Скороспелого яблока близости
Мы с тобой преломили кусок.
По устам лился яблочный сок.
Потолок в облупившейся извести
Плыл над нами, как небо, высок.

А наутро небесные простыни
Серый дождь грунтовал, как холсты.
В ситец выцветший куталась ты.
Мы казались чужими и взрослыми,
Устыдившись своей наготы.

 

Лев Болдов

 

Преображение Господне…

Ласковый, тихий свет от него в душе — доныне. Должно быть, от утреннего сада, от светлого голубого неба, от ворохов соломы, от яблочков грушовки, хоронящихся в зелени, в которой уже желтеют отдельные листочки, — зелено-золотистый, мягкий.

Ясный, голубоватый день, не жарко, август. Подсолнухи уже переросли заборы и выглядывают на улицу, — не идет ли уж крестный ход? Скоро их шапки срежут и понесут под пенье на золотых хоругвях.

Первое яблочко, грушовка в нашем саду, — поспела, закраснелись…

…Ааа… гру-шовка!..

Зажмуришься и вдыхаешь, — такая радость! Такая свежесть, вливающаяся тонко-тонко, такая душистая сладость-крепость — со всеми запахами согревшегося сада, замятой травы, растревоженных теплых кустов черной смородины. Нежаркое уже солнце и нежное голубое небо, сияющее в ветвях, на яблочках…

И теперь еще, не в родной стране, когда встретишь невидное яблочко, похожее на грушовку запахом, зажмешь в ладони, зажмуришься, — и в сладковатом и сочном духе вспомнится, как живое, — маленький сад, когда-то казавшийся огромным, лучший из всех садов, какие ни есть на свете, теперь без следа пропавший… с березками и рябиной, с яблоньками, с кустиками малины, черной, белой и красной смородины, крыжовника виноградного, с пышными лопухами и крапивой, далекий сад… — до погнутых гвоздей забора, до трещинки на вишне с затеками слюдяного блеска, с капельками янтарно-малинового клея, — все, до последнего яблочка верхушки за золотым листочком, горящим, как золотое стеклышко!.. И двор увидишь, с великой лужей, уже повысохшей, с сухими колеями, с угрязшими кирпичами, с досками, влипшими до дождей, с увязнувшей навсегда опоркой… и серые сараи, с шелковым лоском времени, с запахами смолы и дегтя, и вознесенную до амбарной крыши гору кулей пузатых, с овсом и солью, слежавшеюся в камень, с прильнувшими цепко голябями, со струйками золотого овсеца… и высокие штабеля досок, плачущие смолой на солнце, и трескучие пачки драни, и чурбачки, и стружки…

 

И.С. Шмелёв, «Лето Господне».

 

 

***          ***          ***

 

Как обещало, не обманывая,

Проникло солнце утром рано

Косою полосой шафрановою

От занавеси до дивана.

                                         

Оно покрыло жаркой охрою

Соседний лес, дома поселка,

Мою постель, подушку мокрую

И край стены за книжной полкой.

 

Я вспомнил, по какому поводу

Слегка увлажнена подушка.

Мне снилось, что ко мне на проводы

Шли по лесу вы друг за дружкой.

 

Вы шли толпою, врозь и парами,

Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня

Шестое августа по-старому,

Преображение Господне.

 

Обыкновенно свет без пламени

Исходит в этот день с Фавора,

И осень, ясная, как знаменье,

К себе приковывает взоры.

 

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,

Нагой, трепещущий ольшаник

В имбирно-красный лес кладбищенский,

Горевший, как печатный пряник.

 

С притихшими его вершинами

Соседствовало небо важно,

И голосами петушиными

Перекликалась даль протяжно.

 

В лесу казенной землемершею

Стояла смерть среди погоста,

Смотря в лицо мое умершее,

Чтоб вырыть яму мне по росту.

 

Был всеми ощутим физически

Спокойный голос чей-то рядом.

То прежний голос мой провидческий

Звучал, не тронутый распадом:

 

«Прощай, лазурь Преображенская

И золото Второго Спаса

Смягчи последней лаской женскою

Мне горечь рокового часа.

 

Прощайте, годы безвременщины,

Простимся, бездне унижений

Бросающая вызов женщина!

Я — поле твоего сражения.

 

Прощай, размах крыла расправленный,

Полета вольное упорство,

И образ мира, в слове явленный,

И творчество, и чудотворство».

 

Борис Пастернак, «Август», 1953

 

 

 

Месяц рожу полощет в луже,

С неба светит лиловый сатин.

Я стою, никому не нужен,

Одинокий и пьяный, один.

 

А хорошего в жизни мало,

Боль не тонет в проклятом вине,

Даже та, что любил, перестала

Улыбаться при встрече мне.

 

А за что? А за то, что пью я,

Разве можно за это ругать,

Коль на этой на пьяной планете

Родила меня бедная мать.

 

Я стою никому не нужен,

Одинокий и пьяный, один.

Месяц рожу полощет в луже,

С неба светит лиловый сатин.

       

Сергей Есенин, 1923 – 1024

 

 

***

 

 

Вновь оснеженные колонны,

Елагин мост и два огня.

И голос женщины влюбленный.

И хруст песка и храп коня.

 

Две тени, слитых в поцелуе,

Летят у полости саней.

Но не таясь и не ревнуя,

Я с этой новой — с пленной — с ней.

 

Да, есть печальная услада

В том, что любовь пройдет, как снег.

О, разве, разве клясться надо

В старинной верности навек?

 

Нет, я не первую ласкаю

И в строгой четкости моей

Уже в покорность не играю

И царств не требую у ней.

 

Нет, с постоянством геометра

Я числю каждый раз без слов

Мосты, часовню, резкость ветра,

Безлюдность низких островов.

 

Я чту обряд: легко заправить

Медвежью полость на лету,

И, тонкий стан обняв, лукавить,

И мчаться в снег и в темноту,

 

И помнить узкие ботинки,

Влюбляясь в хладные меха...

Ведь грудь моя на поединке

Не встретит шпаги жениха...

 

Ведь со свечой в тревоге давней

Ее не ждет у двери мать...

Ведь бедный муж за плотной ставней

Ее не станет ревновать...

 

Чем ночь прошедшая сияла,

Чем настоящая зовет,

Все только — продолженье бала,

Из света в сумрак переход...

 

Александр Блок, 1909

 

 

***

 

Через час отсюда в чистый переулок

вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,

а я вам открыл столько стихов шкатулок,

я — бесценных слов мот и транжир.

       

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста

Где-то недокушанных, недоеденных щей;

вот вы, женщина, на вас белила густо,

вы смотрите устрицей из раковин вещей.

 

Все вы на бабочку поэтиного сердца

взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.

Толпа озвереет, будет тереться,

ощетинит ножки стоглавая вошь.

 

А если сегодня мне, грубому гунну,

кривляться перед вами не захочется — и вот

я захохочу и радостно плюну,

плюну в лицо вам

я — бесценных слов транжир и мот.

 

Владимир Маяковский, 1913

 

 

***

 

Ослепляя блеском,

Вечерело в семь.

С улиц к занавескам

Подступала темь.

 

Люди – манекены,

Только страсть с тоской

Водит по Вселенной

Шарящей рукой.

 

Сердце под ладонью

Дрожью выдает

Бегство и погоню,

Трепет и полет.

 

Чувству на свободе

Вольно налегке,

Точно рвет поводья

Лошадь в мундштуке.

 

Борис Пастернак, 1928

 

 

Ты у меня одна,
Словно в ночи луна,
Словно в году весна,
Словно в степи сосна.
Нету другой такой
Ни за какой рекой,
Нет за туманами,
Дальними странами.

В инее провода,
В сумерках города.
Вот и взошла звезда,
Чтобы светить всегда,
Чтобы гореть в метель,
Чтобы стелить постель,
Чтобы качать всю ночь
У колыбели дочь.

