Чет или нечет?

Вьюга ночная.

Музыка лечит.

Шуберт. Восьмая.

 

Правда ль, нелепый

Маленький Шуберт,

Музыка — лекарь?

Музыка губит.

 

Снежная скатерть.

Мука без края.

Музыка насмерть.

Вьюга ночная.

 

 

 

С первого по тринадцатое
нашего января,
сами собой набираются
старые номера.

Сняли иллюминацию,
но не зажгли свечей,
с первого по тринадцатое
жёны не ждут мужей.

С первого по тринадцатое -
пропасть между времён.
Вытру рюмашки насухо,
выключу телефон.

Дома, как в парикмахерской,
много сухой иглы,
простыни перетряхиваются,
не подмести полы.

 

Вместо метро Вернадского
кружатся дерева,
сценою императорской
кружится Павлово.

Только в России празднуют
эти двенадцать дней,
как интервал в ненастиях
через двенадцать лет.

Вьюгою Патриаршею
позамело капот,
в новом несостоявшееся
старое настаёт.

Я закопал шампанское
под снегопад в саду,
выйду с тобой с опаскою:
вдруг его не найду.

Нас обвенчает наскоро
снежная коронация
с первого по тринадцатое,
с первого по тринадцатое.

 

     1975

 

 

  

Огюст Роден. "Любовь убегает". 1889.

 

"Любовь убегает". Скульптура Родена.
Высокие залы, колонны, полотна...
И дверь, за беглянкой закрытая плотно.
И стук каблучков в подворотне Эдема.

 

Напрасны все клятвы, мольбы, увещанья.
Любовь убегает - удержишь едва ли!
Небрежный кивок, поцелуй на прощанье.
И - шпилька, забытая на покрывале...

 

И серой громадой нависшее небо...
Ни водка, ни женщины не помогают.
Как все беспричинно, жестоко, нелепо.
И непоправимо. Любовь убегает.

 

На узком запястье пульсирует вена...
Опомнись, ведь все это выдумал сам ты!..
Слезятся софиты. Галдят экскурсанты.
Любовь убегает. Скульптура Родена.

                                       

 

 

«Он поёт – как бриллианты рассыпает!»

Неизвестная почитательница таланта Б.Т.  Штоколова 

 

  Борис Тимофеевич Штоколов – был счастливым обладателем голоса уникальной красоты. Глубокий, проникающий в сокровенные тайники человеческого сердца, богатый тончайшими переходами тембров, он пленял своей могучей силой, певучей пластикой фразы, удивительно трепетной интонацией.   

 

      

 

Поет народный артист СССР Борис Штоколов, и вы не спутаете его ни с кем. Неповторим его дар, неповторимо его искусство, умножающее успехи отечественной вокальной школы. Правда звука, правда слова, завещанные ее учителями, нашли в творчестве певца свое наивысшее выражение.
Сам артист говорил: «Русское искусство требует русской души, великодушия, что ли... Этому нельзя выучиться, это надо чувствовать».

                                       

 

 

Звезда полей, во мгле заледенелой

Остановившись, смотрит в полынью.

Уж на часах двенадцать прозвенело,

И сон окутал родину мою...

 

Звезда полей! В минуты потрясений

Я вспоминал, как тихо за холмом

Она горит над золотом осенним,

Она горит над зимним серебром...

 

Звезда полей горит, не угасая,

Для всех тревожных жителей земли,

Своим лучом приветливым касаясь

Всех городов, поднявшихся вдали.

 

Но только здесь, во мгле заледенелой,

Она восходит ярче и полней,

И счастлив я, пока на свете белом

Горит, горит звезда моих полей...

«Звезда полей», 1964

 

 

 

***          ***          ***

«Звезда полей во мгле заледенелой», —

читаем классом. С чувством и по кругу.

Стихи поэта (завуч нам напела),

удушенного собственной подругой...

Зачем горит? Чтоб освещать сугробы?

Мы отвечаем, ни черта не зная...

А через год — рванёт звезда Чернобыль!

А через пять — рванёт страна родная!

Звезду полей уже никто не вспомнит.

