«Любовь убегает». Скульптура Родена.

Высокие залы, колонны, полотна...

И дверь, за беглянкой закрытая плотно.

И стук каблучков в подворотне Эдема.

 

Напрасны все клятвы, мольбы, увещанья.

Любовь убегает – удержишь едва ли!

Небрежный кивок, поцелуй на прощанье.

И – шпилька, забытая на покрывале...

 

И серой громадой нависшее небо...

Ни водка, ни женщины не помогают.

Как все беспричинно, жестоко, нелепо.

И непоправимо. Любовь убегает.

 

На узком запястье пульсирует вена...

Опомнись, ведь всё это выдумал сам ты!..

Слезятся софиты. Галдят экскурсанты.

Любовь убегает. Скульптура Родена.

 

Лев Болдов

 

 

За рекой, на горе,

Лес зеленый шумит;

Под горой, за рекой,

Хуторочек стоит.

 

В том лесу соловей

Громко песни поет;

Молодая вдова

В хуторочке живет.

 

В эту ночь-полуночь

Удалой молодец

Хотел быть-навестить

Молодую вдову...

 

На реке рыболов

Поздно рыбу ловил;

Погулять-ночевать

В хуторочек приплыл.

 

«Рыболов мой, душа!

Не ночуй у меня:

Свекор дома сидит,—

Он не любит тебя...

 

Не сердися, плыви

В свой рыбачий курень;

Завтра ж, друг мой, с тобой

Гулять рада весь день».

 

«Сильный ветер подул...

А ночь будет темна!..

Лучше здесь, на реке,

Я просплю до утра».

 

Опозднился купец

На дороге большой;

Он свернул ночевать

Ко вдове молодой.

 

«Милый купчик-душа!

Чем тебя мне принять...

Не топила избы,

Нету сена, овса.

 

Лучше к куму в село

Поскорее ступай;

Только завтра, смотри,

Погостить заезжай!»

 

«До села далеко;

Конь устал мой совсем;

Есть свой корм у меня,

Не печалься о нем.

 

Я вчера в городке

Долго был — все купил;

Вот подарок тебе,

Что давно посулил».

 

«Не хочу я его!..

Боль головушку всю

Разломила насмерть;

Ступай к куму в село».

 

«Эта боль — пустяки!..

Средство есть у меня:

Слова два — заживет

Вся головка твоя».

 

Засветился огонь,

Закурилась изба;

Для гостей дорогих

Стол готовит вдова.

 

За столом с рыбаком

Уж гуляет купец...

(А в окошко глядит

Удалой молодец)...

 

«Ты, рыбак, пей вино!

Мне с сестрой наливай!

Если мастер плясать —

Петь мы песни давай!

 

Я с людями люблю

По-приятельски жить;

Ваше дело — поймать,

Наше дело — купить...

 

Так со мною, прошу,

Без чинов — по рукам;

Одну басню твержу

Я всем добрым людям:

 

Горе есть — не горюй,

Дело есть — работай;

А под случай попал —

На здоровье гуляй!»

 

И пошел с рыбаком

Купец песни играть,

Молодую вдову

Обнимать, целовать.
 

Не стерпел удалой,

Загорелась душа!

И — как глазом моргнуть –

Растворилась изба...

 

И с тех пор в хуторке

Уж никто не живет:

Лишь один соловей

Громко песню поет...

 

Алексей Васильевич Кольцов, 5 сентября 1839 г.

 

Кадры из фильма "Певучая Россия"

     

 

Как ни странно, это стихотворение о жизни...

 

Еще не осень! Если я

Терплю, как осень терпит лужи,

Печаль былого бытия,

Я знаю: завтра будет лучше.

 

Я тыщу планов отнесу

На завтра: ничего не поздно.

Мой гроб еще шумит в лесу.

Он — дерево. Он нянчит гнезда.

 

Я, как безумный, не ловлю

Любые волны. Все же, все же,

Когда я снова полюблю,

Вновь обезумею до дрожи.

 

Я знаю, что придет тоска,

И дружбу, и любовь наруша,

Отчаявшись, я чужака —

В самом себе вдруг обнаружу.

 

Но в поединке между ним

И тем во мне, кто жизнь прославил,

Я буду сам судьей своим.

И будет этот бой неравен.

 

Франтишек Грубин, 1956.

Перевод Владимира Яворовского.

 

 

Песенка о девочке Марусе, которой «ой, как худо в городе Тарусе», занимает в авторской песне какое-то непонятное место. За другими песнями, как правило, стоит физически осязаемый бард, которого можно (или, по крайней мере, можно было) увидеть, послушать, пощупать. За этой песенкой реального лица как бы нет и никогда не было. Ее всегда любили, всегда много пели, но  – сами, между собой. И всегда удивляло, какая в ней загадочная интонация: то ль томленье, то ли шутка, то ли горькая беда…

 

Марине Цветаевой

Целый день стирает прачка.
Муж пошел за водкой.
На крыльце сидит собачка
С маленькой бородкой.

Целый день она таращит
Умные глазенки,
Если дома кто заплачет –
Заскулит в сторонке.

А кому сегодня плакать
В городе Тарусе?
Есть кому сегодня плакать –
Девочке Марусе.

Опротивели Марусе
Петухи да гуси.
Сколько ходит их в Тарусе,
Господи Исусе!

– Кабы мне такие перья
Да такие крылья!
Улетела б прямо в дверь я,
Бросилась в ковыль я!

Чтоб глаза мои на свете
Больше не глядели,
Петухи да гуси эти
Больше не галдели!

Ой, как худо жить Марусе
В городе Тарусе!
Петухи одни да гуси,
Господи Исусе!
 

Николай Заболоцкий, 1967

Музыка Владимира Красновского

 

 

–  Слушай, чья это вещь? – спрашивал я кого-нибудь, удивляясь в очередной раз.

–  Это Заболоцкий, –  отвечали с готовностью.

Про стихи я и сам знал.

–  Музыка чья?

–  Володи Красновского.

–  Кто это? – пожимали плечами. Мало ли, мол, на Руси бардов.

–  Это который из Куйбышева?

–  Нет, там Краснопольский.

–  Ну, да, конечно, – ретировался я стыдливо, а сам думал:

«Надо бы с этим Красновским познакомиться, что ли».

Так я тянулось.

После случившейся осенью 1986 года кончины Юрия Визбора стали выходить его книги, и в одной из них под фотографией двух полуголодных молодых людей, которые жадно насыщаются чем-то жидким из общей глубокой тарелки, я нашел следующую подпись: «Владимир Красновский - ближайший товарищ Юрия Визбора». К сему прилагалась цитата из бумаг самого Визбора: «Нас, встретившихся ему, было много, но не все и не всегда понимали, что имеют дело с Учителем».

Тут я понял, что просто ничего не понимаю.

Годами встречал я у Визбора одних и тех же ближайших его товарищей. Если бы Красновский относился к их числу, то где он, извините, скрывается? Как могло случиться, что его никогда не было ни на Новый год, ни на визборовских днях рождения, ни когда просто общались по песенному делу?

Непонятно и другое. Всякий, кто хоть немного знал Визбора, подтвердит, что тот не выносил, чтобы его учили. И на похвалу был скуп. Каким же должен быть человек, которого Визбор назвал Учителем? Да еще с большой буквы!

–  Спроси Макса, – посоветовала Ада Якушева.

 

 

Максим Кусургашев, ветеран радиостанции «Юность», жарко гудит в телефонную трубку.

–  Ну, да, конечно! Они как появились в 52-ом в МГПИ, так и ходили вдвоем, а я уже был на третьем курсе! Хаим играл на табуретке! Я уже был инструктор, они со мной в первый раз пошли в турпоход, так вот Хаим играл на табуретке, понимаешь? Арпеджио учил его гитаре.

–  Погоди, какой Хаим?

–  Ну, Визбор. У него в институте был такой псевдоним – Хаим Дронк. А у Володи – Арпеджио Пиццикатто. У нас у всех были псевдонимы.

–  Зачем?

–  Не знаю. Я был Мустафа.

–  Так, говоришь, Визбор назвал Красновского учителем в том смысле, что учился у него играть на гитаре?

–  Да нееет, что ты! Володя в этой паре был лидером! Лидером, понимаешь? Всегда! Понимаешь, они всегда были вместе! В одном классе, потом на одном курсе, потом опять в школе – преподавателями, потом в армии. Неразлей вода! И Хаим смотрел на Володю снизу вверх.

Ну, не знаю. Сколько помню Визбора, лидером всегда и всюду бывал только он. Исключительно он! Такая органика. Или Кусургашев знал какого-то другого Визбора? Все-таки пора повстречаться с Красновским и спросить его самого.

