеты улиц Вас умчал авто.

И снится мне — в притонах Сан-Франциско

Лиловый негр Вам подает манто.

 

Александр Вертинский, «Где Вы теперь?..», 1916

 

Александр Вертинский, Вера Холодная, Аркадий Бойтлер. 

Фотограф Короновский. Одесса, 1916 г.

                   

 

 

Простите, что я не уеду.

Простите, я очень плохой.

Я буду ужасным и темным

С ужасной и темной страной.

 

Ужасная, темная, злая.

Большая, родная, моя.

Ах, что же мне с нею поделать?

Простите, простите, друзья!

 

Простите, что я со своими;

И если своим тяжело,

Я с ними, я с ними, я с ними,

И пусть мы вселенское зло.

 

И пусть мы кровавые орки,

И пусть мы рабы и русня.

История нас похоронит?

Тогда хорони и меня.

 

Эх, баня, гармошка и водка!

Эх, «выйду я в поле с конем»!

Что толку желать мне погибель?

Когда-нибудь все мы умрем.

 

Что толку пытаться быть в белом?

Мы все перед Богом в крови.

Зови меня тихо, родная,

По имени тихо зови.

 

Простите, что я не уеду.

Простите, я тоже русня.

Простите, я лучше останусь

Собой до последнего дня.

 

Я делаю то, что умею;

Смотрите, я глажу кота.

Простите, ну, что тут поделать?

Мы русская пустота.

Александр Пелевин, март 2022.

 

 

 

Не пишу, не читаю!
Я набрал высоту,
И во сне не летаю,
И давно не расту.

 

И от крика скворешен
Я с ума не сойду —
Очень уравновешен
Стал я в этом году.

 

Порошок анальгина
И воды полглотка, —
Может, это ангина,
А не старость пока?

 

Михаил Танич

 

 

Стихи М.Ю. Лермонтова
Музыка Е.С. Шашиной

 

Многие произведения русского поэта Михаила Юрьевича  Лермонтова таят в себе следы короткого знакомства их автора с европейской литературой. Однако и на этом фоне стихотворение «Выхожу один я на дорогу» выделяется особо: оно чуть ли не целиком состоит из общих мест романтической поэзии той эпохи. Более того, оно столь созвучно стихотворению Гейне «Der Tod, das ist die kühle Nacht...», что может восприниматься вольным переводом или переложением с немецкого.

 

 

А между тем, «Выхожу один я на дорогу…» сводит с ума не только русского читателя, но и является одним из шедевров мировой лирики. Не правда ли, столь счастливая судьба этого стихотворения кажется таинственной? Но еще большей таинственностью напоена сама ткань прелестного творения Лермонтова, которое от начала до конца является волшебным.

 

 

 

Музыка этого прекрасного романса, ставшего поистине народной песней, принадлежит Елизавете Сергеевне Шашиной. Родилась она в усадьбе Глубокое Тверской губернии в семье декоратора дворцов и умерла там же в 1903 году, прожив 98 лет.
В молодости она и сестра Ида скрытно от родителей перебрались в Италию. Там обе получили музыкальное образование и даже выступали в миланском театре Ла Скала. Потом вернулись в Россию и несколько сезонов пели в Петербурге в Итальянской опере. Затем Елизавета заболела, да так, что потеряла свой чудесный голос и смогла лишь аккомпанировать сестре на ее выступлениях. Потом занялась композицией и писала романсы на стихи Е. Ростопчиной и А. Кольцова.

 

 

В 1858 году, будучи в Минеральных Водах, Шашина прочла стихи «Выхожу один я на дорогу». Они поразили ее вкус, показались выкованными из булатной стали и отточенными, как кинжал у черкеса. Строчки и рифмы вызывали озноб. Такой озноб бывает у костра, когда руки охватывает жар огня, а спина погружена в холод. Из текста женщина узнала, что на небе есть «сон-звезда» («мне б теперь забыться и заснуть»), что вопросы «жду ль чего? жалею ли о чем?» были у Лермонтова и в уме, и в сердце. Вязь наречий, вихрь глаголов поэт подал, как на ладони, и камертонная натура Шашиной отозвалась на них, ватага нот всплыла со дна души. Новорожденный мотив женщина сыграла еще и еще и поняла, что «кровь» музыки по группе совпала с «кровью» стихов. Получилась песня-клич. Ее и слушали больше, чем пели: могучая, степенная, раздольная, давалась она лишь большим голосам. Но притяжение песни было таким сильным, что тянули ее и сивоусые старцы, и кудрявые в три ряда юноши, и каждый раз сладко вызванивали: «Уж не жду-у от жи-изни ни-ичего я!». Не песня, а медикамент! Музыка Шашиной в соединении с гениальным лермонтовским слогом, как перстень с бриллиантами, сверкает всеми каратами: тут и полное единение интонации текста с музыкой, тут и очень пленяющая мелодия, и естественность языка, и национальный дух. А еще ее можно воспринять как Библию - выражения «внемлет Богу», «в небесах» -  настраивают нас на зенитную высоту чувств.

                  

 

Опять Шопен не ищет выгод,

Но, окрыляясь на лету,

Один прокладывает выход

Из вероятья в правоту.

 

Задворки с выломанным лазом,

Хибарки с паклей по бортам.

Два клена в ряд, за третьим, разом

Соседней рейтарской квартал.

 

Весь день внимают клены детям,

Когда ж мы ночью лампу жжем

И листья, как салфетки, метим,

Крошатся огненным дождем.

 

Тогда, насквозь проколобродив

Штыками белых пирамид,

В шатрах каштановых напротив

Из окон музыка гремит.

 

Гремит Шопен, из окон грянув,

А снизу, под его эффект

Прямя подсвечники каштанов,

На звезды смотрит прошлый век.

 

Как бьют тогда в его сонате,

Качая маятник громад,

Часы разъездов и занятий,

И снов без смерти, и фермат!

 

Итак, опять из-под акаций

Под экипажи парижан?

Опять бежать и спотыкаться,

Как жизни тряский дилижанс?

 

Опять трубить, и гнать, и звякать,

И, мякоть в кровь поря, опять

Рождать рыданье, но не плакать,

Не умирать, не умирать?

 

Опять в сырую ночь в мальпосте

Проездом в гости из гостей

Подслушать пенье на погосте

Колес, и листьев, и костей?

 

В конце ж, как женщина, отпрянув

И чудом сдерживая прыть

Впотьмах приставших горлопанов,

Распятьем фортепьян застыть?

 

А век спустя, в самозащите

Задев за белые цветы,

Разбить о плиты общежитий

Плиту крылатой правоты.

 

Опять? И, посвятив соцветьям

Рояля гулкий ритуал,

Всем девятнадцатым столетьем

Упасть на старый тротуар.

 

Борис Пастернак, 1931.

 

 

 

 

…Беда не в том, что мы ненавидим врагов, которых у нас мало, а в том, что недостаточно любим ближних, которых у нас много, хоть пруд пруди…

А.П. Чехов, из письма А.С. Суворину, 18 октября 1888 г.

 

***          ***          ***

 

Поезд прибыл... В последнем вагоне,

Там, где устрицы стынут во льду,

Он вернулся в толпу на перроне

В жаркий полдень в четвертом году...

 

На руках по притихшему граду

Средь извозчиков в сонных возках

Похоронным прощальным парадом

Гроб несла к монастырским оградам

Бесконечно живая река.