Поля, вздыхая, лесом зарастают...

А без поэтов пьяных и бездомных —

звезда горит, как лампочка простая.

 «Звезда во мгле»

 

 

 

Был вечер поздний и багровый,
Звезда-предвестница взошла.
Над бездной плакал голос новый –
Младенца Дева родила.

 

На голос тонкий и протяжный,
Как долгий визг веретена,
Пошли в смятеньи старец важный,
И царь, и отрок, и жена.

 

И было знаменье и чудо:
В невозмутимой тишине
Среди толпы возник Иуда
В холодной маске, на коне.

 

Владыки, полные заботы,
Послали весть во все концы,
И на губах Искариота
Улыбку видели гонцы.

 

***          ***          ***

 

Сегодня будет Рождество,
весь город в ожиданьи тайны,
он дремлет в инее хрустальном
и ждет: свершится волшебство.

 

Метели завладели им,
похожие на сновиденье.
В соборах трепет свеч и пенье,
и ладана сребристый дым.

 

Под перезвон колоколов
забьётся колоколом сердце.
И от судьбы своей не деться –
от рождества волшебных слов.

 

Родник небес – тех слов исток,
они из пламени и света.
И в мире, и в душе поэта,
и в слове возродится Бог.

 

Колдуй же, вьюга-чародей,
твоя волшебная стихия
преобразит в миры иные
всю землю, город, и людей.

 

Встречаться будут чудеса,
так запросто, в толпе прохожих,
и вдруг на музыку похожи
людские станут голоса.

 

 

***          ***          ***

 

Я, что мог быть лучшей из поэм,
Звонкой скрипкой или розой белою,
В этом мире сделался ничем,
Вот живу и ничего не делаю.

 

Часто больно мне и трудно мне,
Только даже боль моя какая-то,
Не ездок на огненном коне,
А томленье и пустая маята.

 

Ничего я в жизни не пойму,
Лишь шепчу: «Пусть плохо мне приходится,
Было хуже Богу моему
И больнее было Богородице».

 

 

 

 

Будущего недостаточно.

Старого, нового мало.

Надо, чтоб елкою святочной,

Вечность средь комнаты стала.

 

Чтобы хозяйка утыкала

Россыпью звезд ее платье,

Чтобы ко всем на каникулы

Съехались сестры и братья.

 

Сколько цепей ни примеривай,

Как ни возись с туалетом,

Все еще кажется дерево

Голым и полуодетым.

 

Вот, трубочиста замаранней,

Взбив свои волосы клубом,

Елка напыжилась барыней

В нескольких юбках раструбом.

 

Лица становятся каменней,

Дрожь пробегает по свечкам,

Струйки зажженного пламени

Губы сжимают сердечком.

 

Ночь до рассвета просижена.

Весь содрогаясь от храпа,

Дом, точно утлая хижина,

Хлопает дверцею шкапа.

 

Новые сумерки следуют,

День убавляется в росте.

Завтрак проспавши, обедают

Заночевавшие гости.

 

Солнце садится, и пьяницей

Издали, с целью прозрачной

Через оконницу тянется

К хлебу и рюмке коньячной.

 

Вот оно ткнулось, уродина,

В снег образиною пухлой,

Цвета наливки смородинной,

Село, истлело, потухло.

«Зимние праздники», 1959

 

 

1.

Висит вязанка чеснока
На старом дедовском гвозде.
Безмерной жизни — на века —
Запаса больше нет нигде.

 

Он только здесь, в родном краю,
Где я хоть что-то, может, значу,
Но я об этом не пою,
А как ни странно — плачу...

 

 

2.

Пресловутого ждешь счастья,
А оно в том, что ты жив,
И глядишь небеспричастно
На родные кроны ив.

 

Ив, с которыми ты вырос,
Что тебя переживут...
Из дупла вдруг прадед вылез
И спросил: «Ну, как ты тут?»

 

 

 

Снег идет, снег идет.

К белым звездочкам в буране

Тянутся цветы герани

За оконный переплет.

 

Снег идет, и всё в смятеньи,

Всё пускается в полет,-

Черной лестницы ступени,

Перекрестка поворот.