Вот поворот какой
Делается с рекой.
Можешь отнять покой,
Можешь махнуть рукой,
Можешь отдать долги,
Можешь любить других,
Можешь совсем уйти,
Только свети, свети!

 

Юрий Визбор, 1964

 

 

 

До сих пор возле дома № 14 в Леонтьевском переулке, в самом центре Москвы, в любое время года можно увидеть живые цветы. Здесь с 1982 года до последних дней жил Муслим Магомаев. И хотя со смерти певца прошло уже более 10 лет, поклонники продолжают отдавать дань его памяти.

                 

Муслиму Магометовичу Магомаеву           

 

В углу полупустого зала,

Под треск мобильных телефонов,

Под оглушительные вопли

До дыр затертых фонограмм,

Конца концерта дожидаясь,

Седая женщина дремала,

Усталым взглядом полусонным

Порой водя по сторонам.

 

Вот кто-то крадучись, пригнувшись,

А кто-то громко хлопнув креслом,

Ничуть соседей не стесняясь,

Концертный покидает зал.

И монотонно, постепенно

Народ из зала вытекает,

И зал стремительно пустеет

У билетерши на глазах.

 

Но продолжается программа!

Ничуть артистов не смущает,

Ничуть «великих» не тревожит,

Что зал почти уж опустел!

Они поют под фонограмму,

Куражась, пыжась, кто как может!

И дразнит публику вихлянье

Их полуобнаженных тел.

 

А утомленная старушка

В углу почти уж засыпает:

Уж не под силу ей работа,

Да как на пенсию прожить?

И память, словно в благодарность,

Ее в былое возвращает,

Когда такой знакомый голос

Мог все вокруг заворожить!

 

Сквозь сон ей слышится безбрежный,

Как море, шквал аплодисментов,

Что раздавался после слова

Сакраментального «Муслим…»

И голос, пламени подобный,

То обжигающий, то нежный,

Взмывая над притихшим залом,

Царил и властвовал над ним!

 

И «свадьбе было места мало»,

И песне в зале было тесно,

И исчезали постепенно

Куда-то очертанья стен…

Над очарованной вселенной

Царил Великий Магомаев!

И – никаких концертных залов,

И – никаких престижных сцен!

 

Алла Гольцева, 15 августа 2007 года.

 

 

«Аллея ангелов» — это мемориал, открытый в мае 2015 года в память о детях, погибших от обстрелов на Донбассе. Сейчас на нем выгравировано 91 имя.

 

Аллея Ангелов, прости, мы долго шли,

И оправданий не найти, не сберегли.

Простите дети, старики, за боль в груди,

За восьмилетие вопреки, с ума сойти…

 

Запомним ваши имена, кто защищал,

За то, чтоб кончилась война, ты жизнь отдал.

Тебе за то — земной поклон, свеча и храм.

И колокольный перезвон, и тут и там.

 

Как ждет давно весну народ по городам,

Испепеленный от невзгод по всем фронтам,

Закончится проклятый ад, в чести мундир.

И не дано пути назад, настанет мир…

 

И с нами Бог, никто иной, он впереди.

И сгинет смерть долой навек, пройдут дожди,

И минет боль, и час потерь, Бог не предаст,

Ты только крепче верь, и он — за все воздаст.

 

Антон Шагин, Поэт и Актёр.

 

 

 

 

Я не могу без тебя жить!

Мне и в дожди без тебя – сушь,

Мне и в жару без тебя – стыть.

Мне без тебя и Москва – глушь.

 

Мне без тебя каждый час – с год,

Если бы время мельчить, дробя;

Мне даже синий небесный свод

Кажется каменным без тебя.

 

Я ничего не хочу знать –

Слабость друзей, силу врагов;

Я ничего не хочу ждать,

Кроме твоих драгоценных шагов.

 

Николай Николаевич Асеев, «Простые строки», 1960.

 

 

 

Анне Карениной на момент гибели было 28 лет, Вронскому – 23 года, старику мужу Анны Карениной – 48 лет (в начале описанных в романе событий всем на 2 года меньше).

Старикану кардиналу Ришелье на момент, описанный в «Трех мушкетерах» осады крепости Ла-Рошель, было 42 года.

Из записок 16-летнего Пушкина: «В комнату вошел старик лет 30». (Это был Карамзин).

У Тынянова: «Николай Михайлович Карамзин был старше всех собравшихся. Ему было тридцать четыре года – возраст угасания».

 «Бальзаковский возраст» –  30 лет.

Ивану Сусанину на момент совершения подвига было 32 года (у него была 16-ти летняя дочь на выданье).

Марья Гавриловна из «Метели» Пушкина, была уже немолода: «Ей шёл 20 год».

 

 

Осыпаются алые клёны,

полыхают вдали небеса,

солнцем розовым залиты склоны —

это я открываю глаза.    

                                   

Где и с кем, и когда это было,

только это не я сочинил:

ты меня никогда не любила,

это я тебя очень любил.

 

Парк осенний стоит одиноко,

и к разлуке, и к смерти готов.

Это что-то задолго до Блока,

это мог сочинить Огарёв.

 

Это в той допотопной манере,

когда люди сгорали дотла.

Что написано, по крайней мере

в первых строчках, припомни без зла.

 

Не смотри на меня виновато,

я сейчас докурю и усну —

полусгнившую изгородь ада

по-мальчишески перемахну.

 

Борис Рыжий, 2000

 

 

Эту притчу впервые я прочитал в интернете лет 15 назад. Никто точно не знает, кто её автор. Этот простенький текст встречался мне в интернете в нескольких вариантах. И даже непонятно, чем он так «цепляет» читателя. Наверное, неожиданной развязкой…

Я воспроизвожу этот текст в том виде, в котором прочитал его впервые.

 

— Вы кузнец?

Голос за спиной раздался так неожиданно, что Кузнец даже вздрогнул. К тому же он не слышал, чтобы дверь в мастерскую открывалась, и кто-то заходил вовнутрь.

— А стучаться не пробовали? — грубо ответил он, слегка разозлившись и на себя, и на проворного клиента.

— Стучаться? Хм… Не пробовала, — ответил голос.

Василий схватил со стола ветошь и, вытирая натруженные руки, медленно обернулся, прокручивая в голове отповедь, которую он сейчас собирался выдать в лицо этого незнакомца. Но слова так и остались где-то в его голове, потому что перед ним стоял весьма необычный клиент.

— Вы не могли бы выправить мне косу? — женским, но слегка хрипловатым голосом спросила гостья.

— Всё, да? Конец? — отбросив тряпку куда-то в угол, вздохнул Кузнец.

— Еще не всё, но гораздо хуже, чем раньше, — ответила Смерть.

— Логично, — согласился Кузнец, — не поспоришь. Что мне теперь нужно делать?

— Выправить косу, — терпеливо повторила Смерть.

— А потом?

— А потом наточить, если это возможно.

Кузнец бросил взгляд на косу. И действительно, на лезвии были заметны несколько выщербин, да и само лезвие уже пошло волной.

— Это понятно, — кивнул он, — а мне-то что делать? Молиться или вещи собирать? Я просто в первый раз, так сказать…

— А-а-а… Вы об этом, — плечи Смерти затряслись в беззвучном смехе, — нет, я не за вами. Мне просто косу нужно подправить. Сможете?

— Так я не умер? — незаметно ощупывая себя, спросил Кузнец.

— Вам виднее. Как вы себя чувствуете?

— Да вроде нормально.

— Нет тошноты, головокружения, болей?

— Н-н-нет, — прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, неуверенно произнес Кузнец.

— В таком случае, вам не о чем беспокоиться, — ответила Смерть и протянула ему косу.

Взяв ее в, моментально одеревеневшие руки, Кузнец принялся осматривать ее с разных сторон. Дел там было на полчаса, но осознание того, кто будет сидеть за спиной и ждать окончания работы, автоматически продляло срок, как минимум, на пару часов.

Переступая ватными ногами, Кузнец подошел к наковальне и взял в руки молоток.