 

Входы кладбища море людское

На версту запрудило  окрест.

И смотрели грачи с колоколен

На могилу, где был упокоен

Доктор Чехов... две даты и крест...

 

А в соседской богатой  могиле,

Где и мрамор  блестит, и трава,

Из торговых зажиточных  гильдий

Кокорекина... (в прошлом  вдова )

 

Badenweiler ... курорта истома...

Burger лечит водой организм...

Ходит врач  на приемы к другому

И считает от дома до дома

Все ступени  ведущие вниз.

 

Ходит медленно... кашляет гулко,

Горлом кровь то течет, то бежит

И чернеет пальто в переулке,

За которым  останется  жизнь.

 

Сад в татарской приморской осаде ...

Сёла, фабрики да монастырь...

Земский доктор... уездный бродяга...

Грыжа... тиф... карантин... нашатырь...

 

Свет зажгли... Кашель вяжущий, мокрый...

Пробка в воздух... аж пена пошла,

Выпил... Бабочка грохнулась в стекла...

Следом в ночь отлетела душа...

 

Тelegramm... und papiren... und wagen...

Пунктуально хлопочет жена...

«Из Москвы  мало выслали, скряги...»

На театре приспущены флаги...

Мир на миг пробудился от сна...

 

Полк ушёл... Тузенбах похоронен...

Чайку Треплев убъёт на лету...

И не выйдет за Астрова Соня...

Дачи строят  в  Вишневом саду...

 

Николай Смоленцев, «Ich sterbe... 1904 г.»

 

 

Уважьте пальцы пирогом,

в солонку курицу макая,

но умоляю об одном –

не трожьте музыку руками!

                                         

Нашарьте огурец со дна

и стан справасидящей дамы,

даже под током провода –

но музыку нельзя руками.

 

Она с душою наравне.

Берите трешницы с рублями,

но даже вымытыми не

хватайте музыку руками.

 

И прогрессист и супостат,

мы материалисты с вами,

но музыка – иной субстант,

где не губами, а устами...

 

Руками ешьте даже суп,

но с музыкой – беда такая!

Чтоб вам не оторвало рук,

не трожьте музыку руками.

 

Андрей Вознесенский, «Правила поведения за столом», 1967

 

 

 

 

 

Меня всегда гнала гроза,

Предвестье песен, ярь телесная, –

Тебя, неведомо-чудесная,

Всегда вела любовь небесная

И только синие глаза…

Константин Бальмонт, «Троицын день», 31 мая 1930

 

 

Это крошечное стихотворение обращено и посвящено другу Константина Дмитриевича, русскому писателю Ивану Сергеевичу Шмелеву, автору потрясающего романа «Лето Господне».

 

…Мы смотрим на Москву, и в распахнутые окна галдарейки, и через разноцветные стекла — голубые, пунцовые, золотые… — золотая Москва всех лучше.

Москва в туманце, и в нем золотые искры крестов и куполов. Отец смотрит на родную свою Москву, долго смотрит… В широкие окна веет душистой свежестью, Москва-рекой, раздольем далей. Говорят, — сиренью это, свербикой горьковатой, чем-то еще, привольным...

И.С. Шмелёв, «Лето Господне».

 

    

 

Я на крыше паровоза

ехал в город Уфалей

и обеими руками

обнимал моих друзей —

Водяного с Черепахой,

щуря детские глаза.

Над ушами и носами

проплывали небеса.

Можно лечь на синий воздух

и почти что полететь,

на бескрайние просторы

влажным взором посмотреть:

лес налево, луг направо,

лесовозы, трактора.

Вот бродяги-работяги

поправляются с утра.

Вот с корзинами маячат

бабки, дети-грибники.

Моют хмурые ребята

мотоциклы у реки.

Можно лечь на теплый ветер

и подумать-полежать:

может, правда, нам отсюда

никуда не уезжать?

А иначе даром, что ли,

желторотый дуралей —

я на крыше паровоза

ехал в город Уфалей?

И на каждом на вагоне,

волей вольною пьяна,

«Приму» ехала-курила

вся свердловская шпана.

 

Борис Рыжий, 1999

 

 

— Не смейтесь! Я Ахматова, а не Чаплин!  — с грустной иронией говорила Анна Андреевна своим ученикам в литературном кружке. — Посмотрите в литературную энциклопедию, я трагический поэт! Мне свойственен пессимизм и упадничество…

По воспоминаниям литературоведа Эдуарда Бабаева, однажды Николай Харджиев попросил Ахматову написать такие стихи, чтобы «любители интимной лирики шарахнулись». На следующий день Ахматова, очень весёлая, прочла ему новое стихотворение:

 

Не лирою влюбленного

Иду пленять народ —

Трещотка прокаженного

В моей руке поет.

 

Успеете наахаться

И воя, и кляня.

Я научу шарахаться

Вас, смелых, от меня.

 

Я не искала прибыли

И славы не ждала,

Я под крылом у гибели

Все тридцать лет жила.

 

1960

 

 

Вариация образа лермонтовского пророка, изгнанного и презираемого обществом, возникает в ахматовском творчестве. Еще в ранних произведениях лирическая героиня выражает уверенность в своем высоком предназначении. Она призывает собратьев по перу щедро делиться «дарованным небесами», однако одновременно пророчит обладающим «свежестью слов» горькое будущее: неизбежная участь поэта — предательство учеников и безразличие общества.

В этом стихотворении — диссонансный образ поэтессы-юродивой, символизирующий трагическую судьбу человека-творца. Под стать героине и ее музыкальный инструмент: вместо мелодичных звуков лиры, атрибута высокого вдохновения, раздается сухой треск трещотки. Под маской полусумасшедшей пророчицы обнаруживаются ясный ум и житейская мудрость.

                                      

 

Тихо тянутся сонные дроги

И, вздыхая, ползут под откос...

И печально глядит на дороги

У колодца распятый Христос.

 

Что за ветер в степи молдаванской!

Как поет под ногами земля!

И легко мне с душою цыганской

Кочевать, никого не любя!

 

Как все эти картины мне близки,

Сколько вижу знакомых я черт!

И две ласточки, как гимназистки,

Провожают меня на концерт.

 

Что за ветер в степи молдаванской!

Как поет под ногами земля!

И легко мне с душою цыганской

Кочевать, никого не любя!

 

Звону дальнему тихо я внемлю

У Днестра на зеленом лугу.

И Российскую милую землю

Узнаю я на том берегу.

 

А когда засыпают березы

И поля затихают ко сну,

О, как сладко, как больно сквозь слезы

Хоть взглянуть на родную страну!..

 

Александр Вертинский, 1925

 

 

 

Где ты, мой милый, здоров ли конь? 

Как на чужбине климат? 

Свечку зажгла у святых икон, 

А на душе тоскливо. 

Снился мне ночью неравный бой: 

Ты, а вокруг - арабы. 

Чувствую, милый, беда с тобой, 

Чувствую, рядом бабы!   

 

Снилось мне, милый, что ты в плену, 

Сердце от боли сжалось, 

Хочешь, мучителей прокляну, 

Им затуплю кинжалы? 

Кабы смогла твою боль унять, 

Всю забрала тогда бы,  

Только предчувствие у меня -   

Чувствую, рядом бабы!   

 

Снился мне ночью девятый вал, 

Страшная непогода, 

Видела, как ты держал штурвал 

И уходил под воду, 

Чувствую, выброшенный волной, 

Плачешь под баобабом. 