 

Снег идет, снег идет,

Словно падают не хлопья,

А в заплатанном салопе

Сходит наземь небосвод.

 

Словно с видом чудака,

С верхней лестничной площадки,

Крадучись, играя в прятки,

Сходит небо с чердака.

 

Потому что жизнь не ждет.

Не оглянешься — и святки.

Только промежуток краткий,

Смотришь, там и новый год.

 

Снег идет, густой-густой.

В ногу с ним, стопами теми,

В том же темпе, с ленью той

Или с той же быстротой,

Может быть, проходит время?

 

Может быть, за годом год

Следуют, как снег идет,

Или как слова в поэме?

 

Снег идет, снег идет,

Снег идет, и всё в смятеньи:

Убеленный пешеход,

Удивленные растенья,

Перекрестка поворот.

 

  1957

 

Мороз под звездочками светлыми

По лугу белому, по лесу ли

Идет, поигрывая ветками,

Снежком поскрипывая весело.

 

И все под елками похаживает,

И все за елками ухаживает, —

Снежком атласным принаряживает!

И в новогодний путь — проваживает!

 

А после сам принаряжается,

В мальчишку вдруг преображается

И сам на праздник отправляется:

— Кому невесело гуляется? —

 

Лесами темными и грозными

Бежит вперед с дарами редкими,

И все подмигивает звездами,

И все поигрывает ветками,

 

И льдинки отвечают звонами,

А он спешит, спешит к народу

С шампанским, с музыкой, с поклонами

Спокойно прожитому году;

 

Со всеми дружит он и знается,

И жизнь в короткой этой праздности

Как будто снова начинается —

С морозной свежести и ясности!

 

«Январское», 1967

 

 

Лес лопочет у окна

               в полудреме.

Женщина живет — одна

               в чужом доме.

 

Дом не брошен, не забит.

               Войди в сени —

и почувствуешь: забыт,

               забыт всеми.

 

Полумрак и тишина,

                ничего кроме.

Женщина живет — одна

                 в чужом доме.

 

На диване дремлет кот

                  ожирелый.

Муж ей дарит в Новый год

                  ожерелье.

 

Он ей много покупал,

                  много купит.

Тянутся к ее губам

                  его губы.

 

Занавешено окно,

                   постель постлана.

Все вокруг занесено.

                   Уже поздно.

 

Лес бормочет у окна

                  в ночной дреме.

Женщина живет — одна

                  в чужом доме.

 

 

Глазунов Илья Сергеевич. «Дворник. Новогодняя ночь». 1968 год.

 

Было первое. Январь.
Над заснеженной поляной
Плавал уличный фонарь.
И румяный сторож пьяный
У дверей сидел, как царь
На египетской картинке.
Станы шумные гостей
Покидали вечеринки,
Обсуждая по старинке
Общий ворох новостей
И народных анекдотов.
Новый Год из белых сотов
Выпускал рабочих пчел, -
И казалось, это шел
Снег. Но слышалось жужжанье,
А природа в подражанье
Не впадает никогда.
Были улицы нарядны,
Нить гречанки Ариадны
Продолжалась, как всегда.
Все пошло обычным ходом.
Но счастливая звезда
Овладела небосводом
Над моим тридцатым годом.
   1967

 

Юнна Мориц. Протрет работы Эльзы Хохловкиной.

Юшина Елена Николаевна. "Первое утро".

 

Праздник после праздника —
до конца недели
оливье из тазика
ложками в постели.

Чем-то жизнь порадует —
тем, что смерть отложит?
Прапрапраздник. Благовест
трех столовых ложек.

Вера Павлова

 

Ольга Оснач. "Оливье".

 

Андрияка Сергей Николаевич. "Новогодняя ночь".

               

 

Сказка... мечта-полуночница...

Но где её взять? Откуда?

А сердцу так чуда хочется,

Пусть маленького, но чуда!

 

До боли хочется верить,

Что сбудутся вдруг мечты,

Сквозь вьюгу звонок у двери –

И вот на пороге ты!

 

Трепетная, смущённая,

Снится или не снится?!