— Вы это… Присаживайтесь. Не будете же вы стоять?! — вложив в свой голос все свое гостеприимство и доброжелательность, предложил Кузнец.

Смерть кивнула и уселась на скамейку, оперевшись спиной на стену.

 

Работа подходила к концу. Выпрямив лезвие, насколько это было возможно, Кузнец, взяв в руку точило, посмотрел на свою гостью.

— Вы меня простите за откровенность, но я просто не могу поверить в то, что держу в руках предмет, с помощью которого было угроблено столько жизней! Ни одно оружие в мире не сможет сравниться с ним. Это поистине невероятно.

Смерть, сидевшая на скамейке в непринужденной позе и разглядывавшая интерьер мастерской, как-то заметно напряглась. Темный овал капюшона медленно повернулся в сторону кузнеца.

— Что вы сказали? — тихо произнесла она.

— Я сказал, что мне не верится в то, что держу в руках оружие, которое…

— Оружие? Вы сказали оружие?

— Может я не так выразился, просто…

Кузнец не успел договорить. Смерть, молниеносным движением вскочив с места, через мгновение оказалась прямо перед лицом Кузнеца. Края капюшона слегка подрагивали.

— Как ты думаешь, сколько человек я убила? — прошипела она сквозь зубы.

— Я… Я не знаю, — опустив глаза в пол, выдавил из себя Кузнец.

— Отвечай! — Смерть схватила его за подбородок и подняла голову вверх, — сколько?

— Н-не знаю…

— Сколько? — выкрикнула она прямо в лицо Кузнецу.

— Да откуда я знаю, сколько их было? — пытаясь отвести взгляд, не своим голосом пропищал Кузнец.

Смерть отпустила подбородок и на несколько секунд замолчала. Затем, сгорбившись, она вернулась к скамейке и, тяжело вздохнув, села.

— Значит, ты не знаешь, сколько их было? — тихо произнесла она и, не дождавшись ответа, продолжила,— А что, если я скажу тебе, что я никогда — слышишь? —  никогда не убила ни одного человека. Что ты на это скажешь?

— Но… А как же?…

— Я никогда не убивала людей. Зачем мне это, если вы сами прекрасно справляетесь с этой миссией? Вы сами убиваете друг друга. Вы! Вы можете убить ради бумажек, ради вашей злости и ненависти, вы даже можете убить просто так, ради развлечения. А когда вам становится этого мало, вы устраиваете войны и убиваете друг друга сотнями и тысячами. Вам просто это нравится. Вы зависимы от чужой крови. И знаешь, что самое противное во всем этом? Вы не можете себе в этом признаться! Вам проще обвинить во всем меня, — она ненадолго замолчала, — Ты знаешь, какой я была раньше? Я была красивой девушкой, я встречала души людей с цветами и провожала их до того места, где им суждено быть. Я улыбалась им и помогала забыть о том, что с ними произошло. Это было очень давно… Посмотри, что со мной стало!

Последние слова она выкрикнула и, вскочив со скамейки, сбросила с головы капюшон.

Перед глазами Кузнеца предстало, испещренное морщинами, лицо глубокой старухи. Редкие седые волосы висели спутанными прядями, уголки потрескавшихся губ были неестественно опущены вниз, обнажая нижние зубы, кривыми осколками выглядывающие из-под губы. Но самыми страшными были глаза. Абсолютно выцветшие, ничего не выражающие глаза, уставились на Кузнеца.

— Посмотри в кого я превратилась! А знаешь почему? — она сделала шаг в сторону Кузнеца.

— Нет, — сжавшись под ее пристальным взглядом, мотнул он головой.

— Конечно, не знаешь, — ухмыльнулась она, — Это вы сделали меня такой! Я видела, как мать убивает своих детей, я видела, как брат убивает брата, я видела, как человек за один день может убить сто, двести, триста других человек!.. Я рыдала, смотря на это, я выла от непонимания, от невозможности происходящего, я кричала от ужаса…

Глаза Смерти заблестели.

— Я поменяла свое прекрасное платье на эти черные одежды, чтобы на нем не было видно крови людей, которых я провожала. Я надела капюшон, чтобы люди не видели моих слез. Я больше не дарю им цветы. Вы превратили меня в монстра. А потом обвинили меня во всех грехах. Конечно, это же так просто… — она уставилась на Кузнеца немигающим взглядом, — я провожаю вас, я показываю дорогу, я не убиваю людей… Отдай мне мою косу, дурак!

Вырвав из рук кузнеца свое орудие, Смерть развернулась и направилась к выходу из мастерской.

— Можно один вопрос? — послышалось сзади.

— Ты хочешь спросить, зачем мне тогда нужна коса? — остановившись у открытой двери, но, не оборачиваясь, спросила она.

— Да.

— Дорога в рай… Она уже давно заросла травой…

 

                            

 

Стихотворение «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» было написано поэтом в 1829 году. К этому времени автору исполнилось 30 лет. Уже состоявшийся как художник слова, Пушкин не находил удовлетворения в своей жизни. Его тяготили думы о судьбах отечества, обязанность работать на нелюбимой службе. Всё чаще Александр Сергеевич начал обращаться к философской проблематике.

 

Брожу ли я вдоль улиц шумных,
Вхожу ль во многолюдный храм,
Сижу ль меж юношей безумных,
Я предаюсь моим мечтам.

 

Я говорю: промчатся годы,
И сколько здесь ни видно нас,
Мы все сойдем под вечны своды –
И чей-нибудь уж близок час.

 

Гляжу ль на дуб уединенный,
Я мыслю: патриарх лесов
Переживет мой век забвенный,
Как пережил он век отцов.

 

Младенца ль милого ласкаю,
Уже я думаю: прости!
Тебе я место уступаю;
Мне время тлеть, тебе цвести.

 

День каждый, каждую годину
Привык я думой провождать,
Грядущей смерти годовщину
Меж их стараясь угадать.

 

И где мне смерть пошлет судьбина?
В бою ли, в странствии, в волнах?
Или соседняя долина
Мой примет охладелый прах?

 

И хоть бесчувственному телу
Равно повсюду истлевать,
Но ближе к милому пределу
Мне всё б хотелось почивать.

 

И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.

 

А.С. Пушкин, «Брожу ли я вдоль улиц шумных…», 1829.

 

Виталий Шилов. «Пушкин». 1999.

 

Напечатано стихотворение «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» в 1830 году в «Литературной газете». В первой редакции более прямой посыл. Автор писал, что мысль о смерти его преследует, где бы он ни находился. В заключительном варианте мотив неизбежной смерти смягчён, автор дал место светлым чувствам вечности жизни, ведь поэт живет в сердцах людей столетиями.

                        

 

Одиночество – это болезнь,
передающаяся половым путем.
Я не лезу, и ты не лезь.
Лучше просто побудем вдвоем,

поболтаем о том, о сём,
ни о том, ни о сём помолчим
и обнимемся, и поймём:
одинокий неизлечим.

 

Вера Павлова

 

 

А потом так – бац! И тебе полста.

То спина болит, то скрипит бедро.

И тебе важней покормить кота,

чем махать мечом, насаждать добро.

 

Щит и шлем развешаны по местам.

Палачи, диктаторы – подождут,

потому что истина – где-то там,

а голодный Васенька – вот он, тут.

 

Ты не то чтоб выдохся... Подустал,

от рассвета до ночи на посту.

Но домой приходишь, берёшь кота...

Вот раздать бы каждому по коту!

 

Русудан Алмазова, 2018

 

 

У меня болезнь — аллергия на собрания. По мере возможности я стараюсь на них не бывать, но иногда приходится. Первые десять минут мне просто скучно, а потом очень хочется курить и начинает болеть голова.

То же самое со мной происходит, когда я смотрю фильм, который мне не нравится.