Выжил один ты...  а всё равно...   

Чувствую, рядом бабы!

 

Сола Монова

 

 

В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка.

Он был построен в какой-то там ...надцатый век.

Рядом жила ослепительно-чёрная Кошка –

Кошка, которую очень любил Человек.

 

Нет, не друзья, Кошка просто его замечала –

Чуточку щурилась, будто смотрела на свет.

Сердце стучало… Ах, как её сердце мурчало!

Если, при встрече, он тихо шептал ей: «Привет!»

 

Нет, не друзья. Кошка просто ему позволяла

Гладить себя. На колени садилась сама.

В парке однажды она с Человеком гуляла

Он вдруг упал. Ну, а Кошка сошла вдруг с ума.

 

Выла соседка, сирена… Неслась неотложка.

Что же такое творилось у всех в голове?

Кошка молчала. Она не была его Кошкой.

Просто так вышло, что… то был её Человек.

 

Кошка ждала. Не спала, не пила и не ела.

Кротко ждала, когда в окнах появится свет.

Просто сидела. И даже слегка поседела.

Он ведь вернется и тихо шепнет ей: «Привет!»

 

В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка.

Минус семь жизней. И минус ещё один век.

Он улыбнулся: «Ты, правда, ждала меня, Кошка?»

«Кошки не ждут… Глупый, глупый ты мой Человек...»

 

Саша Бес(t), 28.04.08

Уважаемые читатели, один не очень знакомый с классикой человек опубликовал это стихотворение в интернете под именем прекрасного поэта Эдуарда Асадова. И понеслось…
Как автор, смею заверить, что Асадов к этому стихотворению никакого отношения не имеет, хотя бы потому, что написано оно было в 2008 году.
Поэтому, пожалуйста, дабы не сотрясать воздух словом «плагиат», для начала найдите достойное подтверждение ссылкой на этот стих с авторством Асадова на сайте любой интернет-библиотеки, либо фото книжного издания, либо даже публикации в достоверных источниках в интернете ранее 28.04.08 Спасибо за понимание.
С теплом, Саша Бесt.

 

 

Саша Бес(t) – автор «выращенный» в Интернете, и там же получивший признание. Его стихи о любви с бешеной скоростью распространяются по сети. Саша Бес(t)  – провокатор и революционер. За еще не большую поэтическую карьеру из-под его пера вышло более трехсот стихотворений, более пятидесяти текстов к песням и музыкальным перформансам. Как только на поэтическом Олимпе замаячило имя автора – никто не мог сказать точно: Саша Бес(t)  – это мужчина или женщина? Автор часто писал и пишет от лица мужчины:

 

Я ведь писал те строки не о вас,

И не для вас, ни для кого другого

Я нелюбимых приглашал на вальс,

А вас, machere, не приглашаю снова…

 

И только несколько лет назад, когда автор вышел из всемирной паутины и явился народу, тайна открылась: Саша Бес(t) – симпатичная девушка.

Саша родилась 8 марта 1985 года в Москве. По образованию она педагог-психолог, а по призванию – поэтесса. Саша рассказывает, что при регистрации на литературном портале, все женские «ники», которые ей нравились, оказались заняты, и ей пришлось «выкручиваться». Так родилась Саша Бест и заблуждение о половой принадлежности автора, а Саша не спешила его опровергать, потому что, ей совсем не важно, как к ней обращаются. Часто она и сама о себе говорит в мужском роде:

 

Ты не единственный, даже не первый

Я необузданный, юный, циничный

Мы будем действовать миру на нервы:

Жить напоказ, целоваться публично.

 

Со временем поэтесса обзавелась поклонниками, а ее поэзию начали печатать в сборниках, журналах и газетах. В 2009 году вышел самиздатом ее первый самостоятельный сборник «Душа на ладонях». Название сборника – это название одного из циклов стихов. Саша так комментирует название: «Меня однажды спросили: «Как бы ты сборник назвал?» Ну, я и ляпнул, не задумываясь. Не думал над подтекстом, хотя, названием все сказано – «Вот, она, душа – берите, пользуйтесь».

Сборник «Душа на ладонях» примечателен тем, что содержит два цикла стихотворений «Кукольный дом» и «Душа на ладонях». Титульным для сборника, да и всего творчества поэтессы в целом, стало стихотворение «История про Кошку и ее Человека».

 

 

Саша Бес(t) пишет проникновенно, трепетно, искренне. Ее поэзия без правил, она не подчиняется законам стихосложения. Главное в стихотворениях Саши Бес(t) – это ритм и идея. Ее лирика заставляет посмотреть на обыденные вещи под другим ракурсом. У поэтессы есть удивительная способность наглядно показывать, как люди сами усложняют себе жизнь и из простых вещей делают сложные. В своем творчестве Саша поднимает проблему непонимания и не желания слышать друг друга. Ее стихи о любви не притворные, они идут от сердца, поэтому и остаются в сердцах читателей.

 

 

Смотри: это Клоун взошел на Сцену,
И тень – как его палач.
Скажи-ка нам, Клоун, в какую цену
Сегодня твой смех и плач?

Но он не ответил. Состроил рожу
И маской прикрыл глаза.
И все засмеялись. И Клоун тоже.
Наполнен восторгом зал.

Но кто-то из зрителей крикнул: «Скучно!
Мы тоже хотим играть!
Давайте все вместе его научим…
Изысканно умирать?!

И зрители выли, кидая камни,
В припадке своем слепом
А Клоун, запутавшись, в складках ткани
Упал на бетонный пол.

И женщина в белом, смеясь, сказала:
«Что корчишься?! Умирай!
Все Клоуны – Псы!»

Детский вздох из зала:
«Все псы попадают в рай»

16.02.09

 

                      

                                                      

                                                    https://stihi.ru/avtor/julber

 

Снег идет, снег идет.

К белым звездочкам в буране

Тянутся цветы герани

За оконный переплет.

 

Снег идет, и всё в смятеньи,

Всё пускается в полет,-

Черной лестницы ступени,

Перекрестка поворот.

 

Снег идет, снег идет,

Словно падают не хлопья,

А в заплатанном салопе

Сходит наземь небосвод.

 

Словно с видом чудака,

С верхней лестничной площадки,

Крадучись, играя в прятки,

Сходит небо с чердака.

 

Потому что жизнь не ждет.

Не оглянешься — и святки.

Только промежуток краткий,

Смотришь, там и новый год.

 

Снег идет, густой-густой.

В ногу с ним, стопами теми,

В том же темпе, с ленью той

Или с той же быстротой,

Может быть, проходит время?

 

Может быть, за годом год

Следуют, как снег идет,

Или как слова в поэме?

 

Снег идет, снег идет,

Снег идет, и всё в смятеньи:

Убеленный пешеход,

Удивленные растенья,

Перекрестка поворот.

 

Борис Пастернак, 1957

 

 

 

 

 

 

В 1970 году, во время визита Марчелло Мастрояни в Москву, гость вдруг попросил показать ему, где артисты пьют, и его повели в ресторан Дома актера (ВТО) на улице Горького.
Однако расторопные гэбисты перед его приходом успели разогнать всю актерскую пьянь, «чтобы не скомпрометировали».