Снегом запорошённая,

Звёздочки на ресницах...

 

– Не ждал меня? Скажешь, дурочка?

А я вот явилась... Можно? –

Сказка моя! Снегурочка!

Чудо мое невозможное!

 

Нет больше зимней ночи!

Сердцу хмельно и ярко!

Весело чай клокочет,

В доме, как в пекле, жарко...

 

Довольно! Хватит! Не буду!

Полночь... гудят провода...

Гаснут огни повсюду.

Я знаю: сбывается чудо,

Да только вот не всегда...

 

Метелица как медведица,

Косматая голова.

А сердцу всё-таки верится

В несбыточные слова:

 

– Не ждал меня? Скажешь, дурочка? –

Полночь гудит тревожная...

Где ты, моя Снегурочка,

Сказка моя невозможная?..

1964

 

 

  

 

Робкую и нежную девушку, изображенную на этой картине, узнает даже ребёнок. «Снегурочка», написанная Виктором Михайловичем Васнецовым в 1899 году, по праву считается одной из его самых пронзительных и трогательных работ. История написания этой картины тесно переплетается с историей одноимённой пьесы Островского и знаменитой оперы Римского-Корсакова.

 

Васнецов Виктор Михайлович. Автопортрет. 1873.

 

Когда Васнецов работал над декорациями для «Снегурочки», его впервые посетила мысль о написании собственной картины по мотивам этой печальной сказки о любви и волшебстве. Прототипом Снегурочки Васнецова стала Сашенька – дочь Мамонтова. В 1899 он закончил работу над картиной, и мир увидел прекрасное дитя Мороза и Весны, остановившееся в раздумьях посреди зимнего леса.

 

Васнецов Виктор Михайлович. "Снегурочка". 1899.

 

Картина «Снегурочка» удивительна тем, что при сравнительно небольших размерах (всего 115 на 80 см) она содержит массу деталей, отсылающих к старинному русскому зодческому искусству. Платье ледяной девушки украшено традиционными узорами и расшито белоснежным мехом. Её образ – образ настоящей русской красавицы, девушки из сказки. Васнецов трудился над ней несколько лет: изучал фольклор, путешествовал по стране и вчитывался в полюбившуюся ему пьесу. Эпизод был выбран неслучайно, ведь он отлично передаёт настроение всей истории.

Реакция критиков на картину была практически единогласной: никто другой не смог бы так мастерски передать на одном полотне загадочность русской души, красоту женщины, атмосферу волшебства и тревоги. Художники-современники были восхищены работой Васнецова, его талантом соединить в одной картине земное и небесное.

Игорь Иммануилович Грабарь:

«Рисунки к «Снегурочке», находящиеся в Третьяковской галерее, в смысле проникновенности и чутья русского духа, не превзойдены до сих пор, несмотря на то, что целых пол-столетия отделяет их от наших дней...»

"Снегурочку" писали многие художники. В 1954 году Васнецова «перепел» Андриан Ермолаев.

 

Ермолаев Андриан Михайлович. "Снегурочка". 1954.

 

 

 

Как сообщает The Christian Science Monitor, американский журналист Хуан Портер II рассказал, что некоторые представители танцевального сообщества США в беседе с ним признались, что считают балет "Щелкунчик" расистским и унизительным.

 

 

Так, журналист отмечает, что негативное отношение вызывают, например, "аристократические истоки" семьи в центре сюжета, якобы это демонстрирует традиции белого превосходства. Также не угодили американцам традиционные костюмы и грим в спектакле.

Нужно сказать, что примитивные и туповатые американцы со своей пресловутой "толерантностью" порой доходят до откровенного маразма.

"Щелкунчик" один. Но каждый рисует волшебный мир сказки и рождества по своему.

Иллюстрации к сказке Гофмана "Щелкунчик и мышиный король" Владимира Егоровича Маковского:

 

 

 

 

 

 

 

Е.И. Демидовой

 

...Наутро сад уже тонул в снегу.

Откроем окна – надо выйти дыму.

Зима, зима. Без грусти не могу

Я видеть снег, сугробы, галок: зиму.