Когда выбирали депутатов от общественных организаций, меня от Союза кинематографистов выдвинули в кандидаты. Поначалу я обрадовался, поскольку мне приходилось беспрестанно мотаться по стране (съемки, выбор натуры, премьеры, помощь ученикам), а летать через депутатский зал было бы намного комфортнее. Но на следующий день спохватился, сообразил, что придется беспрестанно сидеть на собраниях, и взял самоотвод. Хотя потом, каждый раз толкаясь часами (а иногда и сутками) в зале вылета в ожидании самолета, я жалел, что отказался. Сидел бы себе в депутатском зале в мягком кресле и пил бы горячий кофе с коньяком.

Но в моей жизни было одно собрание, на котором я забыл и про скуку, и про курение. По сей день с удовольствием вспоминаю его. Когда я поступил в Архитектурный институт, в первый же месяц состоялось общеинститутское комсомольское собрание. Проходило оно в здании Союза архитекторов СССР, в большом зале. Народу было много. В президиуме сидели ректор, парторг института и комсомольские вожди. Первые минут двадцать мне было просто скучно, а потом я почувствовал, что еще немного — и мне станет просто дурно. Я хотел смотаться, но мой друг Джеймс Жабицкий не пустил, — сказал, если я сейчас уйду, обязательно кто то настучит, и у меня будут неприятности. Я остался, и не зря.
Под конец собрания перешли к обсуждению персонального дела. В райком пришло письмо на студента Попова: несчастная женщина сообщала, что он с ней сожительствовал, обещал жениться и бросил.

Секретарь райкома сказала, что есть и другие сигналы: несмотря на неоднократные предупреждения, Попов пьянствует, развратничает и продолжает вести антиобщественный образ жизни. И районный комитет считает, что методы убеждения исчерпаны, и просит собрание обсудить вопрос о пребывании студента Попова в рядах Ленинского комсомола.

Первым выступил фронтовик (со мной училось много фронтовиков). Фронтовик был контуженый, у него дергалась щека, и он заикался. Фронтовик гневно сказал, что он и его товарищи не за то кровь проливали, чтобы такие паразиты, как Попов, катались, как сыр в масле, и поганили жизнь окружающим. И он предлагает гнать эту гниду из комсомола!

— Гнать! — дружно поддержал оратора зал.

Потом выступил первокурсник. Он сказал, что приехал из Сибири. Когда его приняли в институт, это был самый счастливый день его жизни. Для него московский Архитектурный институт — Храм. А сейчас, когда он узнал, что в этом Храме обосновалась такая нечисть, как Попов, ему стало мерзко. И он считает, что Владлена Попова надо не только исключить из комсомола, но и отчислить из института.

— Отчислить! Давайте голосовать!

— Подождите! Подождите! Послушайте меня, дайте мне слово! Очень прошу! — раздался тоненький голосок.

На сцену выбежала щупленькая девушка в очках и начала взволнованно, чуть не плача, торопливо говорить:

— Вот мы сейчас исключим Владлена из комсомола, а вы подумали, какая это трагедия для человека?! Вот если бы меня… лучше уж расстрел! Товарищи, — она заплакала, — ребята, я вас очень прошу, давайте послушаем самого Попова, я уверена, что он раскаивается! Пусть даст честное комсомольское, что больше не будет! Предлагаю дать слово Попову!

— Дать! Дать! — закричали все.

Мне было интересно посмотреть на этого Попова, жизнелюба и покорителя женских сердец. Я, как и все первокурсники, сидел на балконе и очень удивился, когда увидел сверху, как по проходу партера неторопливо идет к сцене маленький, с пролысиной на макушке, в мятом пиджаке, парень лет двадцати пяти. Он вышел на сцену, встал на трибуну, выждал, пока в зале не наступит полная тишина, а потом спокойно сказал в микрофон:

— Я вас… (непечатное слово)! Вопросы есть?

Вопросов не было. Наступила гробовая тишина. Попов спустился со сцены, неторопливо пошел по проходу, вышел из зала и закрыл за собой дверь. Тишина стояла такая, что слышно было, как на люстре почесалась муха.

Покаянную речь Попова я запомнил на всю жизнь. А это собрание было и остается моим самым любимым. Как говорят герои Николая Гоголя: «Праздник души, именины сердца!»

 

Из книги Данелия Георгия  «Тостуемый пьет до дна».

 

       

 

Скоро Рижское взморье станет для кого-то несбыточной мечтой, для кого-то сладкой ностальгией. Бедная, бедная Чулпаша! Видно, ей так и придётся умереть на чужбине!

 

Замирая, следил, как огонь подступает к дровам.
Подбирал тебя так, как мотив подбирают к словам.

Было жарко поленьям, и пламя гудело в печи.
Было жарко рукам и коленям сплетаться в ночи…

 

Ветка вереска, черная трубочка, синий дымок.
Было жаркое пламя, хотел удержать, да не мог.

Ах, мотивчик, шарманка, воробышек, желтый скворец —
упорхнул за окошко, и песенке нашей конец.

 

Доиграла шарманка, в печи догорели дрова.
Как трава на пожаре, остались от песни слова.

Ни огня, ни пожара, молчит колокольная медь.
А словам еще больно, словам еще хочется петь.

 

Но у Рижского взморья все тише стучат поезда.
В заметенном окне полуночная стынет звезда.

Возле Рижского взморья, у кромки его берегов,
опускается занавес белых январских снегов.

 

Опускается занавес белый над сценой пустой.
И уходят волхвы за неверной своею звездой.

Остывает залив, засыпает в заливе вода.
И стоят холода, и стоят над землей холода.

 

 

 

 

Мне так просто и радостно снилось:

ты стояла одна на крыльце

и рукой от зари заслонилась,

а заря у тебя на лице.

 

Упадали легко и росисто

луч на платье и тень на порог,

а в саду каждый листик лучистый

улыбался, как маленький бог.

 

Ты глядела, мое сновиденье,

в глубину голубую аллей,

и сквозное листвы отраженье

трепетало на шее твоей.

 

Я не знаю, что все это значит,

почему я проснулся в слезах...

Кто-то в сердце смеется и плачет,

и стоишь ты на солнце в дверях.

  13 августа 1919

 

 

По одной из «легенд», режиссёр А. Михалков-Кончаловский искал такой романс для фильма «Дворянское гнездо», чтобы он не был «на слуху». Текст романса «Ивы», который звучит в фильме, написан матерью Кончаловского писательницей и поэтессой Натальей Петровной Кончаловской. Музыку написал великолепный композитор Вячеслав Овчинников. И действительно, романс имеет окраску и дух «старинного русского романса». В фильме он звучит в исполнении блестящего дуэта сестёр Лисициан – Карины и Рузанны.

 

При дороге ивы, ивушки стояли.

То сплетали косы, то их расплетали.

Кланялися ветрам вслед лозою тонкой.

Предлагали отдых путнику с котомкой.

 

С двух сторон дорогу обступили ивы -

Как родные сестры все они красивы.

На сестер одна лишь только не похожа,

Словно на колени встав перед прохожим.

 

Молодая ива скрючена, горбата,

Разметала ветви в стороны куда-то

– Молодая ива, что ж это с тобою?

Почему не смотришь в небо голубое?

 

Кто повинен, ива, в том, что ты горбата?

И сказала ива: – Малые ребята,

Малые ребята в праздник с песней звонкой,

До земли пригнули стан мой, ствол мой тонкий.

 

Если бы помог мне кто-нибудь в ту пору

И под ствол поставил добрую опору -

Не была б калекой и росла на славу,

И глядела б в небо, а не вниз в канаву.

 

Слова Н. Кончаловской

Музыка В. Овчинникова

 

 

 

 

 

...Опершись на край рояля, чтобы не подкосились ноги, Лиза начинает петь. Низким, глубоким голосом. Поет просто, безыскусно, но со скрытой силой и волей.

Отбросив на ходу отточенно-артистическим жестом свой ханжеский белый воротник, к роялю приближается Варвара Павловна. Вступает непрошено в пение, затмевая Лизин голос восхитительной колоратурой – словно по полу рассыпалась горсть серебряных монеток.