 

 

Мастрояни увидел пустые залы: артисты, как ему сказали, все репетируют и играют. И только в дальнем зальчике одиноко и мрачно напивался могучий мхатовец, Народный артист СССР Владимир Вячеславович Белокуров (фильмы: «Валерий Чкалов», «Хождение по мукам», «Застава в горах», «Полосатый рейс», «Королева бензоколонки», «Неуловимые мстители» и др.), которого не посмели «разогнать».

 

Увидев Мастрояни, он ни капли не удивился, а налил полный стакан водки и, молча, показал рукой: выпей, мол.
Мастрояни вздрогнул, но выпил.
После чего Белокуров крепко взял его за волосы на затылке, посмотрел в глаза популярнейшему актеру мира и рокочущим басом произнес:

– Ты хороший артист, сынок!

 

                             

 

Вчера был день рождения Владимира Вячеславовича.

 

 

                            

 

 

Практически в каждом произведении пейзажной лирики Николая Заболоцкого содержится глубокий философский подтекст, который заставляет читателей переосмыслить привычные события и явления. В стихотворении «Вечер на Оке» поэт словно бы приоткрывает завесу тайны над волшебством природы и дает возможность всем желающим заглянуть в иной мир, который находится на расстоянии вытянутой руки, но так и остается незамеченным.

 

В очарованье русского пейзажа

Есть подлинная радость, но она

Открыта не для каждого и даже

Не каждому художнику видна.

 

С утра обремененная работой,

Трудом лесов, заботами полей,

Природа смотрит как бы с неохотой

На нас, не очарованных людей.

 

И лишь когда за темной чащей леса

Вечерний луч таинственно блеснет,

Обыденности плотная завеса

С ее красот мгновенно упадет.

 

Вздохнут леса, опущенные в воду,

И как бы сквозь прозрачное стекло

Вся грудь реки приникнет к небосводу

И загорится влажно и светло.

 

Из белых башен облачного мира

Сойдет огонь, и в нежном том огне,

Как будто под руками ювелира,

Сквозные тени лягут в глубине.

 

И чем ясней становятся детали

Предметов, расположенных вокруг,

Тем необъятней делаются дали

Речных лугов, затонов и излук.

 

Горит весь мир, прозрачен и духовен,

Теперь-то он поистине хорош,

И ты, ликуя, множество диковин

В его живых чертах распознаешь.

 

Николай Заболоцкий, «Вечер на Оке», 1957

 

 

Поэт наделяет окружающий мир чертами женщины, которая занята повседневными делами и не тратит драгоценное время на то, чтобы выглядеть лучше, чем она есть на самом деле. С наступлением вечера, когда дневные заботы остались позади, природа, как и женщина, буквально преображается. С последним лучом заката «обыденности плотная завеса с ее красот мгновенно упадёт».

Описывая, как может преобразиться окружающий мир, поэт подчеркивает, что в такие минуты «ты, ликуя, множество диковин в его живых чертах распознаешь», не переставая удивляться тому, как многогранен окружающий мир, и сколько волшебных открытий он способен подарить человеку.

 

У нас было Великое Искусство: Великая Литература, Великая Поэзия, Великое Кино, Великий Театр, Великая Музыка, Великая Живопись.

А потом пришли вы и привели с собой в театр богомоловых, серебренниковых, бузовых и бояковых; в кинематограф – звягицевых и сокуровых; в литературу – быковых, яхиных и улицких.

И искусство преобразилось в мерзость. Декорации стали убивать актёров, а откровенная матерщина с театральной сцены и эстрады стала обыденностью.

Тридцать лет капитализма сделали своё дело. Люди оскотинились.

Зачем сейчас нужен театр, если всем правит хайп?

 

                                   

 

Есть в этой цыганской «Невечерней» то ли грусть-тоска какая-то, то ли тревога неминуемая… Слова простые, незамысловатые, а душу наизнанку выворачивает!

 

Ой, да невечерняя, невечерняя нитэ заря
Ой, заря, ой, да зорька,
Зорька виткак спотухала, спотухала,
Зорька виткак спотухала, спотухала,
Спотухала нитэ заря.

Ой, да вы поденьте, вы поденьте мангэ, братцы,
Ой, братцы, ой, да тройку
Тройку мангэ серопегих, серопегих,
Тройку мангэ серопегих, серопегих,
Серопегих мангэ лошадей.

Ой, да невечерняя…

 

 

 

Гениальное и неповторимое исполнение!

Только русские могут так самозабвенно наслаждаться страданием! Боже, как хорошо! Мороз по коже…

 

Теплые, мягкие люди, нажми – и кровь потечет,

Но это не просто люди, а боевой расчет.

Грязные, закопченные железные короба,

Но это не просто танки – это твоя Судьба.

 

В осатаневшем мире никто не внемлет тебе,

А значит, надо прибегнуть к танкам, то есть к Судьбе,

Хоть это совсем не просто, хоть стынет сердце в груди,

Когда лейтенант сержанту командует: «Заводи».

 

В этом жестоком мире способов много есть,

Чтобы тебе пришельцы сумели на шею сесть,

Вопят певцы и актеры: «Смирись, а не то беда!» –

С глупцами это проходит, но с танками – никогда.

 

Теплые, мягкие люди в танковом коробу,

Но именно их движенья и предрешают Судьбу,

Именно их движений слушается снаряд,

Который пришельцев из ада швыряет обратно в ад.

 

Теплые, мягкие люди, братья и сыновья,

Спешат в железной колонне на берег небытия,

Чтоб там, наконец, решилось – жить нам или тонуть,

И ангелы-вертолеты им расчищают путь.

Андрей Добрынин

 

 

Остановите время, я сойду
На станции, уставший и помятый.
Вы спросите: «В каком году?»
Конечно же, в родных семидесятых.

Всё заберите – шмотки, телефон,
И интернет навеки отключите.
Хочу вернуться в этот дивный сон,
Где доброте учил нас всех учитель.

Остановите время там, где в бочках квас,
Где хлеб ржаной и спички по копейке,
И озорной наш, самый лучший класс,
Где не зазорно было выйти в телогрейке.

Остановите время, я сойду,
Уставший здесь от всяких технологий,
И по росе из прошлого пойду,
Моча в росе свои морщинистые ноги.

Остановите время хоть на миг,
И я на поезд жизни опоздаю.
Вы слышите души истошный крик?
Я в будущее ехать не желаю.
 

Александр Хасанов

 

 

Давным-давно известно людям,
Что при разрыве двух людей
Сильнее тот, кто меньше любит,
Кто больше любит, тот слабей.

Но я могу сказать иначе,
Пройдя сквозь ужас этих дней:
Кто больше любит, тот богаче,
Кто меньше любит, тот бедней.

Средь ночи злой, средь ночи длинной,
Вдруг возникает крик в крови:
О, Боже, смилуйся над милой,
Пошли ей капельку любви!

Владимир Солоухин

 

 

В Светлом Храме я под образами

В полном одиночестве стою.

Женщина с печальными глазами

Вновь не поняла печаль мою.

 

Сердится и морщит лоб Угодник,

Смотрит с осужденьем сверху вниз,

Зная, что отпетый греховодник

Вряд ли заберётся на карниз.

 

Медленно курится синий ладан,

Страшно угодить не в рай, а в ад.

Если я тобою не разгадан,

Значит, перед Богом виноват…

 

Виталий Серков

 

Художник Емельянов Александр Евгеньевич.

«Николай Гумилёв и Анна Ахматова». 2016.

 

Моей прелестной царице и невесте, как предсвадебный подарок, предлагаю эту книгу «Романтические цветы».