 

Какая власть, чудовищная власть

Дана над нами каждому предмету –

Термометру лишь стоит в ночь упасть,

Улечься ветру, позже встать рассвету...

 

Как беззащитен, в общем, человек,

И как себя он, не считая, тратит...

– На мой не хватит или хватит век, –

Гадает он. Хоть знает, что не хватит. 

Берн, 1935

 

 

Давай, душа, давай
Проникнем за ограду,
Там розовый трамвай
Бежит по снегопаду,

В кофейне за углом
Поджаривают зерна,
И лестницы излом
Пропах напитком черным.

Под шорох мандолин,
Играющих на елке,
Очистим мандарин
И снимем книгу с полки,

В таинственную речь
Вникая до рассвета,
Отбросим кофту с плеч
На озеро паркета

И, отлучив лицо
От чтенья на мгновенье,
Найдем в конце концов
Покой и просветленье.

 

 

Предположения из слов

Вам точный не дадут ответ.

Когда приходит к нам любовь,

Не знаешь ты, любим иль нет.

 

Неоднозначен этот мир.

Порою, жертвуя собой,

Душа трепещет в звуках лир,

Чтоб встать с колен совсем другой.

 

Она чиста перед собой,

Молва чернит её порыв.

И потому сердечный сбой…

И потому она болит…

 

 

Мало, кто знает, что в 1806–м году с семилетним Александром Сергеевичем Пушкиным случился презабавнейший анекдот.

Как–то в один из июньских дней, когда Москва задыхалась от тополиного пуха, няня юного Александра отправилась с ним на прогулку вдоль Москвы–реки. Тут необходимо отметить, что Арина Родионовна, несмотря на возраст, оставалась дамой достаточно бойкой и озорной. Прохаживаясь с воспитанником по берегу, она весело перекликалась с матросами, со стоящих на приколе барж и парусников.

— Эй, тётка, — кричали белозубые бородачи в робах. – Айда к нам на кораблю. Киселю дадим.

— Киселя ваша густая, да и я баба не простая, — задорно отвечала Арина Родионовна.

Так, шаг за шагом, дошли они до небольшого, некрашеного дебаркадера с пришвартованной к нему баржей. На судне, свесив к воде босые ноги, сидел усатый матрос и удил рыбу. Заметив няню с Александром, он неохотно отложил удилище и лениво поднялся. Пройдя вразвалку вдоль борта, усач перебросил на пристань мостик и, приглашающе, махнул рукой.

— Сашенька, ангел мой, — зашептала Арина Родионовна. – Погостим на кораблике немножко? Ты рыбку полови, а у меня тут дельце секретное есть.

Александр, утомлённый прогулкой и жарой, согласно кивнул и присел на горячие, пахнущие смолой канаты. Нянька, заискивающе заглядывая в глаза матросу, ухватила того под локоть и они скрылись в палатке из выцветшей парусины, установленной на корме…

 

 

Через полчаса, разрумянившаяся нянька выпорхнула из–за полога и в растерянности застыла. Вместо мальчика, у борта посапывал незнакомый моряк.

— Арапчонок–то? – позёвывая, объяснил мореход белой от ужаса Арине Родионовне. – Так разве ж я знал? Шуганул, чертяку с баржи, так он и был таков.

Только к вечеру, обезумевшая от горя нянька нашла Александра у костра, на котором изрядно выпившие матросы варили уху. Они успели обрядить мальчика в робу и ласково называли «Максимкой».

— Не дрейфь, арапская душа, — гудел огромный боцман. – Вот окрестим тебя и поплывём в Африку мамку искать.

Мальчик, держа в руках миску с ухой, радостно кивал…

— Сашенька, Христом Богом заклинаю, — Арина Родионовна стояла на коленях у кровати Александра, — ты уж меня, дуру старую, папеньке с маменькой не выдавай.

— Не дрейфь, — подмигнул маленький Александр Сергеевич. – Кто плавает далеко, тому и врать легко.

Запрокинул курчавую голову на подушки и через мгновение уже спал, счастливо улыбаясь.