А потом было так. В «Горбушке», то есть в ДК имени Горбунова в Филях, шел вечер песен, созданных теми, кто учился в МГПИ. Не буду называть блистательных имен, они общеизвестны. В какой-то момент ведущий прервал выступления и сказал в микрофон примерно следующее:

– Недавно на станции метро «Киевская» при пересадке с линии на линию скончался от сердечного приступа наш, – было сказано, – дорогой друг, соавтор Визбора и Ряшенцева по гимну МГПИ, автор многих любимых нами песен Владимир Красновский. Сохранилась запись последней Володиной песни, созданной им незадолго до смерти. Сейчас, – сказал ведущий, – она прозвучит.

Включили запись, послышался звук гитары, я впервые услышал голос Красновского, и что-то вдруг сжалось внутри – голос пел мои стихи.

 

У души моей вот-вот
Загремят раздоры с телом.
Намекнула между делом
Душа телу на развод...

 

Разведутся, разойдутся –
Тело вниз, душа наверх,
А я бедный куда денусь,
С кем остаться мне навек?

 

С телом в темень не хочу –    
Чем в бездушии заняться?
К душам жить не полечу –
Ни прижаться, ни обняться.

 

Мне бы с вами, мне бы с вами
Хоть на корочке сухой,
Хоть на краешке скамьи – 
С вами, милые мои.

 

Вот и повстречались.

Небольшое это стихотворение было написано в один из моих нелучших дней под диктовку сердечного приступа. Видимо, Красновский всё хорошо понимал о своем здоровье.

С тех пор мне больше не доводилось слушать эту песню. В тот единственный раз музыка и исполнение Владимира Красновского показались мне замечательными, и не было желания сравнивать его работу с тем, как поёт этот стих Александр Суханов. Неподходящий я тут судья.

На свои вопросы к Красновскому я тоже пока не имею ответов. Да и нужны ли они теперь?

 

 

Зато не раз возникала и, полагаю, будет возникать в нашем общем воздухе загадочная и как бы ничья песенка про девочку Марусю. То ль томленье, то ли шутка, то ли горькая беда. У Николая Заболоцкого эта вещь называется «Городок».

Дмитрий Сухарев

                          

Маленькая старческая мечта - после смерти слыть порядочным человеком...

 

Маленький отрывок из передачи "Короткие встречи" с участием Зиновия Гердта.

                  

 

Чай, собака, Пастернак.

Кофе, логика, порядок.

Вот набор несложный Вам.

Чтоб зарядку по утрам

Вам хотелось делать сразу.

Виктория Ахола

 

Помимо обширного литературного наследия Анна Андреевна Ахматова оставила нам любопытный психологический тест, который проходили все ее друзья, знакомые и коллеги по перу.

Говорят, тест позволял безошибочно определять характер людей.

Тест очень прост, нужно выбрать один набор предпочтений:

 

1. Чай. Собака. Пастернак.

2. Кофе. Кошка. Мандельштам.

 

Если вы «чай - собака - Пастернак», то вы, скорее всего:

1. Надежны, не меняете своих решений;

2. Психически уравновешены, не склонны к перепадам настроения или истерикам;

3. Оптимист;

4. Практичны, деловиты.

 

Ну, а если — «кофе - кошка - Мандельштам», то:

1. Вы человек более тонкой душевной организации: у вас семь пятниц на неделе, вы можете сиюминутно поменять решение и живете не по плану;

2. Можете пренебречь нравственными ценностями;

3. Склонны к депрессиям, остро переживаете все происходящее;

4. Пессимист.

 

 

«Чай - собаки - Пастернак» – московский тип.

«Кофе - кошки - Мандельштам» – питерский.

Достаточно категорично, но имеет право на существование.

 

 

На себя примерили? У меня получилось «кофе - кошка - Пастернак». Нестандартненько...

 

         

 

 

Владимиру Нарбуту

 

Это — выжимки бессонниц,

Это — свеч кривых нагар,

Это — сотен белых звонниц

Первый утренний удар…

 

Это — теплый подоконник

Под черниговской луной,

Это — пчелы, это — донник,

Это — пыль, и мрак, и зной.

 

Анна Ахматова, «Про стихи», апрель 1940, Москва.

 

 

От других мне хвала — что зола.

От тебя и хула — похвала.

Анна Ахматова, 1931

 

Поэзия Серебряного века буквально окутана каким-то особым ореолом. Будь то футуристы, акмеисты или авангардисты, поэты того времени манят к себе и завораживают. Блок, Есенин, Гумилёв, Цветаева, Пастернак и… Ахматова!

Анна Ахматова писала о себе, что родилась в один год с Чарли Чаплином, «Крейцеровой сонатой» Толстого и Эйфелевой башней.

Она стала свидетелем смены эпох — пережила две мировые войны, революцию и блокаду Ленинграда.

Свое первое стихотворение Ахматова написала в 11 лет — с тех пор и до конца жизни она не переставала заниматься поэзией.

Ахматова сегодня всё так же актуальна, всё так же правдива, как и сто лет назад.

Вот так и живём — бежим, бежим, бежим, а в сердце всё то же, что и сто лет назад: волнение, любовь. И пока мы совсем эти понятия не позабыли, Ахматова будет жить.

 

К Ахматовой

Не за то ль, что сердце человечье

Высоко над злобой вознесла,

Что в края веселые далече

Из страны родимой не ушла,

 

Не за то ль, что песни ты слагала,

Нищете и кротости верна,

Что Господне имя повторяя,

Ты теперь глумленью предана?

 

Горе тем, кто в узеньком оконце

До утра лампаду не тушил,

Кто стихов чеканные червонцы

Не сменял на стертые гроши!

 

Елена Данько, 1 января 1926 года.

 

 

Широк и желт вечерний свет,

Нежна апрельская прохлада.

Ты опоздал на много лет,

Но все-таки тебе я рада.

 

Сюда ко мне поближе сядь,

Гляди веселыми глазами:

Вот эта синяя тетрадь –

С моими детскими стихами.

 

Прости, что я жила скорбя

И солнцу радовалась мало.

Прости, прости, что за тебя

Я слишком многих принимала.

 

Анна Ахматова, 1915

 

 

 

Из книги Фаины Раневской «Судьба-шлюха»:

 

...В Ташкенте она (Ахматова) звала меня часто гулять. Мы бродили по рынку, по старому городу. Ей нравился Ташкент, а за мной бежали дети и хором кричали:

– Муля, не нервируй меня!

Это очень надоедало, мешало мне слушать ее. К тому же, я остро ненавидела роль, которая дала мне популярность. Я сказала об этом Анне Андреевне.

– «Сжала руки под темной вуалью» – это тоже мои Мули, – ответила она.

Я закричала:

– Не кощунствуйте!

 

Сжала руки под темной вуалью…

«Отчего ты сегодня бледна?» —

Оттого, что я терпкой печалью

Напоила его допьяна.

 

Как забуду? Он вышел, шатаясь,

Искривился мучительно рот…

Я сбежала, перил не касаясь,

Я бежала за ним до ворот.

 

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру».

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

 

Анна Ахматова, 8 января 1911

 

 

Литературовед Зильберштейн, долгие годы редактировавший «Литературное Наследство», попросил как-то Раневскую написать воспоминания об Ахматовой.
— Ведь вы, наверное, ее часто вспоминаете, — спросил он.

— Ахматову я вспоминаю ежесекундно, — ответила Раневская, — но написать о себе воспоминания она мне не поручала.

А потом добавила:

— Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после смерти — воспоминания друзей…

 

Прочитал сегодня пост в ЖеЖешке.

 

 

Апрель 2010 год
Мелкому год и девять месяцев.
Приходят с папой с прогулки. Лицо в грязи. Папа говорит: наклонился камушек подобрать и упал.
К концу апреля мелкий стал шататься при ходьбе.
А потом не смог ложку до рта донести. Промахивался.

Веду к неврологу. Осматривает. Все в порядке, вот, попейте витамины. Через две недели приходите.

Возвращаюсь домой. Интернет. Лучший детский невролог. Лучший диагност. Работает в городской поликлинике. Звоню.
Без направления не примут, только платно и по согласованию с врачом. В очередь не запишем, у вас свой невролог есть в городе. Как хотите.

Выясняю расписание. В сумку пару запасных памперсов, колготки, футболку. На автобус и в областной центр. К тому самому диагносту. На колени встану, лишь бы принял.

Приехали за час до начала приема. В коридоре народ собирается. Приходит врач, открывает кабинет. Я к нему.

Мы вот оттуда-то. Пожалуйста! Шаткость походки, нарушение мелкой моторики.

Врач оглядывает длиннющую очередь.
- Заходите!

Бегло осматривает, внимательно слушает.

- Гидроцефальная форма головы. Как пропустили?

- Не знаю. Невролог осматривал. Говорил все в порядке.

- Я вам выпишу направление в областную. Пугать не хочу, но, скорее всего, новообразование в мозгу. Может, что-то другое. Ложитесь в больницу сегодня.

- Спасибо. Оплатить в кассу?