Николай Гумилёв

 

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далёко-далёко, на озере Чад,
Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав.
Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

 

Николай Гумилёв, «Жираф», 1907

 

Николай Гумилёв. Протрет работы Михаила Копьёва.

 

Стихотворение Николая Гумилёва, впервые опубликовано в книге «Романтические цветы» (1908), посвящено Анне Андреевне Ахматовой, в девичестве Горенко.

                              

 

 

Романтическая натура Гумилева проявлялась в стихах весьма необычно и неординарно. Любитель дальних странствий, баловень судьбы и фантазер, он хотел, чтобы каждый человек в этом мире был счастлив. Как этого добиться, Гумилев не знал, хотя и предполагал, что начинать следует с самого себя, меняя если и не собственные принципы, то хотя бы стихи. О том, что несправедливость давно уже возведена в статус обыденности, Гумилев с детства знал не понаслышке. Но когда в 1908 году он вернулся в Россию, то после блистательного Парижа она показалась поэту грязной и неуютной. Особенно сильное впечатление произвели на него многочисленные нищие, с которыми во французской столице ему доводилось сталкиваться крайне редко. Именно в этот период появилось на свет стихотворение «Мечты», написанное в иносказательной манере, но достаточно четко формулирующее желание поэта сделать этот мир хоть чуточку добрее. Правда, в роли главного героя предстал не он сам, а старый ворон, который «с оборванным нищим о восторгах вели разговоры».

 

За покинутым, бедным жилищем,

Где чернеют остатки забора,

Старый ворон с оборванным нищим

О восторгах вели разговоры.

 

Старый ворон в тревоге всегдашней

Говорил, трепеща от волненья,

Что ему на развалинах башни

Небывалые снились виденья.

 

Что в полете воздушном и смелом

Он не помнил тоски их жилища

И был лебедем, нежным и белым,

Принцем был отвратительный нищий.

 

Нищий плакал бессильно и глухо,

Ночь тяжелая с неба спустилась,

Проходившая мимо старуха

Учащенно и робко крестилась.

 

Николай Гумилёв, «Мечты», 1907

 

 

Мудрая птица рассказывала своему случайному собеседнику свой дивный сон, в котором видела не развалины покосившегося забора, на котором сидела, а роскошный дворец. Принадлежал он нищему, который превратился в принца. Сам же ворон стал гордым лебедем, «нежным и белым», избавившись, наконец, от клейма стервятника, питающегося падалью. Такие душеспасительные разговоры заставили нищего рыдать «бессильно и глухо», так как нарисованная картина не имела ничего общего с реальностью. Однако именно эту цель преследовал поэт, пытаясь показать, сколь разительным является контраст между белым и черным, блеском и нищетой, грязью и чистотой. Сделал он это умышленно, так как был убежден, что в современном обществе грани между этими понятиями полностью стерлись. В итоге люди перестали замечать нужды себе подобных и обращать внимания на чужие проблемы, лишились сострадания и душевного тепла. Именно это поразило Гумилева после возвращения на родину, заставив испытать целый каскад всевозможных эмоций, от боли до гнева и злости. Правда, поэт понимал, что его желание открыть людям глаза и заставить их взглянуть на себя со стороны – всего лишь мечты, которым, возможно, не суждено сбыться. Но было бы нечестным по отношению к самому себе отказаться от попыток это осуществить, поэтому и появилось на свет стихотворение «Мечты» — утопическое, немного наивное и, в то же время, жестокое в своей откровенности.

                                                 

 

— Странный поэт Гумилёв, — говорил современнику Александр Блок. — Все люди ездят во Францию, а он в Африку. Все ходят в кепках, а он в цилиндре. У него и стихи такие же: в цилиндре.

Судьба русского поэта Серебряного века Николая Гумилёва сложилась очень трагично. Живя в Советской России, он не скрывал своих религиозных и политических взглядов, открыто крестился на храмы, заявлял о своих воззрениях. Был убеждённым монархистом.

Гумилёв был талантливым поэтом, создателем школы акмеизма, переводчиком, литературным критиком, путешественником, одним из крупнейших исследователей Африки, офицером, ушедшим добровольцем в начале Первой мировой войны, кавалером двух Георгиевских крестов.

В 1910 году поэт предрек свою смерть в стихотворение «Я и вы»:

 

Да, я знаю, я вам не пара,

Я пришел из иной страны,

И мне нравится не гитара,

А дикарский напев зурны.

 

Не по залам и по салонам

Темным платьям и пиджакам -

Я читаю стихи драконам,

Водопадам и облакам.

 

Я люблю – как араб в пустыне

Припадает к воде и пьет,

А не рыцарем на картине,

Что на звезды смотрит и ждет.

 

И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще,

 

Чтоб войти не во всем открытый,

Протестантский, прибранный рай,

А туда, где разбойник, мытарь

И блудница крикнут: вставай!

 

Николай Гумилёв, «Я и Вы», 1910

 

 

3 августа 1921 года Гумилёв был арестован по подозрению в участии в заговоре Петроградской боевой организации. 24 августа вышло постановление Петроградской ГубЧК о расстреле участников «Таганцевского заговора» (всего 61 человек), опубликованное 1 сентября с указанием на то, что приговор уже приведён в исполнение.

В ночь с 25 на 26 августа 1921 года без суда Николай Гумилёв был расстрелян. Перед расстрелом на стене камеры Кронштадской крепости он нацарапал: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь».

И стихи:

 

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Проплывает Петроград...

И горит на рдяном диске

Ангел твой на обелиске,

Словно солнца младший брат.

 

Я не трушу, я спокоен,

Я – поэт, моряк и воин,

Не поддамся палачу.

Пусть клеймит клеймом позорным –

Знаю, сгустком крови черным

За свободу я плачу.

 

Но за стих и за отвагу,

За сонеты и за шпагу –

Знаю –  город гордый мой

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Отвезет меня домой.

 

25 августа 1921

 

 

Когда приговоренных к смерти выстроили перед расстрелом, руководитель казни прокричал:

– Кто здесь поэт Гумилёв? Выходите из строя.

На что Николай Степанович ответил так:

– Здесь нет поэта Гумилёва. Здесь есть офицер Гумилёв.

И остался в строю.

Поэт-футурист С. Бобров рассказывал о том, с каким достоинством вёл себя Гумилёв во время расстрела:

– …Знаете, шикарно умер. Я узнавал из первых рук. Улыбался. Докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвёл впечатление… Мало, кто так умирает…

Это подтверждает и рассказ Анны Ахматовой, считавшей себя вдовой поэта, даже несмотря на то, что они к тому времени официально уже не были супругами:

– Я про Колю знаю... их расстреляли близ Бернгардовки, по Ирининской дороге... я узнала через десять лет и туда поехала. Поляна; кривая маленькая сосна; рядом другая, мощная, но с вывороченными корнями. Это здесь была стенка. Земля запала, понизилась, потому что там не насыпали могил. Ямы. Две братские ямы на шестьдесят человек...

 

 

После расстрела Гумилёва друзья сочинили в утешение его старой матери историю, будто бы её сын чудесным образом спасся – бежал из-под стражи и уехал из России. Старушка до конца жизни (она пережила сына на год) верила, что её Коленька жив и странствует по далекому Нигеру, распевая в его честь гимны:

 

Я на карте моей под ненужною сеткой
Сочиненных для скуки долгот и широт,
Замечаю, как что-то чернеющей веткой,
Виноградной оброненной веткой ползет.