Но голос Лизы не угас, не потерялся в соловьиных трелях Варвары Павловны.

Их двуголосие – не единение, а дуэль. Каждый пел по-своему и о своем. Упрямо, убежденно ведет партию своей суровой, предначертанной свыше судьбы Лиза, не позволяя голосу слиться с блистательным губительным сопрано.

Порок и смирение...

Но это так красиво и так понятно...

                                   

 

Не бывает правых или виноватых. Бывают свои или чужие – наши или не наши.

Когда в Мариуполе утихла канонада, и люди, сидящие в подвале, услышали наверху слова: «Аллах акбар», кто-то из них сказал: «Слава Богу! Наши пришли!»

 

                                                     

 

Я шагаю по Москве,

Как шагают по доске.

Что такое? – сквер направо

И налево тоже сквер.

 

Здесь когда-то Пушкин жил,

Пушкин с Вяземским дружил,

Горевал, лежал в постели,

Говорил, что он простыл.

 

Кто он, я не знаю - кто,

А скорей всего никто,

У подъезда, на скамейке

Человек сидит в пальто.

 

Человек он пожилой.

На Арбате дом жилой,

В доме летняя еда,

А на улице – среда

Переходит в понедельник

Безо всякого труда.

 

Голова моя пуста,

Как пустынные места,

Я куда-то улетаю

Словно дерево с листа.

 

Геннадий Шпаликов

 

 

«Погас последний луч заката…» –  

Что может сердцу быть милей?

Старинный вальс звучал когда-то

В тени заброшенных аллей.

 

Века прошли под этой сенью,

Но всё запомнил старый сад.

И тихо гаснет день осенний,

И листья жёлтые летят.

 

То взмах ресниц, то рокот бала,

Звучат-звучат со всех сторон –

То звук разбитого бокала,

То вдалеке гитары звон.

 

И пусть сегодня всё иначе,

Мне близок отзвук жизни той.

Всё так же мы порою плачем,

Всё так же кружит шар земной.

 

Когда под старою луною

Кремнистый путь опять блестит…

Гитара нежною струною

Всё так же душу бередит.

 

Вокруг бушует мир жестокий,

Но так же плещется вода…

«Белеет парус одинокий…»

«Гори, гори, моя звезда…»

 

Юлия Топчий, «Ностальгия»

 

 

 

 

О, счастливые годы «застоя»!

Белый парус и розовый дым!

О, ты, счастье, простое, земное —

Быть влюблённым и быть молодым.

 

Никого не хочу я обидеть,

Но никто, — ещё раз говорю, —

Не заставит меня ненавидеть

Незабвенную юность мою.

 

Словно боцман, чей китель затаскан,
И корабль давно на мели –
Чёрный пёс, тёплым ветром обласкан,
Чутко спит в придорожной пыли.

И, наверно, блаженство, ей-богу,
На невзгоды взглянув свысока,
Растянуться вот так у дороги,
Греть под солнцем худые бока.

Слушать нервную речь автострады,
Замедляя то выдох, то вдох,
Созерцать неразборчивым взглядом,
Игнорируя происки блох.

Это нынче он жалкий отшельник,
Сторож долгих, холодных ночей,
Но свидетель иного ошейник,
А теперь, абсолютно ничей.

Ежедневный маршрут им очерчен,
Он давно намотал на усы –
Этот мир так нежданно изменчив,
Как на рынке торгашки весы.

Так похожа свобода на клетку,
Хоть размер этой клетки велик,
И лежит, словно чёрная метка,
Чёрный пёс в придорожной пыли.

 

Владислав Можайкин

 

 

 

 

Мужик принес домой для просмотра фильм для взрослых. Поставил, позвал жену, сидит, смотрит вместе с женой. Потом ему надело и он заявляет:

— Дорогая, мне надело, я спать пошел...

Через час:

— Жена, ты спать собираешься?!

Жена ему отвечает:

— Подожди, дорогой, дай кино досмотрю....

Муж удивляется:

— Зачем?

Жена:

— Должна же я выяснить, женится он на ней после этого или нет.

                                           

 

Хочу посвятить эти строки всем погибшим защитникам Донбасса.

 

Верните меня, верните
На миг попрощаться с теми,
Кого не успел увидеть,
Мелькнув напоследок тенью.

Кладите меня на землю,
Туда, где зимой красиво
Под снегом глубоким дремлет
Родная моя Россия.

Оставьте меня, оставьте
Один на один с весною,
Красивой, смешной, веселой,
Чтоб помнить ее такою.

Пустите меня на волю
Со всем примириться светом,
Увидеть бескрайнее поле,
Залитое солнечным летом.

Бросайте меня, бросайте
Наотмашь в багряную осень,
И прочь от меня улетайте!
А мне отвечали – не бросим!

 

Александр Русин, поэт и журналист

Новосибирск

 

 

Это были её любимые стихи...

Это была её любимая песня...

 

Д. Батлер

 

Уронит ли ветер в ладони сережку ольховую,

начнет ли кукушка сквозь крик поездов куковать,

задумаюсь вновь, и, как нанятый, жизнь истолковываю

и вновь прихожу к невозможности истолковать.

 

Себя низвести до пылиночки в звездной туманности,

конечно, старо, но поддельных величий умней,

и нет униженья в осознанной собственной малости –

величие жизни печально осознанно в ней.

 

Сережка ольховая, легкая, будто пуховая,

но сдунешь ее – все окажется в мире не так,

а, видимо, жизнь не такая уж вещь пустяковая,

когда в ней ничто не похоже на просто пустяк.

 

Сережка ольховая выше любого пророчества.

Тот станет другим, кто тихонько ее разломил.

Пусть нам не дано изменить все немедля, как хочется, –

когда изменяемся мы, изменяется мир.

 

И мы переходим в какое-то новое качество

и вдаль отплываем к неведомой новой земле,

и не замечаем, что начали странно покачиваться

на новой воде и совсем на другом корабле.

 

Когда возникает беззвездное чувство отчаленности

от тех берегов, где рассветы с надеждой встречал,

мой милый товарищ, ей-богу, не надо отчаиваться –

поверь в неизвестный, пугающе черный причал.

 

Не страшно вблизи то, что часто пугает нас издали.

Там тоже глаза, голоса, огоньки сигарет.

Немножко обвыкнешь, и скрип этой призрачной пристани

расскажет тебе, что единственной пристани нет.

 

Яснеет душа, переменами неозлобимая.

Друзей, не понявших и даже предавших, – прости.

Прости и пойми, если даже разлюбит любимая,

сережкой ольховой с ладони ее отпусти.

 

И пристани новой не верь, если станет прилипчивой.

Призванье твое  –  беспричальная дальняя даль.

С шурупов сорвись, если станешь привычно привинченный,

и снова отчаль и плыви по другую печаль.

 

Пускай говорят: «Ну, когда он и впрямь образумится!»

А ты не волнуйся – всех сразу нельзя ублажить.

Презренный резон: «Все уляжется, все образуется...»

Когда образуется все – то и незачем жить.

 

И необъяснимое – это совсем не бессмыслица.

Все переоценки нимало смущать не должны, –

ведь жизни цена не понизится и не повысится –

она неизменна тому, чему нету цены.

 

С чего это я? Да с того, что одна бестолковая

кукушка-болтушка мне долгую жизнь ворожит.

С чего это я? Да с того, что сережка ольховая

лежит на ладони и, словно живая, дрожит...

 

Евгений Евтушенко, 1975

 

 

 

               

 

Помню, был у меня один приятель француз. Человек довольно неглупый, молодой, богатый и весёлый. Подружились мы с ним потому, что он обожал всё русское.

– Гастон, – спросил я его однажды. – Вот вы так любите все русское. Почему бы вам не жениться на русской?

Он серьезно посмотрел мне в глаза. Потом улыбнулся.