- Денег не надо. Вот направление. Поставьте в регистратуре печать.

В неврологию взяли быстро. КТ через неделю, 25 мая. Очередь.

Мелкому весело. Чего грустить? Мама рядом. Отец привез вещи и игрушки. В палате отличные ребята. Только ходить все труднее. Все время за ручку. Один раз упустила, не углядела, упал, ударился головой. Не плакал.

25 мая.
Мелкому вкололи седативное. На реанимобиле отвезли из детской больницы во взрослую на КТ.

Страшно. Уложили мелкого в аппарат, поставили рядом табуреточку. Садитесь, мамочка, следите за дыханием. Если что пойдёт не так, машите в окошко.

Результат через 20 минут. Опухоль. Большая. Надо срочно оперировать.

Я помню, как шла по коридору, полному людей. Несла на руках спящего мелкого и плакала. Без рыданий, без истерик. В голове пусто как в бочке. Лицо спокойное, расслабленное. Только слёзы текут. У меня такое редко. Обычно, когда плачу, морщусь вся, подбородок трясётся, нос раздувается. Стыдно было плакать в голос. Ненавижу на людях реветь.

Получили квоту. Приехали с реанимацией в Питер. Сто лет там не была.

Привожу мелкого в ординаторскую, отдаю документы врачу. Тот снимки смотрит, на меня смотрит, на мелкого смотрит:

- Где ребёнок?

Я глазами хлопаю, на мелкого указываю. Врач возмущённо:

- Это что за цирк? Чьи снимки?

Я не понимаю в чём дело. Снова на ребёнка показываю:

- Это его.

- Если это его снимки, то ходить с такой опухолью он не должен!

Наверное, поэтому к нам было повышенное внимание.
Наверное, поэтому врач рискнул сделать две операции почти подряд. Шунт и через неделю удаление опухоли. Хотя нет. Не поэтому. Как объяснил доктор, если не поторопиться, мелкий ослепнет от излишнего внутричерепного давления.

Ещё врач объяснил, что обычно так не делают. Что между операциями должно пройти как минимум две недели реабилитации. Но нам нельзя тянуть. Поэтому неделя. Но риски очень высокие. Я сказала, что доверяю ему. Он ответил: а зря.

Подписала документы. Согласие на анестезию, вмешательство. Не знаю почему, но мне все время говорили, что риски очень высокие, что я должна это понимать. Я улыбалась и говорила, что согласна, потому что вариантов нет. Они смотрели на мою улыбку и повторяли, что я должна понимать. Я понимала. Просто все, что могла выплакать, выплакала в первую ночь в туалете больницы. Впечатала ладони в стены и выла. Как зверь, но тихо, в себя. Чтобы не слышал никто. А наутро косплеила нашего врача-корейца. И самой с того смешно было.

Брила мелкого сама. Больничной бритвой. Где-то дома в пакетике лежат его золотые ангельские кудри. Без волос сразу стало видно, что голова у мелкого большущая, чуть раздутая над ушами.

Увезли.
Провожала до лифта, держала за руку. Улыбалась, шутила. Внутри горело всё. Сердце словно жгли кислотой. А я улыбалась. Нельзя, чтобы боялся. Нельзя, чтобы заметил мамин страх. Важно, чтобы уходил с улыбкой. Важно! Важно…

Может быть, я видела его живым в последний раз.

Пришёл психолог. Он приходил к каждой маме или бабушке, чьи дети и внуки уезжали в операционную. Успокаивал. Заставлял покушать. Я улыбалась. Сказала, что поела. Не соврала, кстати. Это папа приучил: есть надо, чтобы были силы бороться.

Помню, заболела гнойной ангиной. Горло болело страшно! Не то что есть, глотать было больно. Папа усадил за стол. Поставил тарелку горячего супа. Ешь!
Не могу!
Ешь! Не будешь есть, не будет сил выздороветь!
И я ела. Ревела в тарелку и ела. Потому что надо быть сильной.

Быть сильной помогала валерьянка. Семь таблеток утром. Семь вечером. Как-то доктор вызвал к себе в кабинет. С вопросом, почему я выбиваюсь, скажем так, из нормы. Все мамочки как-то переживают, ходят грустные, плачут. А я бегаю по отделению, улыбаюсь, поднимаю настроение всем. Подозрительно это! Я честно призналась, что на колесах сижу. Пью валерьянку горстями. Расслабился. Сказал, чтобы не перебарщивала.

Мелкий выжил. Вторая операция шесть часов. Вроде бы с половиной. Останавливалось сердце один раз. Ничего, завели. Можно посещать в реанимации.

Кровати в реанимации для больших. Мелкого привязывали к бортикам кусочками ткани, чтобы не выдернул подключичку или вставленные в голову трубочки отвода жидкости. Две штуки. Кушать мелкий не мог. Почти всё, чем кормила, выходило наружу. Поила с чайной ложки. По ложечке в пять минут. Иначе, как с едой. Ну, ничего. Потом хуже было… Правда, тогда я не знала, что будет. И думала, что хуже быть не может. Ха-ха.

Через неделю вернули в палату. Через полтора месяца выписали.

Простите.

 

https://101.livejournal.com/11900064.html

 

«А цыган идёт» — романс Андрея Петрова на слова Редьярда Киплинга в переводе Григория Кружкова, который впервые прозвучал в фильме Эльдара Рязанова «Жестокий романс» (1984). Также известен по первым двум словам текста — «Мохнатый шмель». Слова песни представляют собой сильно сокращённую версию перевода Кружкова, который называется «За цыганской звездой».

Сочетание двух разнородных начал (шмель и хмель, цапля и камыши, и т. д.) постоянно подчёркивается в стихотворении.

 

Мохнатый шмель – на душистый хмель,
Мотылек – на вьюнок луговой,
А цыган идет, куда воля ведет,
За своей цыганской звездой!

А цыган идет, куда воля ведет,
Куда очи его глядят,
За звездой вослед он пройдет весь свет –
И к подруге придет назад.

От палаток таборных позади
К неизвестности впереди
(Восход нас ждет на краю земли) –
Уходи, цыган, уходи!

Полосатый змей – в расщелину скал,
Жеребец – на простор степей.
А цыганская дочь – за любимым в ночь,
По закону крови своей.

Дикий вепрь – в глушь торфяных болот,
Цапля серая – в камыши.
А цыганская дочь - за любимым в ночь,
По родству бродяжьей души.

И вдвоем по тропе, навстречу судьбе,
Не гадая, в ад или в рай.
Так и надо идти, не страшась пути,
Хоть на край земли, хоть за край!

Так вперед! – за цыганской звездой кочевой –
К синим айсбергам стылых морей,
Где искрятся суда от намерзшего льда
Под сияньем полярных огней.

Так вперед – за цыганской звездой кочевой
До ревущих южных широт,
Где свирепая буря, как Божья метла,
Океанскую пыль метет.

Так вперед – за цыганской звездой кочевой –
На закат, где дрожат паруса,
И глаза глядят с бесприютной тоской
В багровеющие небеса.

Так вперед – за цыганской звездой кочевой –
На свиданье с зарей, на восток,
Где, тиха и нежна, розовеет волна,
На рассветный вползая песок.

Дикий сокол взмывает за облака,
В дебри леса уходит лось.
А мужчина должен подругу искать –
Исстари так повелось.

Мужчина должен подругу найти –
Летите, стрелы дорог!
Восход нас ждет на краю земли,
И земля – вся у наших ног!

Редьярд Киплинг

 

 

В фильме песню исполняет под гитару купец Сергей Сергеевич Паратов, которого сыграл Никита Михалков. Романс исполняется им на пароходе «Ласточка» для Ларисы Дмитриевны Огудаловой, причём два раза и в разных вариантах — лирическом (в 1 серии) и разудалом, в сопровождении цыганского хора (во 2 серии). Съёмки этих сцен проходили в октябре 1983 года в Костроме.

По сюжету двусмысленный текст песни и сама мелодия становятся «музыкальным символом того соблазна, который позвал Ларису в безоглядное счастье» и который «обернулся холодным, трезвым и безнадёжным утром».

 

 

А вы давно гуляли под дождем?

Не так, чтоб от маршрутки до подъезда

Бежать, укрывшись бережно зонтом,

А чтоб сухого не осталось места!

 

Чтоб ручейки сползали по щекам,

А волосы, похожие на тину,

Прилипли паклей к шее и ушам,

И лужи громко хлюпали в ботинках.

 

А вы не целовались под дождем?

Не так, чтоб три секунды, для отмазки,

А чтобы затерялись вы вдвоем,

Чтоб на ее лице – природы краски.

 

А на твоем – желание собрать

Со щечек капли теплыми губами,

Желание по лужам танцевать,

Соединившись мокрыми телами...

 

А дома, завернувшись в теплый плед,

Обнявшись, посидеть за мятным чаем.