 

А вокруг города, точно горсть виноградин,
Это — Бусса, и Гомба, и царь Тимбукту,
Самый звук этих слов мне, как солнце, отраден,
Точно бой барабанов, он будит мечту.

 

Но не верю, не верю я, справлюсь по книге,
Ведь должна же граница и тупости быть!
Да, написано Нигер… О, царственный Нигер,
Вот как люди посмели тебя оскорбить!

 

Ты торжественным морем течешь по Судану,
Ты сражаешься с хищною стаей песков,
И когда приближаешься ты к океану,
С середины твоей не видать берегов.

 

Бегемотов твоих розоватые рыла
Точно сваи незримого чудо-моста,
И винты пароходов твои крокодилы
Разбивают могучим ударом хвоста.

 

Я тебе, о мой Нигер, готовлю другую,
Небывалую карту, отраду для глаз,
Я широкою лентой парчу золотую
Положу на зелёный и нежный атлас.

 

Снизу слева кровавые лягут рубины,
Это — край металлических странных богов.
Кто зарыл их в угрюмых ущельях Бенины
Меж слоновьих клыков и людских черепов?

 

Дальше справа, где рощи густые Сокото,
На атлас положу я большой изумруд,
Здесь богаты деревни, привольна охота,
Здесь свободные люди, как птицы поют.

 

Дальше бледный опал, прихотливо мерцая
Затаенным в нем красным и синим огнем,
Мне так сладко напомнит равнины Сонгаи
И султана сонгайского глиняный дом.

 

И жемчужиной дивной, конечно, означен
Будет город сияющих крыш, Тимбукту,
Над которым и коршун кричит, озадачен,
Видя в сердце пустыни мимозы в цвету,

 

Видя девушек смуглых и гибких, как лозы,
Чье дыханье пьяней бальзамических смол,
И фонтаны в садах и кровавые розы,
Что венчают вождей поэтических школ.

 

Сердце Африки пенья полно и пыланья,
И я знаю, что, если мы видим порой
Сны, которым найти не умеем названья,
Это ветер приносит их, Африка, твой!

 

Николай Гумилёв, «Нигер».

 

 

При жизни Гумилёва  стихотворение никогда не публиковалось и пошло в посмертный сборник стихов поэта «Шатер», увидевший свет в 1922 году.

 

Гумилёву

 

Воин, путешественник, мечтатель,

Зодчий романтических садов –

Кем ты был среди мятежных ратей

Тех кроваво-памятных годов?

 

Тех, объятых смерчем революций,

Разметавшим питерский бомонд –

Ты, невозмутимый, как Конфуций,

Ты, прошедший Африку и фронт, –

 

Где все смерти над тобой витали,

К райским песнопениям глухи,

Где стихи судьбою обрастали

И судьба слагалась, как стихи!

 

Кем ты был – средь ханжеских декретов,

Вдовьих слёз, грядущих лагерей –

Ты, знаток ремесленных секретов,

Словом усмирявший дикарей,

 

Выдумщик, искатель приключений,

Собеседник царскосельских лип…

Как не уберёг тебя твой гений,

Как ты в эту передрягу влип?!

 

Где шестёрки сделались тузами,

Где, тебя не видящий в упор,

Следователь с рыбьими глазами

Подмахнёт расстрельный приговор –

 

Чтоб душа, минуя все преграды,

Отлетела сквозь кадильный чад

От глухих подвалов Петрограда –

К озеру таинственному Чад.

 

Лев Болдов

 

 

За два дня до смерти Федерико Феллини сказал: «Как хочется влюбиться еще раз!»

Я был потрясен!
На самом краю человек хотел еще раз пережить любовь, парить над землей, подчиняться тому, кому хочется подчиняться, слышать музыку оркестра в душе…
Он говорил не о женщине, он хотел сказать, что любовь — это один из волшебных моментов в жизни.
Когда ты любишь, ты перестаешь быть просто человеком, а становишься ароматом.
Ты не ходишь по земле, а паришь над ней.
Вот это состояние влюбленности и есть главное в жизни.
И неважно, во что ты влюблен — в женщину, в работу, в мир или в жизнь…
Любовь — это не радость и не печаль, не награда и не испытание, а все вместе это путешествие в сказочную и волшебную страну, тропинка к тайне, которую предстоит открыть.
Любовь всегда уходит, все имеет свой конец.
Но одно состояние всегда переливается в другое, и это другое может быть более сильным чувством, чем влюбленность.
Сегодня браки недолговечны, и бывшие влюбленные лишаются великого открытия — как это прекрасно идти вместе, держась за руки, к смерти. Многим кажется, что новые отношения принесут более сильные ощущения. Это не так. В итальянском языке есть такое слово, которое невозможно перевести на русский — «волье бене».
Дословно это означает — хотеть хорошо. Есть «аморе» — любовь, а есть «волье бене».
Это когда к человеку относишься так, что нет никого ближе его. «Аморе» держится на физическом наслаждении.
Самое сильное чувство на земле — это когда «аморе» перерастает в «волье бене». Нет ничего более важного на земле, чем чувство «волье бене». Оно приходит только через годы, прожитые вместе, и эти годы не должны унести доверия. Потеря такой долгой связи более трагична, чем потеря любви и уж тем более физического наслаждения.
Потеря «волье бене» — это и есть настоящее, глубокое одиночество, абсолютная пустота. Мне посчастливилось пережить «волье бене». Мне будет девяносто, а рядом со мной Лора — моя жена, которую я нашел в России более тридцати лет назад.
Я встречался с удивительными историями любви. Я родился и живу там, где стоит замок Франчески да Римини, которую Данте поселил в Сант-Арканджело.
Там она любила Паоло, там муж Франчески убил влюбленных.
И поскольку все это произошло в десяти шагах от моего дома, нет истории любви для меня более яркой и близкой. Огромное «волье бене» было между моим величайшим другом Федерико Феллини и Джульеттой Мазиной.
За Феллини ухаживали все женщины мира, но его последний жест был подлинным гимном любви к Джульетте — практически парализованный он сбежал из клиники, когда узнал, что она умирает в больнице в Риме.
Он преодолел пятьсот километров и лег с ней рядом.
А когда умер Феллини, не стало и Джульетты.

Тонино Гуэрра

Из воспоминаний

 

 

Еврейская  семья собирает корзинку с пирожками еврейской Красной Шапочке и даёт ей напутствия:

– Слушай сюда. Когда ты придёшь до бабушки, она сразу тебе будет плакаться, что, ой вэй, зима совсем скоро, из щелей дует, кран подтекает, топить нечем, крыша прохудилась, денег нет совершенно... и вообще, шо ты, внучка, знаешь за эту жизнь? Но ты таки ничего не слушай, а твёрдо стой на своём: с капустой – по 5, с мясом – по 8! 

 

Сказочку проиллюстрировал художник Владимир Казак.

                  

 

Странствующий рыцарь, аристократический бродяга – он был влюблён во все эпохи, страны, профессии и положения, где человеческая душа расцветает в дерзкой героической красоте.
А. Куприн

 

Сады моей души всегда узорны,

В них ветры так свежи и тиховейны,

В них золотой песок и мрамор черный,

Глубокие, прозрачные бассейны.