– Вот видите ли, мой дорогой друг, – раздумчиво начал он, – для того, чтобы жениться на русской эмигрантке, надо сперва... выкупить все ее ломбардные квитанции. А если их нет, то ее подруги. Раз! Потом выписать всю ее семью из Советской России. Два! Потом купить ее мужу такси или дать отступного тысяч двадцать. Три! Потом заплатить за право учения ее сына в Белграде, потому что за него уже три года не плачено. Четыре! Потом... положить на ее имя деньги в банк. Пять! Потом... купить ей апартамент. Шесть! Машину. Семь! Меха. Восемь! Драгоценности. Девять! и т. д. А шофером надо взять обязательно русского, потому что он бывший князь. И такой милый. И у него отняли все-все, кроме чести, конечно. После этого... 

Он задумался.

– После этого она вам скажет: «Я вас пока еще не люблю. Но с годами я к вам привыкну!» И вот, – вдохновенно продолжал он, – когда она к вам, наконец, почти уже привыкла, вы ловите ее... со своим шофером! Оказывается, что они давно уже любят друг друга и, понятно, вы для нее нуль. Вы – иностранец. «Чужой». И к тому же хам, как она говорит. А он все-таки бывший князь. И танцует лучше вас. И выше вас ростом. Ну, остальное вам ясно. Скандал. Развод. На суде она обязательно вам скажет: «Ты имел мое тело, но души моей не имел!» Зато ваш шофер имел и то и другое. Согласитесь, что это сложно, мой друг!

 

Александр Вертинский. Из книги «Дорогой длинною…».

 

 

***

 

 

Вере Холодной

 

Ваши пальцы пахнут ладаном, 

И в ресницах спит печаль. 

Ничего теперь не надо нам, 

Никого теперь не жаль. 

 

И когда Весенней Вестницей 

Вы пойдете в синий край, 

Сам Господь по белой лестнице 

Поведет вас в светлый рай. 

 

Тихо шепчет дьякон седенький, 

За поклоном бьет поклон 

И метет бородкой реденькой 

Вековую пыль с икон. 

 

Ваши пальцы пахнут ладаном, 

И в ресницах спит печаль. 

Ничего теперь не надо нам, 

Никого теперь не жаль.

 

Александр Вертинский, 1916

  

 

Ю-тьюб блокирует размещение ролика с песней Ярослава Дронова «Я русский» на посторонних рессурсах, ссылаясь на какие-то там «авторские права».

Интересно, а права на оперу «Князь Игорь» А.П. Бородина тоже кому-то принадлежат? Нет? Не принадлежат? Тогда ловите!..

 

 

Улетай на крыльях ветра

Ты в край родной, родная песня наша,

Туда, где мы тебя свободно пели,

Где было так привольно нам с тобою.

 

Улетай на крыльях ветра

Ты в край родной, родная песня наша,

Туда, где мы тебя свободно пели,

Где было так привольно нам с тобою.

 

Там, под знойным небом,

Негой воздух полон,

Там под говор моря

Дремлют горы в облаках;

 

Там так ярко солнце светит,

Родные горы светом заливая,

В долинах пышно розы расцветают,

И соловьи поют в лесах зеленых.

 

Там, под знойным небом,

Негой воздух полон,

Там под говор моря

Дремлют горы в облаках.

 

Улетай на крыльях ветра

Ты в край родной, родная песня наша,

Туда, где мы тебя свободно пели,

Где было так привольно нам с тобою.

 

Там, под знойным небом,

Негой воздух полон,

Там под говор моря

Дремлют горы в облаках.

 

Улетай на крыльях ветра

Ты в край родной, родная песня наша,

Туда, где мы тебя свободно пели,

Где было так привольно нам с тобою.

 

Там так ярко солнце светит,

Родные горы светом заливая,

В долинах пышно розы расцветают,

И соловьи поют в лесах зеленых.

 

«Улетай на крыльях ветра…»

(хор невольниц из оперы «Князь Игорь»)

 

 

Мне очень понравилось именно это исполнение.

                                                  

 

Поле безлюдно и бор,
что к горизонту прижался.
Бесчеловечный простор
в стороны разбежался.

Перед такой пустотой,
устланной облаками,
Пушкин и Лев Толстой
кажутся пустяками.

 

 

       

 

Москва завалена арбузами.

Пахнуло волей без границ.

И веет силой необузданной

От возбужденных продавщиц.

 

Палатки. Гвалт. Платки девчат.

Хохочут. Сдачею стучат.

Ножи и вырезок тузы.

«Держи, хозяин, не тужи!»

 

Кому кавун? Сейчас расколется!

И так же сочны и вкусны

Милиционерские околыши

И мотороллер у стены.

 

И так же весело и свойски,

как те арбузы у ворот -

земля

     мотается

               в авоське

меридианов и широт!

 

     1969

 

 

Как ясен август, нежный и спокойный,
Сознавший мимолетность красоты.
Позолотив древесные листы,
Он чувства заключил в порядок стройный.

 

В нем кажется ошибкой полдень знойный,
С ним больше сродны грустные мечты,
Прохлада, прелесть тихой простоты
И отдыха от жизни беспокойной.

 

В последний раз, пред острием серпа,
Красуются колосья наливные,
Взамен цветов везде плоды земные.

Отраден вид тяжелого снопа,
А в небе журавлей летит толпа
И криком шлет «прости» в места родные.

 

Константин Бальмонт, «Август», 1894.

 

 

 

Юрия Пименова принято считать прозаиком-бытописателем. Романтическим, но – прозаиком. Девочки фабричные бегут в сторону танцплощадки. Юбочки, ножки, «бабетты». Стою на полустаночке в цветастом полушалочке.

 

Стюардесса. 1964

 

Франтихи. 1958.

 

Ожидание. 1959.

 

Каблучки по асфальту стучат – на девчонку ребята глядят. «Я гляжу ей вслед – ничего в ней нет, а я всё гляжу – глаз не отвожу», – как пела радиоточка эпохи «оттепели». И нёсся «тёплый ламповый» звук над крышами розовеющих новостроек.

 

Юрий Иванович Пименов

 

Пименов, несомненно, об этом – о Зиночках и Танюшках с комбината, о буднях обновлённой Москвы с её проспектами и шоссейными дорогами, уносящими из шумного центра в дачную бесконечность.

 

Дороги. 1969.

 

Однако он глубже, чем банальный рассказчик – он творец магических пространств и автор зашифрованных посланий.

Его «Свадьба на завтрашней улице» из той же серии, что «Джоконда», «Девочка с персиками» и «Девятый вал».

 

Свадьба на завтрашней улице. 1962.

 

Насмотренный и засмотренный шедевр. Хрестоматийная вещь в прямом смысле этого слова – «Свадьбу…» размещали в хрестоматиях и школьных пособиях. По ней писали сочинения. Её давали юным художникам для обучения свето- и цветопередаче. Если же отвлечься от привычности, то раскроется дивное – пименовская улица обладает свойствами портала в иные реальности. Во-первых, в роли жениха выступает …сам художник, но ослепительно-юный, каким он был в «ревущих-двадцатых». Невеста – его жена и помощница Наталья Бернадская.
Обратите внимание на странную фигуру слева, рядом с невестой, в траншее – некто в домашней бархатной куртке, какие тогда носили маститые интеллигенты. Он - гораздо крупнее остальных участников процессии, да ещё изображён по пояс. Почему-то на этого героя мало кто обращает своё внимание, а ведь он – явен. Все глаза устремлены в сторону младой невесты и улыбающееся парня, уютного жилмассива, досок, мамочек с колясками на заднем плане. Тогда как силуэт мужчины – тут же стирается. Кто это? Тот же Пименов, но современный, пишущий эту сцену у себя в мастерской.

Это – сновидение. Это – куплет из популярной песенки:

 

Снятся людям иногда 

Голубые города,

У которых названия нет...

 

Ночные телефоны.1961.

 

Лирическое новоселье. 1965.

 

Начало любви. 1960.