Вы так гуляли? Я пока что нет.

Хотя всю жизнь мечтаю....

 

Олег Алексеев

 

 

Сплю я. Но сон мой странен.

Холодно мне. Знобит.

То ли я пулей ранен,

То ли совсем убит.      

 

Вот он я, среди поля.

В небе горит звезда.

Девочка моя, Оля,

ты не ходи сюда.

 

Здесь еще пули свищут,

взрывы то там, то тут.

Скоро меня отыщут.

Скоро меня найдут.

 

Дальняя канонада.

Зарево впереди.

Это тебе не надо.

Ты сюда не ходи.

 

Это не в самом деле,

Это не наяву,

Это не пуля в теле –

это я так живу.

 

Всё у меня в порядке.

Скоро меня спасут.

Скоро на плащ-палатке

в тыл меня унесут.

 

Кто-то склонится возле

койки, где я лежу…

Всё это после... после...

я тебе расскажу…

 

Юрий Левитанский

 

 

Губерния, волость, уезд –
Границы российского поля,
Где прадеды жили в юдоли,
Неся хлебопашеский крест.

Которое лето подряд
Ищу их следы в Судиславле,
Свечу поминальную ставлю
И крашу кресты без оград.

Которую зиму вдали
Тоскую по отчему крову
И вижу во сне то корову,
То клинышек скудной земли.

И пусть не оставил герба
Фамильного правнуку прадед –
Мне русского имени хватит,
Земли, где стояла изба.

 

Евгений Разумов, 1981

 

 

...Когда я спал в саду
В свое послеобеденное время,
В мой уголок прокрался дядя твой
С проклятым соком белены во фляге
И мне в ушную полость влил настой,
Чье действие в таком раздоре с кровью,
Что мигом обегает, словно ртуть,
Все внутренние переходы тела,
Створаживая кровь как молоко,
С которым каплю уксуса смешали.

(Фрагмент сцены из «Гамлета» в переводе Б. Пастернака).

Ещё со школьных лет мы знали, что отца Гамлета убили таким странным образом. Позже выяснилось, что белена, залитая в ухо, никакой угрозы для жизни человека не представляет. Шекспир этого не знал? Или он имел в виду что-то другое?

                               

 

Небольшое стихотворение «Двадцать первое. Ночь. Понедельник…», написанное 1917 году, входит в сборник «Белая стая». На его примере четко видно, какие изменения претерпел мотив любви в поэзии Анны Андреевны.

 

Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

Очертанья столицы во мгле.

Сочинил же какой-то бездельник,

Что бывает любовь на земле.

 

И от лености или со скуки

Все поверили, так и живут:

Ждут свиданий, боятся разлуки

И любовные песни поют.

 

Но иным открывается тайна,

И почиет на них тишина…

Я на это наткнулась случайно

И с тех пор всё, как будто, больна.

 

Анна Ахматова, 1917

 

Натан Альтман. "Портрет Анны Ахматовой".

 

Эмоционально, выразительно и ярко...

Первая строка – будто текст телеграммы. Всё кратко, всё по делу — только обозначение времени, ничего лишнего, никаких подробностей. Поначалу кажется, что к любви поэтесса относится с явной иронией.

Любовь осознается Ахматовой, как тайна, доступная только избранным людям. Постижение истины приносит им покой («и почиет на них тишина»). Поэтессе случайно посчастливилось попасть в круг тех «иных». Любовь, как болезнь, любовь, как тайна — вот это новое восприятие…

                                    

 

Сегодня ночью меня «торкнуло» и «накрыло». Нет, это не то, что вы подумали – коньяк тут ни при чём…

Ю-тьюб услужливо подсунул мне песню Гарика Сукачёва «Ольга», которую автор посвятил жене. И «накрыла» меня эта незамысловатая песенка именно в этом женском, двухголосном исполнении с красивым бэк-вокалом. Слушал и слушал клип раз за разом – оторваться не мог.

 

 

 

Сижу, слушаю, впитываю и думаю:

«Я тыщу раз слышал эту песню. Да и песня-то «ни о чём». Почему? Почему именно сегодня она так меня зацепила?»

 

Вей, бей, проруха-судьба,

Разбуди слов рябиновый слог.

Постучи в дверь,

Пораскинь снег

По лесам вех,

Да по полям рек.

 

Кто-то не волен зажечь свет,

кто-то не в силах сказать «нет»,
Радугою стелется судьба-змея,

пожирает хвост, а в глазах лед,
А в груди страх, а в душе тоска,

больно ей, больно, да иначе нельзя,
Но только:

Вей, бей, проруха-судьба,

Разбуди слов рябиновый слог.

Постучи в дверь,

Пораскинь снег

По лесам вех,

Да по полям рек.

 

Я так хочу притаиться на твоем плече,

рассказать слов, рассказать дум,
В карманах порыться и достать лед,

охладить лоб, охладить лоб.
Тикают часики динь-дон

да только стоп-звон там, за седою горой.
Льется водица по траве век,

по тебе и по мне да по нам с тобой.
Да только:

 
Вей, бей, проруха-судьба,

Разбуди слов рябиновый слог.

Постучи в дверь,

Пораскинь снег

По лесам вех,

Да по полям рек.

 

Гарик Сукачёв, «Ольга».

 

 

Рассвело. Нужно было ложиться. Засыпая, я бормотал:

 

Вей, бей, проруха-судьба,

Разбуди слов рябиновый слог…

 

А в глазах – слёзы…

Старый стал… Сентиментальный…

                                    

 

Все сегодня не клеится. Гонорар в газете сбавили, кошка дуется, не понимаю, отчего. Доктор запретил пить кальвадос и велел лежать. Все не клеится.
Но чего кошка-то обиделась?
 

Александр Иванович Куприн

 

 

Жизнь прожить с нелюбимым —

Значит, душу убить.

Между вами незримо

Не протянется нить.

 

И тоскливо, и пусто

Годы с ним пролетят…

И убитые чувства

За себя отомстят.

 

И, спасаясь от жажды,

Наклоняясь к ручью,

Ты поймёшь вдруг однажды:

Жизнь жила… не свою.

 

Елена Исаева.

 

Чет или нечет?

Вьюга ночная.

Музыка лечит.

Шуберт. Восьмая.

 

— Правда ль, нелепый

Маленький Шуберт,

Музыка — лекарь?

— Музыка губит.

 

Снежная скатерть.

Мука без края.

Музыка насмерть.

Вьюга ночная.

 

Давид Самойлов

 

 

 

 

В 1865 году венский придворный капельмейстер Иоганн Хербек, составляя программу концерта старой венской музыки, начал рыться в кипах забытых рукописей и обнаружил неизвестную ранее партитуру Шуберта. Это была си-минорная симфония.

Композитор создавал ее на протяжении последних месяцев 1822 года. Новая симфония создавалась сначала в виде переложения для двух фортепиано, а затем уже – в партитуре. В фортепианной редакции сохранились наброски трех частей симфонии, однако в партитуре композитор записал лишь две. Больше он к этой симфонии не возвращался. Потому она и получила впоследствии название «Неоконченная».

До сих пор продолжаются споры о том, является ли эта симфония действительно незавершенной, или Шуберт полностью воплотил свой замысел в двух частях вместо общепринятых четырех. Две ее части оставляют впечатление удивительной цельности, исчерпанности.

Во вступлении музыкальная тема симфонии звучит лирико-философским раздумьем, поднимаясь к финалу до трагического пафоса.

Симфония №8 – идейно завершённое произведение. Шуберт намерено не сделал финала по той причине, что не может быть финала у страданий и любви к миру.

                          

Ешё один шедевр от музыканта и композитора Алексея Архиповского. Интересно, а этот человек знает, что он - гений?

 

 

Ну, и на сон грядуший - "Колыбельная" из Серебряного века...

 

И пора уснуть, да жалко,
Не хочу уснуть!
Конь качается качалка,
На коня б скакнуть!

 

Луч лампадки, как в тумане,
Раз-два, раз-два, раз!..
Идет конница… а няня
Тянет свой рассказ…

 

Внемлю сказке древней-древней
О богатырях,
О заморской, о царевне,
О царевне… ах…

 

Раз-два, раз-два! Конник в латах
Трогает коня
И манит, и мчит куда-то
За собой меня…

 

За моря, за океаны
Он манит и мчит,
В дымно-синие туманы,
Где царевна спит…

 

Спит в хрустальной, спит в кроватке
Долгих сто ночей,
И зеленый свет лампадки
Светит в очи ей…

 

Под парчами, под лучами
Слышно ей сквозь сны,
Как звенят и бьют мечами
О хрусталь стены…

 

С кем там бьется конник гневный,
Бьется семь ночей?
На седьмую — над царевной
Светлый круг лучей…

 

И сквозь дремные покровы
Стелятся лучи,
О тюремные засовы
Звякают ключи…

 

Сладко дремлется в кроватке.
Дремлешь? — Внемлю… сплю.
Луч зеленый, луч лампадки,
Я тебя люблю!