 

Растенья в них, как сны, необычайны,

Как воды утром, розовеют птицы,

И — кто поймет намек старинной тайны?

В них девушка в венке великой жрицы.

 

Глаза, как отблеск чистой серой стали,

Изящный лоб, белей восточных лилий,

Уста, что никого не целовали

И никогда ни с кем не говорили.

 

И щеки — розоватый жемчуг юга,

Сокровище немыслимых фантазий,

И руки, что ласкали лишь друг друга,

Переплетясь в молитвенном экстазе.

 

У ног ее — две черные пантеры

С отливом металлическим на шкуре.

Взлетев от роз таинственной пещеры,

Ее фламинго плавает в лазури

 

Я не смотрю на мир бегущих линий,

Мои мечты лишь вечному покорны.

Пускай сирокко бесится в пустыне,

Сады моей души всегда узорны.

 

Николай Гумилёв, 1907, Париж

 

   
 

 

Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.

Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.

Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.

Я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.

И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?

А любил я Россию
всею кровью, хребтом -
ее реки в разливе
и когда подо льдом,

дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.

Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.

И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.

Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.

Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,

Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.

Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.

 

Евгений Евтушенко, 1965.

 

 

 

Сегодня День памяти Александра Ивановича Подболотова – певца, потрясающего тенора, Заслуженного артиста РФ, исполнителя русских народных песен и романсов.

Александр Иванович всегда стоял в стороне от всей эстрадной мишуры шоу-бизнеса. Его всегда отличали безупречный вкус, фундаментальное музыкальное образование, огромный диапазон голоса.

Когда пел Александр Подболотов, все его слушали. Никто не оставался равнодушным к его искреннему и эмоциональному пению, и он никому не отказывал в просьбе спеть и всегда пел на подъеме.

Он всю жизнь учился – в знаменитой Гнесинке, в ГИТИСе, в Консерватории. И все эти вузы он закончил. Работал в Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко, в «Геликон-опере», в оркестре «Былина», в камерном театре Бориса Покровского (это коллектив очень высокого класса).

Диапазон у него был огромный. Он пел блистательно, и он пел все – классику, романсы, народные песни... И легко переходил от одного стиля к другому.

Настоящее русское бельканто… Подболотова называли «русским Паваротти». Он пел всюду, где есть возможность спеть – в парке возле пруда, в музее среди статуй, в маленьких гостинных. Менялась натура, менялись времена года. А голос звучал легко, сильно и красиво...

Те, кто слышал Подболотова, испытывают чувство, близкое к потрясению. Он мог петь почти шепотом, отражая тончайшие нюансы состояния души, и тут же, через секунду сильный голос взлетал в заоблачную высь, набирая поразительный размах и мощь.

Светлая память Великому Певцу, Великому Артисту.

Царствие ему Небесное.
 

 

Поэзия Левитанского удивительно сопредельна искусству живописи. Каждое слово родного языка обладало для поэта единственно верным цветом, который необходимо было выявить, увидеть, запечатлеть.

                                                                                                              

День все быстрее на убыль
катится вниз по прямой.
Ветка сирени и Врубель.
Свет фиолетовый мой.

Та же как будто палитра,
сад, и ограда, и дом.
Тихие, словно молитва,
вербы над тихим прудом.

Только листы обгорели
в медленном этом огне.
Синий дымок акварели.
Ветка сирени в окне.

Господи, ветка сирени,
все-таки ты не спеши
речь заводить о старенье
этой заблудшей глуши,

этого бедного края,
этих старинных лесов,
где, вдалеке замирая,
сдавленный катится зов,

звук пасторальной свирели
в этой округе немой...
Врубель и ветка сирени.
Свет фиолетовый мой.

Это как бы постаренье,
в сущности, может, всего
только и есть повторенье
темы заглавной его.

И за разводами снега
вдруг обнаружится след
синих предгорий Казбека,
тень золотых эполет,

и за стеной глухомани,
словно рисунок в альбом,
парус проступит в тумане,
в том же, еще голубом,

и стародавняя тема
примет иной оборот...
Лермонтов. Облако. Демон.
Крыльев упругий полет.

И, словно судно к причалу
в день возвращенья домой,
вновь устремится к началу
свет фиолетовый мой.

 

Юрий Левитанский, «Свет фиолетовый мой».

 

 

                                      

 

 

Оставляя кровью метки

На извилистом пути,

Поздно ночью сын соседки

Нож принёс домой в груди.

 

Послезавтра будут плавно

Гроб в могилу опускать...

Да, забыл сказать о главном:

Хоронить-то будут мать...

 

Николай Зиновьев, "Из записной книжки"

 

 

Слоняюсь под Новосибирском,
где на дорожке к пустырю
прижата камушком записка:
«Прохожий, я тебя люблю!»

 

Сентиментальность озорницы,
над вами прыснувшей в углу?
Иль просто надо объясниться?
«Прохожий, я тебя люблю!»

 

Записка, я тебя люблю!
Опушка – я тебя люблю!
Зверюга – я тебя люблю!
Разлука – я тебя люблю!

 

Детсад – как семь шаров воздушных,
на шейках ниточках держась.
Куда вас унесёт и сдует?
Не знаю, но страшусь за вас.

 

Как сердце жмёт, когда над осенью,
хоть никогда не быть мне с ней,
уносит лодкой восьмивёсельной
в затылок ниточку гусей!

 

Прощающим благодареньем
пройдёт деревня на плаву.
Что мне плакучая деревня?
Деревня, я тебя люблю!

 

И, как ремень с латунной пряжкой,
на бражном, как античный бог,
на нежном мерине дремавшем
присох осиновый листок.

 

Коняга, я тебя люблю!
Мне конюх молвит мирозданьем:
«Поэт? Люблю. Пойдём – раздавим…»
Он сам, как осень, во хмелю,

 

Над пнём склонилась паутина,
в хрустальном зеркале храня
тончайшим срезом волосиным
все годовые кольца пня.

 

Будь с встречным чудом осторожней…
Я встречным «здравствуй» говорю.
Несёшь мне гибель, почтальонша?
Прохожая, тебя люблю!

 

Прохожая моя планета!
За сумасшедшие пути,
проколотые, как билеты,
поэты с дырочкой в груди.

 

И как цена боёв и риска,
чек, ярлычочек на клею,
к Земле приклеена записка:
«Прохожий, я тебя люблю!»

Андрей Вознесенский, 1967.

 

    

 

Браслет Экзюпери был случайно выловлен одним рыбаком у побережья Марселя в 1998 году. На нем хорошо читались гравировки - адрес издательства, выпускающего книги писателя, и два имени – «Antoine» и «Consuelo».

Консуэло – жена Экзюпери, его Муза и прообраз Розы в «Маленьком принце».

А в мае 2000 в море были обнаружены и подняты на поверхность фрагменты самолета, на котором Экзюпери улетел в свой последний полет 31 июля 1944 года.

И неважно, что к моменту его гибели они с Консуэло были на грани развода. Сам Антуан пребывал в глубокой депрессии, а ее своими изменами и тиранией довел до психбольницы.
В реальной жизни самый романтический в мире летчик был обыкновенным самодуром, а его возлюбленная истеричкой.

Пусть так. Наверное, это тоже Любовь.

Как сказал Экзюпери – «О ней не спорят. Она есть».

 

           

 

Этот красивейший пост я утащил из ЖЖ актёра Станислава Садальского.