 

Cон, вызванный скрипом половиц, за секунду до пробуждения. У этого города и этой улицы нет названия – они завтрашние. Пименов заскочил в блистающее завтра и выплеснул на холст мечту о будущем. В момент написания «Свадьбы…» ему было почти шестьдесят лет. Практически ровесник века – 1903 год рождения. В этом возрасте мэтры бронзовеют и скучнеют. Тучнеют. Мрачнеют. Но не таков наш Пименов! Его ждал плодотворнейший период: шестидесятые заворожили мастера.

                                

 

В ЖеЖешке опять срач.

Некоей мадам из Соснового Бора Ленинградской области ну, ооочень не понДравилось, что таксист, доставлявший её жирную задницу «на встречу с друзьями», слушал в дороге песню Шамана «Я русский». О чём она и поведала в своём посте.

И тут началось… Комментаторша-«креаклица» аж Шопенгауэра приплела, мол, писал когда-то сей «хвилософ»:

«Самая дешевая гордость — это гордость национальная. Она обнаруживает в зараженном ею субъекте недостаток индивидуальных качеств, которыми он мог бы гордиться; ведь иначе он не стал бы обращаться к тому, что разделяется, кроме него, еще многими миллионами людей».

Даже цитирует с орфографическими ошибками, блин, которые исправлять нужно!

Но неведомо той «креаклице» высказывание другого немецкого же философа Фридриха Ницше:

«...Я бы обменял всё счастье Запада на русский лад – быть печальным».

Слышите, «креаклы»? Немецкий философ, которому вы так поклоняетесь, завидует нам, русским!

Какие они жалкие, все эти «креаклы»-русофобы! Ни любви в них, ни души! Ну, нравится вам слушать пустышку Киркора Филиппова (ой, кажется, наоборот) или самозванку-«примадонну» про «буфетную стойку» и «настоящего полковника» – кто ж запрещает-то? – слушайте.

А всего-то нужно было вежливо (слышите, хамоватые и скандальные «креаклы»? – вежливо!) попросить водителя выключить музыку.

А вот этот коммент сразу расставляет всё по своим местам:

«Ну, ясен пень, что про «батьку нашего бандеру» всяко лучше песня, главное, вообще без саморазоблачения».

Класс!

 

***

 

Я русский…

Я вдыхаю этот воздух, 

Солнце в небе смотрит на меня.

Надо мной летает вольный ветер,

Он такой же, как и я.

 

И хочется просто любить и дышать,

И мне другого не нужно. 

Такой, какой есть, и меня не сломать,

И всё потому что

 

Я русский, я иду до конца.

Я русский, моя кровь от отца.

Я русский, и мне повезло.

Я русский, всему миру назло

Я русский

 

В небо улетает эта песня

И зовёт меня с собой. 

А во мне пылает моё сердце, 

Освещая путь домой,

 

Где хочется просто любить и дышать,

И мне другого не нужно. 

Такой уж я есть, и меня не сломать.

И всё потому что 

 

Я русский, я иду до конца.

Я русский, моя кровь от отца.

Я русский, и мне повезло.

Я русский, всему миру назло

Я русский.

 

 

Все эти несколько дней, как песня стала популярной, мне не давала покоя мысль, что я где-то уже слышал этого певца. Полез искать в интернете.

Шаман… Блин, ну, конечно же, это Ярослав Дронов! В шоу «Голос» он участвовал в команде Пелагеи Сергеевны. Яркий и неординарный певец, со вкусом и голосом – он должен был «выстрелить» после «Голоса». Вот и «выстрелил»…

                                      

 

Не спалось, и я вышел во двор.
Лип верхушки над крышей плясали.
Хмель, как вор, на соседский забор
Лез неспешно. И звёзды мерцали.

Лёгкий ветер мне дул в рукава,
Еле тлела в руке сигарета,
И кружилась слегка голова
Оттого, что вращалась планета…

 

Николай Александрович Зиновьев

 

 

 

О чём я ?.. О Чувстве Бога, –
Не выдал свинье на сало.
Вранья обо мне так много,
Что мне его даже мало!

Прекрасна моя дорога,
Все кости переломала, –
Но боли во мне так много,
Что мне её даже мало.

Пузаты жандармы слога,
Их сало за мной хромало, –
Их злобы ко мне так много,
Что мне её даже мало.

Я скорости выжимала
Полётно и быстроного,
Как птичка, которой мало, –
Так мало, что даже много!

Под небом с голубкой Бога
Потоп я переплывала, –
Той бездны во мне так много,
Что мне её даже мало.

Но в бездне я луч поймала,
Великая в нём подмога, –
Он весит, как свет: так мало,
Так мало, что даже много!

Он знает, чего не знала,
И мне говорит с порога.
Он знает, чего так много
Бывает, что даже мало!

 

  17.11.2021.

 

 

 

 

Стихотворение посвящено филологу и литературному критику Дмитрию Лихачеву, который нередко весьма резко высказывался в адрес творчества Роберта Рождественского. В итоге поэт дал ему стихотворную отповедь, основной идеей которой является необходимость любить своих ближних, и именно через эту любовь постигать окружающий мир.

 

Д. С. Лихачеву

 

Раскачивается вагон.
                   Длинный тоннель метро.
Читающий пассажир выклевывает по слову...
Мы пишем на злобу дня
                           и – на его добро.
Но больше, правда, – на злобу,
на злобу,
на злобу!..

Живем, озираясь вокруг.
                  Живем, друзей хороня.
Едем, не зная судьбы, и страшно проехать мимо.
Длинный тоннель метро.
                         Привычная злоба дня...
Ненависть проще любви.
Ненависть объяснима.

Роберт Рождественский, 1991

 

 

Затравленность во взгляде, страх открыть свои истинные чувства, потери по жизни, нежелание что-то менять или же исправлять – из этого, по мнению Роберта Ивановича, складываются будни рядового человека. Причина весьма проста, поэт убежден: «Ненависть проще любви. Ненависть объяснима».

 

                       

 

Этим стихотворением открывается сборник стихов Георгия Иванова «Розы».
Сборник стал событием. Он сразу же разошелся — факт редчайший для эмигрантской поэтической книги.
 «Розы» не явились результатом какого-нибудь короткого плодотворного периода, какой-то «болдинской осени», они создавались в течение девяти лет, с 1922-го по 1930-й. Единство же «Розам» придано в ходе продуманного отбора.

 

Над закатами и розами —

Остальное все равно —

Над торжественными звездами

Наше счастье зажжено.
 

 

Счастье мучить или мучиться,

Ревновать и забывать.

Счастье нам от Бога данное,

Счастье наше долгожданное,

И другому не бывать.
 

 

Все другое только музыка,

Отраженье, колдовство —

Или синее, холодное,

Бесконечное, бесплодное

Мировое торжество.
 

Георгий Иванов, из сб. «Розы», 1930

 

 

Георгий Иванов создал особый поэтический мир, какого никогда прежде не было в поэзии Серебряного века, да и в русской поэзии вообще. Его краски холодеющие, сумрачные, безнадежные, томные, нежные... В этом мире под ледяными розоватыми звездами или в косых лучах холодного солнца, в легком торжественном воздухе чувствуется какая-то смутная дрожь и слышится дальнее пение. Вечером, глядя на черные ветки лип или на линию бесконечных лесов на горизонте, слышишь смутную, чудную музыку, видишь «небо, слегка декадентское, в бледно-зеленом огне». В томном сумраке вдруг слышится блаженный шорох, напоминающий о нежной весне и вечной любви. В этом печальном прекрасном мире нас не покидает мысль о смерти, но все-таки в этом мире проносится широкое упоительное веяние — как отсвет неземного сияния или как отзвук дальней эоловой арфы.

                                           

 

Не коснуться твоей руки,

И окликнуть тебя нельзя.

Мы с тобой еще не враги,

Мы с тобой уже не друзья.

 

Между нами мосты сожжены,

Лишь пожарищ бордовый свет.

Между нами нету войны,

Только мира ведь тоже нет.