 

Александр Блок, «Сны», 1912.

 

Александр Блок. Портрет работы Юрия Чистякова.

 

Серых сумерек скольженье

По наклонной вниз…

Немота… Изнеможенье…

Лист, упавший на карниз…

 

От секунд, бегущих в часе,

Колею увидишь вдруг

И поймёшь, что твой недуг

Представляет собой счастье…

 

Николай Зиновьев

 

 

Кто только не пел этот романс! Даже было время, когда его называли «цыганским».

При всей своей кажущейся «простоте», это очень сложный романс для исполнителя. Ну, как могут передать грусть и свежесть чувства первой любви певицы, которым давно уже перевалило за …?

На мой неискушённый взгляд, по-настоящему красоту этого романса удалось раскрыть только 12-летней Пелагее. Вот именно такой — юной, трогательной, ранимой, безоглядно влюблённой, бесхитростной и наивной — мы и представляем автора, Марию Пуаре.

 

Я ехала домой, душа была полна
Неясным для самой, каким-то новым счастьем.
Казалось мне, что все с таким участьем,
С такою ласкою глядели на меня.

Я ехала домой… Двурогая луна
Смотрела в окна скучного вагона.
Далёкий благовест заутреннего звона
Пел в воздухе, как нежная струна…

Раскинув розовый вуаль,
Красавица заря лениво просыпалась,

И ласточка, стремясь куда-то в даль,
В прозрачном воздухе купалась.

Я ехала домой, я думала о Вас,
Тревожно мысль моя и путалась, и рвалась.
Дремота сладкая моих коснулась глаз.
О, если б никогда я вновь не просыпалась…
 

Мария Пуаре, 1901

 

 

По одной версии, романс был сочинен для спектакля по пьесе А. Н. Плещеева «В своей роли», в котором Мария Пуаре играла как драматическая актриса и там же исполняем ею же. Эта версия во многом не отвечает фактам: пьеса была сочинена не Алексеем Николаевичем Плещеевым, а его сыном — тоже литератором Алексеем Алексеевичем Плещеевым. Но иные источники поддерживают версию, что романс «Я ехала домой» был написан для спектакля по пьесе «В своей роли», поставленного в самом начале двадцатого века в театре «Аквариум» — Мария Пуаре сыграла в спектакле главную роль и написала музыку к постановке.

Существуют мнения, что романс «Я ехала домой» был написан в 1905 году, когда актриса возвращалась с фронта во время Русско-Японской войны. Мария ехала в поезде, а под стук колес слагалась песня…

Биография самой Марии Пуаре столь примечательна, что буквально просится в отдельный художественный роман — причем, и придумывать ничего не надо: сама судьба Марии Пуаре выделывала такие повороты, что невольно задумаешься: да правда ли? Да, правда. Ее жизнь совпала в такими историческими временными передрягами, которые переворачивали жизнь всей страны и всего ее населения.
Романс «Я ехала домой», сочиненный Марией Пуаре, то ли в 1901, то ли в 1905 году, переживал с Россией все исторические невзгоды.

                                                  

 

Бездомные псы умирают спокойно,

без шума, без крика, приняв все, как есть,

как будто им вовсе не страшно, не больно,

на солнце блестит их потертая шерсть...

 

Бездомные псы умирают так тихо,

так грустно, как будто апрельский снежок,

и в рай попадают, где служит им гидом

какой-то нелепый собачий божок...

 

Бездомные псы видят сны о хорошем,

о светлом, волшебном и солнечном дне,

где дети, усадьба, хозяева, кошки,

и голос командует: «Шарик, ко мне!»

 

Им снятся болонок упругие ляжки,

забота, тепло, в тихом доме уют,

как треплет их кто-то по милым мордашкам,

как чешут им спину и кушать дают...

 

Бездомные псы, они очень ранимы,

их сердце большое, как сдобный калач,

и часто ночами, тогда, когда спим мы,

мы слышим их тихий и жалобный плач...

 

Бездомные псы погибают от злобы,

садистских наклонностей глупых детей,

их лупят ногами козлы и уроды,

кидают камнями, на спор, кто сильней...

 

Бездомные псы умирают на небо,

их главная заповедь: «Верность храни»,

но некому, не для кого, просто нету,

вот так погибают без смысла они...

 

От острых ранений, еды ядовитой,

от пуль и в приютах, попав под авто,

бездомные псы умирают в обиде,

не поняв, не зная ответа: за что?

 

Когда небеса вдруг полны облаками,

на землю роняя прохладу дождей,

их души собачьи летают над нами,

вселяясь в хороших и добрых людей...

 

 

Богаты мы духовно, 
Душевно мы больны,
Над дверью две подковы –
Для счастья все равны.

Оно, давно известно,
У каждого своё:
Кому-то проще честным,
А кто-то души пьёт.

И много нам не нужно…
Нам просто нужно всё.
Кто раньше всех разбужен,
Тому весь день везёт.

Везёт… смешное слово:
Не лошадь вроде, но
Опять пришли к подковам –
Другого не дано.

Намёк на счастье снова –
Оно всегда в цене.
Белеет в мыслях словно
Наш прошлогодний снег.

Сегодняшний – не дорог.
Пинаем, словно хлам.
О нём же плакать скоро
Начнём по всем  углам.

Сначала кроем матом,
А после ждём весны…
Духовно мы богаты.
Душевно мы больны.

 Татьяна Чернова (Костопулу), 20 марта 2011.

 

В известном фильме «Покровские ворота» звучит много «крылатых фраз» и замечательных стихов. Иногда это известные строки, иногда нет…

 

***

 

 

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье даны
Осенний огонь листопада
И льдистый покров тишины.

Эти строки Хоботов читает Людочке в самом начале фильма, когда приходит на приём в поликлинику. В сети развернулась нешуточная дискуссия, чьи это стихи. Кто-то считал, что это Пастернак или Тарковский, хотя в фильме, вроде, дается зацепка. Хоботов говорит, что автор «давно умер от чахотки». Значит, ХIХ век? Тютчев, Фет? На самом деле, это – мистификация. Автор этих строк – сам автор сценария Леонид Зорин.

А поэт Олег Дарума написал потрясающее продолжение этого стихотворения.

 

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье даны
Осенний огонь листопада
И льдистый покров тишины.

 

(Леонид Зорин)

 

Заброшенность капель тоскливых,
Зонта суетливый разлет,
Синица простуженной сливой
Упавшая с ветки на лед…

Ноябрь, плененный без боя
Ночным ожиданием стуж,
Безликая зыбь над водою
От страха чернеющих луж…

Грозой, распевающей темень,
Печаль сиротливых огней,
Журавль, улетающий к теме
Июльских непрожитых дней…

Пурпурная клякса рассвета,
Кричащая дрожь тишины,
В зените остывшего лета
Осколок забытой луны…

В глазах – отражение неба
Безудержной горечью слез,
И словно летящие в небыль,
Озябшие ветви берез.

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье дана
Укором прощальным награда –
Щемящей разлуки вина…

 

Олег Дарума

 

***

 

 

Нет ни в чем вам благодати,
С счастием у вас разлад -
И прекрасны вы некстати
И умны вы невпопад.

А.С.Пушкин (1825) – предположительно эпиграмма на Анну Вульф.

 

***

 

В «Покровских воротах», в ответ на упрек Соева, что «Шекспир тоже переделывал старинные сюжеты», Велюров восклицает:

 

– Ах, Вы хотите по гамбургскому счету? Извольте! Давайте по гамбургскому!

Это крылатое выражение вошло в обиход в конце 1920-х, после статьи известного критика и литературоведа Виктора Шкловского, которая так и называлась «Гамбургский счет».
В ней он рассказывал о старой традиции «закрытых боев» цирковых борцов. Раз в год они собирались в гамбургском трактире для того, чтобы помериться силами.
Без зрителей.
Ведь, как известно, все борцы жулят и ложатся на лопатки по приказанию антрепренера.
Здесь же все было честно:
«Они борются при закрытых дверях и завешенных окнах. Долго, некрасиво и тяжело. Здесь устанавливаются истинные классы борцов – чтобы не халтурить. Гамбургский счет необходим в литературе…».

Так с легкой руки Шкловского выражение «по гамбургскому счету» стало означать справедливую оценку искусства, без скидок и уступок.

 

***

 

 

«Попрошу без амикашонства!»

 

Эта фраза прежде всего ассоциируется с фильмом «Покровские ворота». В пьесе, кстати, этого замечательного словечка нет. На знаменитую реплику Костика Велюров отзывается словом «навет» – тоже изысканно, но фраза «Я попрошу без амикошонства!» все же лучше. Тем не менее, так как автор пьесы и автор сценария – это один и тот же человек, Леонид Зорин, то тут читатель и зритель могут только примириться с волей творца.