Спасибо, Станислав Юрьевич!

https://sadalskij.livejournal.com/4406938.html

 

Лирике Анны Ахматовой свойственна сюжетная неполнота. Рассказываемая история часто, словно вырвана из контекста, носит фрагментарный характер и недосказанность. Особенность эта есть и в стихотворении «Дверь полуоткрыта…». Можно только гадать, что «осталось за кадром».

Вероятно, случилась ссора, после которой мужчина в спешке ушел, – об этом свидетельствуют забытые на столе хлыстик и перчатка.

 

Дверь полуоткрыта,
Веют липы сладко…
На столе забыты
Хлыстик и перчатка.

Круг от лампы желтый…
Шорохам внимаю.
Отчего ушел ты?
Я не понимаю…

Радостно и ясно
Завтра будет утро.
Эта жизнь прекрасна,
Сердце, будь же мудро.

Ты совсем устало,
Бьешься тише, глуше…
Знаешь, я читала,
Что бессмертны души.

Анна Ахматова, 1911, Царское Село

 

 

Стихотворение «Дверь полуоткрыта…», как и некоторые другие произведения Ахматовой, можно рассматривать, как психологическую новеллу. Получается, ее лирика близка не к прозе вообще, но к поэтическим рассказам двух важнейших русских авторов двадцатого столетия – Чехова и Бунина.

Что касается тяготения к вещизму, то здесь истоки необходимо искать в творчестве Анненского – одного из учителей Анны Андреевны. Для них обоих мир мыслей и чувств невозможен без материальной среды. Они прекрасно понимали, что в человеческой памяти всегда остаются такие зацепки, как хлыстик и перчатка, которые напоминают об определенных переживаниях и эмоциях.

                                                

 

Полдень. Неба бирюза
Вязнет в речке полноводной.
Голубая стрекоза
Ловит тень в воде холодной.

Как неспешен этот день!
Льется каплями в ладони.
Мир ленив, и даже тень
В глубине реки не тонет.

Только легкое крыло
Чуть дрожит над водной гладью.
Остраненно и светло
Дремлет день меж сном и явью.

На Земле и в небесах
Тонко всё, неоднозначно...
Голубая стрекоза
Ловит тень в воде прозрачной.

 

Надежда Капошко

 

 

Час придет, и я умру,

И меня не будет.

Будет солнце поутру,

А меня не будет.   

 

Будет свет и будет тьма,

Будет лето и зима,

Будут кошки и дома,

А меня не будет.

 

Но явлений череда,

Знаю, бесконечна,

И когда-нибудь сюда

Я вернусь, конечно.

 

Тех же атомов набор

В сочетанье прежнем.
Будет тот же самый взор,

Как и прежде, нежным.

 

Так же буду жить в Москве,

Те же видеть лица.

Те же мысли в голове

Станут копошиться.

 

Те же самые грехи

Совершу привычно.

Те же самые стихи

Напишу вторично.

 

Ничего судьба моя

В прошлом не забудет.

Тем же самым буду я...

А меня не будет.

 

Владимир Лифшиц

 

           

 

По легенде, с начала 1940-х годов знаменитый коллекционный армянский коньяк «Двин» был любимым коньяком Черчилля: он ежедневно выпивал бутылку купированного 50-градусного напитка 10-летней выдержки. Раз в квартал ему в Лондон высылали из СССР диппочтой десять ящиков. За процессом строго следил КГБ.

 

Но как-то премьер заметил, что «Двин» вдруг утратил былой вкус. Черчилль написал письмо Сталину, в котором выразил свое недовольство. Оказалось, что мастер Маргар Седракян, занимавшийся купажом «Двина», был сослан за хранение у себя в кабинете томика стихов запрещённого армянского поэта Чаренца.
Седракяна вернули, восстановили в партии. Черчилль стал снова получать любимый коньяк, а создателю «Двина» впоследствии присвоили звание Героя Социалистического труда...
Впрочем, это всего лишь легенда.

  

                                                                   

Маркар Седракян (1907-1973) – коньяковед, дегустатор, создатель новой уникальной технологии производства спиртных напитков в Армении и СССР. Его рецептура заставила весь мир признать, что армянский коньяк – достойный конкурент французскому.

Маркар Седракович, благодаря своеобразной рецептуре, покорил не только Советский Союз, но и миллионы людей за пределами СССР. Борис Пастернак писал, что Маркар Седракян заставил мир признать, что коньяк говорит на армянском языке.

 

 

Армянский коньяк являлся частью дипломатического протокола (водка, сало, армянский коньяк). Было решено направить в Тегеран, на конференцию трех лидеров совершенно новый коньяк, который на свой страх и риск М. Седракян называет «Двин» в честь одной из армянский столиц. Название «Двин» – не случайное. Варпет (мастер) Маркар прекрасно понимал, что презентация этого коньяка пройдет за пределами как самой Армении, так и за пределами СССР, а это значит, что через этот напиток многие познакомятся с Арменией и ее культурой. А название «Двин» лишь усилит этот эффект. И он оказался прав, поскольку презентация «Двина» прошла на Тегеранской конференции трех лидеров (Сталина – Рузвельта – Черчилля) в ноябре 1943 г.

Поскольку одним из основных вопросов Тегеранской конференции стал вопрос об открытии второго фронта, Сталин решил преподнести британцу необычный подарок. На одной из двусторонних встреч Сталина и Черчилля, премьеру Британии подали армянский коньяк «Двин». Черчилль, являясь большим любителем и ценителем алкогольных напитков, не верил, что пробует армянский коньяк, поскольку в СССР не работало ни одного иностранного специалиста в этой области. В тот же день Сталин подарил коллеге две бутылки «Двина». А вопрос об открытии второго фронта решился установлением точного срока высадки союзников в Европе.

 

 

...вот мальчик идет,

он горд и растерян,

он птице отдал            

свои крылья и перья...

 

 

— Помнишь, была очень вкусная сырокопченая колбаса «Московская», она еще существует? — спросил композитора Гию Канчели очень известный грузинский композитор К. — Будешь в Москве, если попадется, купи мне один батон. Я, когда стемнеет, лягу в кровать, накроюсь с головой одеялом, возьму ее, как кларнет, и съем всю! Останется веревочка. На этой веревочке я и повешусь!

 

Георгий Данелия. Из книги "Тостуемый пьёт до дна".

 

                                                                             

 

Прозрачной дымкой, тучею кудлатой
Уходит долгий
Непогожий день.
Девятый день грядет луны девятой,
Свеча курится пряным ароматом,
Пугливую отбрасывая тень.

 

К полуночи                                         
Повеяло прохладой,
Под полог проникает ветерок.
И будет одиночеству наградой
Лишь яшмовой подушки холодок.

 

Припомнилось мне: в тихий час заката
Мы за плетнем восточным
Пьем вино...
Еще поныне в рукавах халата
Таится запах сорванных когда-то
Цветов, которых нет уже давно.

 

Какой измерить мерою страданье!
А ветер западный
Рвет шторы полотно...
Ты желтой хризантемы увяданье
Увидеть мог бы, заглянув в окно.

 

Китайская поэтесса Ли Цин-чжао (李清照), XI век.

 

 

Перевод Михаила Басманова.

***

Изысканная и простая метафора одиночества и «увядания» оставленной женщины, без лишних сантиментов и с достоинством. Вообще, из нескольких прочитанных стихов этой поэтессы складывается представление о чувстве собственного достоинства, лёгкой грусти и нежности одновременно.