 

Нет ни солнца, и нет луны,

Прав писавший Ветхий Завет:

Между нами нет сатаны,

Только ангела тоже нет.

 

Я не дую из мухи слона,

Мне противен весь этот бред,

Между нами возникла стена,

И пройти возможности нет.

 

До доски гробовой, до креста,

До конца наших грешных дней,

Между нами лишь пустота,

И от этого только больней.

 

 Евгений Васильев

 

 

Мне бы железные нервы,
Сердце – покрепче гранита,
Душу - законченной стервы,
Ярость собаки побитой.

Память - от кошки сиамской,
Долгую, острую, злую.
Взгляд - ненавистливый, хамский.
Чуткость - глухую, немую.

Вырвать любовь свою с корнем,
Нежность - в могилы, под плиты.
Чувство вины - топить в море,
Вежливость - глубже зарыть бы…

Совесть - в помойную яму,
И бескорыстие тоже.
Да доброту, что так рьяно,
Рвется на свет этот Божий.

Буду жестокой и грубой.
Циничной и самодовольной.
Может, таких и не любят,
Но жить тогда станет не больно...

Кристина Ульянова

 

Я не нашёл в интернете фотки этой доброй девушки - Кристины Ульяновой.

 

***

 

Память, рань же, рань же,

Душу, не жалей!

Всё, что было раньше,

Ты напомни ей!

 

Сыпь на раны солью,

Ужасом знобя!

Ведь душа лишь болью

Выдаёт себя...

 

Николай Зиновьев

 

       

 

Консуэло Веласкес... Она написала много музыкальных произведений, но все знают её, как автора популярнейшей во все времена и во всём мире песни «Besame mucho».

Консуэло Веласкес – пианистка и композитор, родилась в Мексике в г. Сапотлан ель Гранде, Халиско (Zapotlán el Grande, Jalisco) 29 августа 1924 года. Позже семья перебралась в г. Гваделахара (Guadalajara), где прошли ее детство и юность. Ее родители – Исаак Веласкес дель Валье (Isaac Velázquez del Valle) и Мария де Хесус Торрес Ортис де Веласкес (María de Jesús Torres Ortiz de Velázquez). Воспитанием и образованием Консуэло занимались дяди и тетя по материнской линии. С детства ее страстью была музыка. Заниматься музыкальным образованием с ней начал Р. Серратос. Ее лучшим другом было фортепиано, на котором она рано начала сочинять песни. Консуэлита быстро научилась интерпретировать услышанные мелодии. Затем был переезд в Мехико, куда был назначен Р. Серратос директором музыкальной школы, которую и закончила Консуэло Веласкес. В 15 лет она стала учителем фортепиано.

Ее первые композиции родились из импровизаций и, тем не менее, впоследствии она стала известным композитором. Песня «Besame mucho» («Целуй меня крепче») была написана ею в 16 лет в 1941 году под впечатлением услышанной арии из оперы «Goyescas», написанной известным испанским композитором Энрике Гранадос (Enrique Granados).

Какие чувства, какие эмоции пережила шестнадцатилетняя девушка, написавшая такую песню!

 

Консуэло Веласкес

 

«Besame mucho» – одна из самых популярных и долго живущих песен. Пожалуй, нет больше ни одной песни, которую не исполняло бы за эти годы такое огромное количество певцов, групп, ансамблей и оркестров. Всемирно известные и менее популярные исполнители включали ее в свой репертуар. Ее поют Пласидо Доминго на оперной сцене; ёе поет знаменитый американский хор Рея Кониффа; с этой песни «Битлз» начинал свою карьеру; ее пели Элвис Пресли, Элла Фитцджеральд, Луи Армстронг, Государственный хор Советской Армии под управлением Александрова.

В моей бурной музыкальной юности (куда ж без ностальгии?) был приятель, который коллекционировал разные варианты «Besame mucho». Так в его коллекции в магнитофонных записях и в «виниле» было более 200 вариантов этой мелодии – от «Лос-Панчос» до инструментальной интерпретации Академического оркестра русских народных инструментов им. Н.П. Осипова.

 

Besame, besame mucho,

Como si fuera esta noche la ultima vez.

Besame, besame mucho,

Que tengo miedo tenerte, y perderte despues.

 

Quiero tenerte muy cerca,

Mirarme en tus ojos,

Verte junto a mi

Piensa que tal vez manana,

Yo ya estare lejos,

Muy lejos de aqui.

 

Besame, besame mucho,

Como si fuera esta noche la ultima vez.

Besame, besame mucho,

Que tengo miedo tenerte, y perderte despues.

 

 

***

 

В грустный час,

В час расставанья,

Слёзы сдержи, дорогая,

Не плачь, не тоскуй.

В грустный час

Ты на прощанье

Крепче целуй меня,

Крепче, родная, целуй.

 

Ночь ведь последняя

Скоро кончается,

Завтра буду далеко.

Страшно терять тебя,

Сердце прощается,

Счастье забыть нелегко.

 

В грустный час

Ласковым взглядом

Сердце согрей мне, родная,

На долгие дни.

В грустный час

Плакать не надо.

Крепче, нежней

На прощанье меня обними!

 

Ночь ведь последняя

Скоро кончается.

Завтра буду далеко.

Страшно терять тебя,

Сердце прощается,

Счастье забыть нелегко.

 

Русский текст Гарольда Эль-Регистана, 1941 год.

 

 

Хочется отметить, что иногда под произведением Консуело Веласкес можно встретить подпись Веласкес Торрес Ортис, это она же – Консуело Веласкес, но под фамилией матери.

                         

 

Татьяне…

 

Не надо роскошных нарядов,

в каких щеголять на балах,

пусть зимний снежок Ленинграда

тебя одевает впотьмах.

 

Я радуюсь вовсе недаром

усталой улыбке твоей,

когда по ночным тротуарам

идем мы из поздних гостей,

 

И, падая с темного неба,

в тишайших державных ночах

кристальные звездочки снега

блестят у тебя на плечах.

 

Я ночью спокойней и строже,

и радостно мне потому,

что ты в этих блестках похожа

на русскую зиму-зиму.

 

Как будто по стежке-дорожке,

идем по проспекту домой.

Тебе бы еще бы сапожки

да белый платок пуховой.

 

Я, словно родную науку,

себе осторожно твержу,

что я твою белую руку

покорно и властно держу...

 

Когда открываются рынки,

у запертых на ночь дверей

с тебя я снимаю снежинки,

как Пушкин снимал соболей.

 

 «Зимняя ночь», 1953.

 

          

 

Город мой вечерний,

город мой, Москва,

весь ты — как кочевье

с Крымского моста,

 

Убегает в водах

вдаль твое лицо.

Крутится без отдыха

в парке колесо.

 

Крутится полсвета

по тебе толпой.

Крутится планета

прямо под тобой.

 

И по грудь забрызган

звездным серебром

мост летящий Крымский —

мой ракетодром.

 

Вот стою, перила

грустно теребя.

Я уже привыкла

покидать тебя.

 

Все ношусь по свету я

и не устаю.

Лишь порой посетую

на судьбу свою.

 

Прокаленной дочерна

на ином огне,

как замужней дочери,

ты ответишь мне:

 

«Много или мало

счастья и любви,

сама выбирала,

а теперь – живи...»

 

Уезжаю снова.

Снова у виска

будет биться слово

странное «Москва».

 

И рассветом бодрым

где-нибудь в тайге

снова станет больно

от любви к тебе.

 

Снова все к разлуке,

снова неспроста —

сцепленные руки

Крымского моста.

 

Римма Казакова, «Крымский мост».

 

 

По людскому обычаю на сороковой день после смерти я написал строки, ему посвященные:

 

Наверно, ты скоро забудешь,
как жил на краткой земле.
Ход времени не разбудит
оборванный крик шансонье.

Несут тебе свечки по хляби.
И дождик их тушит, стуча.
На каждую свечку – по капле.
На каждую каплю – свеча.

 

Андрей Вознесенский, 1980