В русский язык выражение попало из французского, в котором ami – это друг, а cochon – это свинья. Получается, «друг-свинья» или «друг как свинья». Во Франции фраза «дружат, как свиньи» - это хорошая характеристика отношений. Если проводить параллели, то у нас есть фразеологизм «закадычные друзья». Но дело в том, что свинья у нас, как животное, не слишком уважается. Как ни странно, но, наверное, это влияние Библии в первую очередь. Вспомним фразеологизм «метать бисер перед свиньями». И вообще, свинья ассоциируются в сознании с чем-то мерзким и грязным, поэтому у нас амикошонство – это дурная оценка.

 

***

 

 

За все за все Тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слез, отраву поцелуя,
За месть врагов и клевету друзей.
За жар души, растраченный в пустыне,
За все, чем я обманут в жизни был...
Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго я еще благодарил.

М.Ю. Лермонтов. «Благодарность» (1840).

Вопреки распространенному мнению, в этом стихотворении Лермонтов обращается не к возлюбленной, а к Богу.

 

***

 

 

О, господи, по жизненной дороге
С усилием передвигаю ноги…

Что ждет, его, младенца моего?
О, горький мрак, не вижу ничего!
Ничто не мило, взор мутиться мой
Не ем, не пью, тревожусь в час ночной…

 

Хоботов приписывает эти стихи французской поэтессе, которая писала эти стихи, когда «носила под сердцем дитя», но явная пародийность строк говорит о том, что здесь очередная стилизация самого Зорина под «женскую поэзию».

 

***

 

Я вас люблю, хоть я бешусь,
Хоть это стыд и труд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь...

...Без вас мне скучно – я зеваю,
При вас мне грустно, я терплю,
И мочи нет сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!
Вы улыбнетесь – мне отрада,
Вы отвернетесь – мне тоска.
За день мучения - награда
Мне ваша бледная рука...

...Алина, сжальтесь надо мной.
Не смею требовать любви –
Быть может, за грехи мои,
Мой ангел, я любви не стою…
Но притворитесь, этот взгляд
Все может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно –
Я сам обманываться рад.

Это отрывки стихотворения Пушкина «Признание» (1826) . Посвящено Саше Осиповой, одной из «тригорских барышень», в которую А.С. был влюблен во время ссылки в Михайловском в 1824-1826 гг.

 

***

 

 

Вонзил убийца нечестивый
Нож в сердце Деларю.
Тот шляпу снял, сказал учтиво:
Благодарю…

Несмотря на кажущуюся трагичность этой цитаты, взята она из юмористического стихотворения А.К. Толстого «Великодушие смягчает сердца» (1861). Продолжается оно так:

 

Тут в левый бок ему кинжал ужасный

Злодей вогнал,

А Деларю сказал:

Какой прекрасный У вас кинжал!...

 

Стихотворение высмеивает идеи непротивления зла насилию.

 

***

 

 

Как корабль, что готов менять оснастку –
То вздымать паруса, то плыть на веслах,
Ты двойной предаваться жаждешь страсти,
Отрок, ищешь любви, горя желаньем.
Но любви не найдя, в слезах жестоких,
Ласк награду чужих приемлешь дева.

Эти загадочные стихи звучат в лекции Орловичей после самой странной фразы фильма:

«Фалехов гендекасиллаб есть сложный пятистопный метр, состоящий из четырёх хореев и одного дактиля, занимающего второе место. Античная метрика требовала в фалеховом гендекасиллабе большой постоянной цезуры после арсиса третьей стопы. Этот стих вполне приемлем и в русском языке».

Если вы считаете это бредом, фальсификацией, то ошибаетесь. Древнегреческий поэт Фалех и поэтический размер гендекасиллаб действительно существовали.

Из энциклопедии:

«Фалех – поэт периода эллинизма, живший в Александрии. Стихов его до наших дней не дошло, но дошел изобретённый им стихотворный размер. Фалехов гендекасиллаб – стал известен благодаря тому, что его размер использовали древнеримские поэты Катулл и Луксорий». 

Стихотворение, которое звучит в фильме, называется «Подражание Луксорию» и написал его Валерий Брюсов в 1913 г.

Поначалу эти стихи сбивают с толку своим гомосексуальным подтекстом: автор сначала обращается к лирическому герою «отрок», а затем называет его «дева». Позже догадка подтвердждается. Брюсов писал в нем о трагическом разладе в душе юного отрока, попавшего в любовный треугольник. Чтобы исключить сомнения, нужно сразу сказать, что в античной поэзии метафора «то вздымать паруса, то плыть на веслах» означает в равной степени любить и мужчин, и женщин. Но что эти двусмысленные стихи делают в фильме, предназначенном для советского ТВ?!  Зачем Зорин и Казаков пошли на это? В этом есть свой резон. Хотя они и воспринимаются, как фон, не имеющий отношения к действию картины, это не совсем так. Подтекст прочитывается довольно прозрачно – это тонкий намек на тягу Маргариты к двум мужчинам: «Ты двойной предаваться жаждешь страсти» и одновременно намек на ее мужской характер, дающий фору обоим возлюбленным.

 

***

 

 

История леденящая кровь!
Под маской овцы таился лев!
Я по-соседски зашел его проведать,
Он увлек меня в чащу, силой сорвал с меня одежды
И был таков!
О, если бы моя тугая плоть могла растаять, сгинуть, испарится!
Я вынужен был одеть его обноски, чтобы прикрыть свою наготу.
Олень, подстреленный хрипит,
Лань уцелевшая резвится,
Тот караулит, этот спит –
И так весь мир вертится!

 

Эти строки Велюров надергал из шекспировского «Гамлета» и еще Бог знает откуда.

 

***

 

 

Лето, дача, выходные,
солнце, жизнь, любовь в зените…
Колокольчики степные,
почему вы не звените?

                                                
Научи их, колокольня,
воробей, кузнечик певчий!
Мне сегодня так не больно!
А тебе, тебе полегче?

 

 

                 

 

Однажды Народный артист СССР Ваграм Папазян играл в провинциальном театре Отелло. Ему выдали в качестве Дездемоны молоденькую дебютанточку. Она, естественно, волнуется.

Спектакль идёт ровно, без неожиданностей.

И вот подходит дело к сцене её убиения. На сцене такая вся из себя целомудренная кровать под балдахином. И вот легла эта самая дебютантка под этим балдахином ногами не в ту сторону. Открывает Отелло с одной стороны балдахин, а там ноги.

Ну – что поделать? – закрыл Отелло балдахин и этак призадумался...

А Дездемона сообразила, что лежит не в том направлении, и перелегла. Открывает Отелло балдахин с другой стороны, а там... опять ноги!

После чего продолжать трагедию было, как вы понимаете, уже невозможно. Трагедия превратилась в фарс…

 

Народный артист СССР Ваграм Камерович Папазян.

Саврасов Алексей Кондратьевич. «Грачи прилетели». 1871.

 

Стояли они у картины:
Саврасов. «Грачи прилетели».
Там было простое, родное.
Никак уходить не хотели.

Случайно разговорились,
Поскольку случилась причина.
– Саврасов. «Грачи прилетели» –
Хорошая это картина.

Мужчина был плохо одетый.
Видать, одинокий. Из пьющих.
Она – из не больно красивых
И личного счастья не ждущих.

Ее проводил он до дома.
На улице было морозно.
Она бы его пригласила,
Но в комнате хаос, и поздно.

Он сам напросился к ней в гости
Во вторник на чашечку чаю.
– У нас с вами общие вкусы
В картинах, как я замечаю...

Два дня она драила, терла
Свой угол для скромного пира.
Пошла, на последние деньги
Сиреневый тортик купила.

Под вечер осталось одеться,
А также открытку повесить –
«Грачи прилетели». Оделась.
Семь, восемь. И девять. И десять.

Семь, восемь. И девять. И десять.
Поглядывала из-за шторки.
Всплакнула. И полюбовалась
Коричневой розой на торте.

Себя она не пожалела.
А про неудавшийся ужин
Подумала: «Бедненький тортик,
Ведь вот никому ты не нужен!..»

«Наверно, забыл. Или занят.
Известное дело – мужчина...»
А все же «Грачи прилетели» -
Хорошая очень картина.
 

Давид Самойлов.

 

 

Художник Юрий Сергеев. "Молитва".

 

- Как ты думаешь, о чём так горячо молится эта девочка?

- Все девочки на свете молятся о счастье...

                                       

 

Героини портретов Ф.С. Рокотова стоят перед вечностью, глядятся в неё…

Для художественной манеры Рокотова характерно неприятие всего внешне эффектного. Отсюда такая искренность, одухотворенность и вместе с тем некоторая приглушенность чувств героинь. Женским портерам художника присуще особое обаяние, говорят даже об особом, «рокотовском» типе женской красоты.

 

 

Один из самых известных портретов – портрет Струйской.

Александра Петровна Струйская…

В своем XVIII веке она пленила загадочной внешностью и красотой и  вдохновляла не только художников и поэтов своего времени.

 

 

Она как будто призвана была быть вечной музой. Спустя два столетия после ее смерти Николай Заболоцкий написал своё знаменитое «Любите живопись, поэты».

 

Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза – как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза – как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.

Когда потемки наступают,
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Её прекрасные глаза.

 

Николай Заболоцкий,  1953

 

 

Это стихи об удивительном умении художника уловить тонкость и сложность человеческой души, и перенести эти чувства на полотно.

Идеалом человеческой красоты для художника являлась красота не внешняя, а внутренняя. В его понимании истинную красоту человеку придает высокая духовность, заключенная в материальной оболочке, которая служит лишь отражением этой внутренней духовности.

                      

 

Борис Рыжий...

Один из самых тонких, умных, ранимых и сложных в своей простоте поэтов 90-х. Он не дожил трех месяцев до своего 27-летия. Ничто, кажется, кроме стихов, не предвещало близкой трагедии. Но стихи – материя тонкая и двусмысленная, а в жизни (должно быть, мы знали его не слишком близко) Борис умел выглядеть предельно уравновешенным в самых пиковых ситуациях – страшно подумать, чего это ему стоило. Домашние вспоминают, что в последний вечер своей жизни Борис был трезв, жизнерадостен и умиротворен...

 

Над домами, домами, домами

голубые висят облака –

вот они и останутся с нами

на века, на века, на века.

 

Только пар, только белое в синем

над громадами каменных плит…

никогда никуда мы не сгинем,

Мы прочней и нежней, чем гранит.

 

Пусть разрушатся наши скорлупы,

геометрия жизни земной –

оглянись, поцелуй меня в губы,

дай мне руку, останься со мной.

 

А когда мы друг друга покинем,

ты на крыльях своих унеси

только пар, только белое в синем,

голубое и белое в си…

 

Борис Рыжий, 1996

 

 

Ему всего было мало. И любви, и поэзии. И постепенного, подчас излишне осторожного признания. Душа не останавливалась. Вторчермет с трубами и чёрным снегом бессилен. И бессильны задворки огромной страны, и вся она целиком, со всей Москвой и всем Петербургом, куда он хотел уехать, но так и не уехал. И вся эта наша замусоренная действительность, в которой всегда трудно всё, а особенно – жить…

Поэзия его была и осталась не совсем поэзией со всей её музыкой слов. Это – мудрость, которой не перестаёшь удивляться. Он впивался во все движения действительности, во все её изгибы и несуразности, кошмар и красоту. И когда читаешь его, плачешь и смеёшься. И сердце болит от восторга. И плачешь опять. И понимаешь, что самое ужасное неизбежно: сильный человек идёт туда, откуда не возвращаются.

Валентин Гафт.

 

 

Я тебя ампутировал,
Я живу, заменив
Суррогатом этиловым
Нашей близости миф.

Снег февральский похрустывал,
Притворяясь судьбой.
Но лишь ложе прокрустово
Мы делили с тобой.

Я тебя ампутировал.
Ропот крови утих.
Я в себя дезертировал
От метаний твоих

Меж Харибдой и Сциллою,
От посулов пустых –
В свою келью постылую,
Где ни свеч, ни святых.

Где я смерть репетировал,
Как грошовый Пьеро!..
Я тебя ампутировал.
(Да не дрогнет перо!)

Круг очерчен магический,
Слёз не выжмет финал.
Я ланцет хирургический
Убираю в пенал.

Над притихшей квартирою
Каплет оттепель с крыш.
Я тебя ампутировал.
…Отчего ж ты болишь?

 

Лев Болдов

 

 

Отрежу подол у наряда,

Но спящего сон не нарушу,

Кто спал так доверчиво рядом,

Не прятал ранимую душу.

 

"Женщина отрезает подол кимоно, чтобы не разбудить кошку". Уважение к чужой жизни — это то, чему нужно учиться всю свою жизнь.

 

Сладко спит кошка
На новом кимоно.
Пойду за сакэ в старом…

 

А мне вспомнился эпизод из романа В. Дудинцева "Белые одежды":

 

—…И с тех пор я стал, как тибетский монах. Там такие монахи есть — ходят и веничком перед собой метут, чтобы какого-нибудь жучка жизни не лишить. Она великая вещь — жизнь. Вот и я всё время мету, с ужасом мету перед собой, и, знаете, плохо получается. Плохо мету. Уж такой стал осторожный, каждый шаг выверяю…

 

 

За окном не смолкает метель.

На дворе ни машин, ни людей.

Что с тобой, запоздалый апрель?!

Где твоя золотая капель?

 

Нескончаемый дым сигарет

И сугробы измятых бумаг...

Я, наверно, вчера был поэт

Или просто наивный чудак.

 

Странно ль это, а может ничуть? —

Я смеялся, стонал и рыдал;

И когда я пытался уснуть,

Мне казалось, что я умирал.

 

Александр Лепёхин, «Апрель»

 

Лет десять (или  чуть больше) назад мне с моим приятелем посчастливилось побывать на фестивале «Рубцовская осень» в славном, милом городе Вологде. В рамках этого фестиваля был вечер, посвящённый творчеству удивительного автора, поэта и композитора Александра Лепёхина. Некоторые стихи и песни меня просто потрясли, и я ринулся искать в интернете, кто же это такой – Александр Лепёхин?

Далее – слово поэтессе Галине Дюмонд, автору «Невского альманаха»…

 

 

…Более странного выступающего я не встречала. Себя не выпячивает, все больше друзей своих, поэтов, на сцену выдергивает, даже меня объявил — присутствует, мол, у нас в гостях сегодня такая-то поэтесса, попросим ее почитать стихи. А потом сидит, обняв свою гитару, с подкупающей наивностью рассказывает:

— …Вышли в фойе. Девицы всякие там разряженные охают, ахают: «Петербургская княжна! Петербургская княжна! Ах-ах! Ох-ох! Интересно, кто автор?». А меня сторонятся, отодвигаются — пиджачишко-то у меня слабенький. Обидно мне стало. Хлопнул себя в грудь. Я, говорю, автор. Залебезили. В глазки заглядывают. А я ушел – больно надо.

Рассказывают, что после одного концерта подошел к нему «новый русский», подарил дорогой костюм:

— Что ты, как лох, ходишь?

Через неделю встречает Лепехина, а тот опять в своем «слабеньком» пиджачишке.

— А где костюм? – спрашивает.

— Нищему отдал, ему нужнее…

 

А спел этот романс на вечере тоже удивительный человек – певец с великолепной (ленинградской) вокальной школой и красивым баритоном Сергей Зыков, в репертуаре которого множество песен на стихи Рубцова и Есенина. Для меня тоже знак немаловажный…

 

 

Но хватит ностальгических воспоминаний! Вот она, "Петербуржская княжна":

 

Вечер голову склонил,

И закрыт мой дом.

Растоплю-ка я камин

Берестой и мхом.

 

Лягу в белую постель

И усну в ночи

(А на улице метель —

Караул кричи!)

 

И приснится мне она,

Как весна зимой,

Петербургская княжна

С золотой косой.

 

Буду реять на ветру

Журавлем во сне

(Если только не умру

От любви к княжне).

 

А проснусь, услышу смех

У моих дверей,

Ведь «по всей России снег

И метет метель»!

 

Двери снегом занесет

До самих окон,

И подумает народ:

Может, умер он.

 

Александр Лепёхин

«Деревенская метель» («Петербуржская княжна»)

 

 

 

Можно и не быть поэтом.

Но нельзя терпеть, пойми,

Как кричит полоска света,

Прищемленная дверьми!

Андрей Вознесенский,  из сб. «Соблазн», 1979 г.

 

 

 

Я не промолвлю:
«В этой, мол, стране…»,
Но и по шерсти гладить не намерен.
Найду ответ любому сатане.
Я конь, что надо — не трусливый мерин.

 

Поводья кучер смело отпустил.
И я лечу во Время и в Пространство…
Уверен, хватит пороха и сил.
«Моя страна», — как вектор постоянства.

 

Курочкин Борис Иванович — российский поэт и дипломат.

 

Автор романса «Белая берёза» — Борис Иванович Курочкин родился 30 ноября 1939 года. Его жизнь  сложилась, как увлекательный роман: служба на флоте, выступление на большом ринге, работа дипкурьером, тренерская и литературная деятельность. Он объездил весь мир, многое видел и многое испытал, бился со многими сильнейшими боксерами, всю жизнь любил одну-единственную женщину и писал лирические стихи.

Он не выиграл крупнейших боксерских турниров, не завоевал «все золото мира», тем не менее, сделал себе имя в мире советского и российского бокса. Его помнят, ценят и уважают и как боксера, и как яркую творческую личность.

Все эти годы Борис Иванович был верен своей поэтической музе. Его первая книжка стихов вышла в 1991 году, за ней последовали ещё восемь. Борис Иванович Курочкин – бард и поэт, член Союза писателей России, член-корреспондент Академии поэзии, действительный член Академии российской словесности.

 

Белая берёза стынет над прудом.
Ветви молчаливо стонут надо льдом.
К дому обратились, тянутся ко мне –

Белая берёза в мамином окне.      

Дальняя дорога, на сердце тоска,
Смутная тревога бьется у виска.
Дальняя дорога – вечная сестра.
Поздних сожалений к нам пришла пора.

Встану до рассвета, выйду, как в бреду,
К мерзлому колодцу молча подойду.
Что тому причиной, кто тому виной?
Дальняя дорога, дом мой ледяной.

Только ты осталась, словно в детском сне,
Белая берёза в мамином окне.
Белая берёза на ветру крутом
Ветви ледяные тянутся в мой дом.

Борис Курочкин, «Белая берёза».

 

 

 

Я и ты, нас только двое?

О, какой самообман.

С нами стены, бра, обои,

Ночь, шампанское, диван.

 

С нами тишина в квартире

И за окнами капель,

С нами всё, что в этом мире

Опустилось на постель.

 

Мы – лишь точки мирозданья,

Чья-то тонкая резьба,

Наш расцвет и угасанье

Называется — судьба.

 

Мы в лицо друг другу дышим,

Бьют часы в полночный час,

А над нами кто-то свыше

Всё давно решил за нас.

 

Валентин Гафт

 

Одна из лучших песен ХХ века…

Песня «Жил-был я» Давида Тухманова на стихи Семёна Кирсанова в исполнении потрясающего Александра Градского – это был, несомненно, шедевр, который, словно заснеженная вершина горы, возвышался над остальными произведениями диска. У Кирсанова это стихотворение называется «Строки в скобках» – каждая вторая строка написана в скобках, как бы нечетные строки – осознание воспоминания о событиях в личной жизни, четные строки – отражение, отклик этих же событий на уровне подсознания. Для многих любителей поэзии и музыки, стихотворение стало открытием поэта Семёна Кирсанова.

«Стихи Семена Кирсанова… Какой такой Кирсанов? В школе не проходили… Видать, не прост этот Кирсанов».

«Взгляд без глаз, окна без стекла…» – в этих строчках чудились отголоски прозы Уэллса и Саймака. Какой-то мистический постаколаптический ужас. Как будто проснулся утром, а твоего города, дома, твоей жизни уже нет. Все снесло атомным ударом.

 

Жил-был — я.
(Стоит ли об этом?)
Шторм бил в мол.
(Молод был и мил...)
В порт плыл флот.
(С выигрышным билетом
жил-был я.)
Помнится, что жил.

Зной, дождь, гром.
(Мокрые бульвары...)
Ночь. Свет глаз.
(Локон у плеча...)
Шли всю ночь.
(Листья обрывали...)
«Мы», «ты», «я»,
нежно лепеча.

Знал соль слез
(Пустоту постели...)
Ночь без сна
(Сердце без тепла) —
гас, как газ,
город опустелый.
(Взгляд без глаз,
окна без стекла).

Где ж тот снег?
(Как скользили лыжи!)
Где ж тот пляж?
(С золотым песком!)
Где тот лес?
(С шепотом — «поближе».)
Где тот дождь?
(«Вместе, босиком!»)

Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо...)
Сон не жизнь.
(Снилось и забыл).
Сон как мох
в древних колоннадах.
(Жил-был я...)
Вспомнилось, что жил...

1966

 

Стихотворение «Строки в скобках» очень ассоциативно. Стихи так выстроены, что невольно начинаешь примерять на себя в попытке понять. Здесь каждая фраза – прожитое и подытоженное в некие символы. Стихотворение писалось поэтом в течение восьми лет!..
Александр Градский в этой песне – просто потрясение! Пронзительное исполнение переворачивало душу, вызывало эмоциональный надрыв.

 

 

Мне в мои 18-19 лет пришлось перенести настоящий внутренний стресс. Это был рывок в новое, более глубокое прочувствование песни. Даже не так… Скорее, это был хороший урок чувствования души вообще. Игра со словами, точные и неожиданные рифмы и ритмы сочетаются с глубокой лиричностью и даже нежностью.

 

 

Мы сидели в последнем ряду,
Целовались и горя не знали,
А оно уже шастало в зале
И шипело зловеще: «Найду».

И нашло, и накрыло волною:
Ты к другому ушла, как в рассвет…
Ну, а горе осталось со мною,
Мы с ним дружим уже сорок лет.

 

Николай Зиновьев, «Горе»

 

 

...И на рассвете не заметим,
Как целоваться перестанем...

Борис Пастернак

 

Мечта... Вот так беззаботно и безмятежно лежать вдвоём с тобой на душистом сеновале и слушать, как стучат по крыше капли дождя...

                                                

 

Было плохо.

Другу позвонила.

Друг не отозвался на звонок.

Улица молчание хранила.

Каждый дом был тих и одинок.

 

Нет и почтальона даже...

Как мне,

как вернуть мне мир счастливый мой?

И пришлось по крохотке, по капле

всё собрать и вновь сложить самой.

 

Римма Казакова

 

 

Однажды после публикации в журнале «Новый мир» Римме Казаковой позвонила Агния Барто и сказала:

– Деточка, хорошие стихи, но как же можно так раздеваться перед таким количеством людей?

                                                   

 

В 1971 году Михаил Козаков, покинувший «Современник» вслед за Олегом Ефремовым, в качестве режиссёра-стажёра ставил на сцене МХАТа пьесу Зорина «Медная бабушка» — о жизни Пушкина. Пьеса про одиночество гения, про «зависеть от царя, зависеть от народа...», про деньги, так много значившие в жизни поэта... Чтобы достать денег, в том числе и для издания «Медного всадника», поэт пытается продать «медную бабушку» — статую императрицы Екатерины Великой, подаренную ему когда-то тестем в качестве приданого жены...

На главную роль Козаков пригласил Ролана Быкова.

Быков, уже давно состоявший в штате Мосфильма и не игравший в театре около десяти лет, не смог отказаться от своей давней мечты.

До Ролана на эту роль пробовалось много актеров — Александр Кайдановский, Олег Даль, Всеволод Абдулов — но... Пушкин не получался. А Быков сделал то, что у актеров считается невозможным. Он сыграл Гения.

Однако министр культуры Фурцева, даже не посмотрев спектакль, а только взглянув на грим, сказала:

— Что вы нашли в этом уроде? Других, что ли, нет актеров на Пушкина?

 

 

Прогон спектакля на сцене не разрешили, просмотр шел в фойе, но Быков был настолько блистателен, что понравился даже придирчивым пушкинистам — Цявловской, Эйдельману, Непомнящему и Файнбергу.

Валентин Непомнящий потом писал:

«Непонятно, как играть гения, тем более Пушкина. Но перед нами был гений и… Пушкин. Как это у него получалось, постигнуть было совершенно невозможно. Ни ярких сценических приемов, ни остроумных режиссерских ходов, из тех, что должны «помочь» артисту выразить невыразимое, ни эффектных актерских «штучек», имеющих ту же цель, — ничего! В этом было что-то нездешнее, мы не понимали, где мы. По лицу Татьяны Григорьевны Цявловской, изучавшей Пушкина полвека, лились слезы; семидесятилетний Илья Львович Фейнберг был порой похож на мальчика, наблюдающего канатоходца; в глазах Натана Эйдельмана сияло счастье узнавания; а у меня, наверное, лицо было просто дурацкое: не склонный к мистическому фантазированию и визионерству, я, тем не менее, почти физически ощущал себя в каком-то другом пространстве — так летают во сне».

 

 

Однако худсовет МХАТа целиком проголосовал против.

Первым встал и ушел с места Массальский, а Тарасова, обращаясь к пушкинистам, сказала:
— Понимаете, товарищи, это же Пушкин! — начала она. — Ну, как вам объяснить это явление? Вот я, скажем… Если бы я увидела Пушкина, я бы сразу в него влюбилась.

— Вы бы, Алла Константиновна, влюбились в Дантеса, — сказал Козаков.

В итоге во МХАТе решено было ставить «Сталеваров» — производственную пьесу о жизни одного цеха, а постановку «Медной бабушки» закрыли.

 

 

Троицыно утро, утренний канон,
В роще по берёзкам белый перезвон.

Тянется деревня с праздничного сна,
В благовесте ветра хмельная весна.

На резных окошках ленты и кусты.
Я пойду к обедне плакать на цветы.

Пойте в чаще, птахи, я вам подпою,
Похороним вместе молодость мою.

Троицыно утро, утренний канон.
В роще по берёзкам белый перезвон.
 

Сергей Есенин, «Троицыно утро...», 1914