 

 

Сергей Митрофанович Городецкий – русский поэт Серебряного века, наряду с Николаем Гумилёвым, основатель и теоретик акмеизма (по выражению В. Брюсова, его второй основоположник), художник, прозаик, переводчик, драматург, один из основателей «цеха поэтов».

Сергей Городецкий начинал поэтическую деятельность, как символист, затем воспринял принципы акмеизма. Акмеизм выступал за поэтизацию чувств, познание «идеального», точность значения слова.

 

Ты устала? Я ласкаю.

Воет вьюга? Я с тобой.

Гаснут искры, улетая,

Блекнет пепел золотой.

 

Хочешь сказку? Жил на свете

Белый ангел. Где? Забыл.

Помнят звезды. Знают дети.

Он всегда печален был.

 

Уж слезинка? Ну, не надо.

Много сказок для тебя:

Вышла козочка из сада...

Что? Обидел? Я – любя.

 

Воет вьюга. Потемнело.

Лето, лето... Светлый юг...

Ходит дрема и несмело

Замыкает сонный круг.

«Зимняя колыбельная», 1906 год

 

Сергей Городецкий с женой. Портрет работы И.Е. Репина. 1914.

 

«Певцом национальных восторгов» назвал И.Е. Репин Сергея Городецкого. Обширное и неровное его творчество отмечено постоянным интересом к народным истокам, живописным образам, идущим от старинных легенд и поверий, живостью и естественностью стиха.

 

Две чудесных работы мастера.

Первая – «Ёлка», местонахождение которой, опубликованной на страницах журнала «Искра» в среду, 25 декабря 1913 года, неизвестно.

Вторая – «Ночь под Рождество. Интерьер с ёлкой», можно сказать, авторская копия 1918 года создания, хранится в Национальном художественном музее Республики Беларусь.

 

Жуковский Станислав Юлианович.  «Ёлка», 1913

 

Жуковский Станислав Юлианович.  «Ночь под Рождество. Интерьер с ёлкой». 1918.

 

Скорее всего эти работы были созданы в имении Танеевых Рождественское, в котором Станислав Юлианович часто писал полюбившиеся мотивы усадебных интерьеров. «В живописи С.Жуковского, — отмечалось в газете «Новое время», — удивительно много свободного колоритного письма, много световых эффектов, разрешаемых легко, просто и сочно. Этому обаянию поддаются все, и ни одной почти своей картины С. Жуковский не получает с выставки обратно».

В 1907 году художник получил звание академика и организовал в Москве двухгодичную художественную школу, в которой преподавал вплоть до Октябрьской революции 1917 года. Среди его учеников были В. В. Маяковский, И. И. Нивинский и многие другие.

 

Мне старое снилось жилище,
где раннее детство прошло,
где сердце, как прежде, отыщет
приют, и любовь, и тепло.

 

Мне снилось, что святки, что елка,
что громко смеется сестра,
что искрятся нежно и колко
румяные окна с утра.

 

А вечером дарят подарки,
и сказками пахнет хвоя,
и звезд золотые огарки
над самою крышей стоят.

 

…Я знаю — убогим и ветхим
Становится старый наш дом;
Нагие унылые ветки
Стучат за поме́ркшим окном.

 

А в комнате с мебелью старой,
В обиде и тесноте,
Живёт одинокий, усталый,
Покинутый нами отец…

 

Зачем же, зачем же мне снится
Страна отгоревшей любви?
Мария, подруга, сестрица,
Окликни меня, позови…

 1939

 

 

Серый ослик твой ступает прямо,
Не страшны ему ни бездна, ни река...
Милая Рождественская дама,
Увези меня с собою в облака!

Я для ослика достану хлеба,
(Не увидят, не услышат, я легка!)
Я игрушек не возьму на небо...
Увези меня с собою в облака!

Из кладовки, чуть задремлет мама,
Я для ослика достану молока.
Милая Рождественская дама,
Увези меня с собою в облака!
«Рождественская дама», 1910

 

 

Никого не будет в доме,

Кроме сумерек. Один

Зимний день в сквозном проеме

Незадернутых гардин.

 

Только белых мокрых комьев

Быстрый промельк моховой,

Только крыши, снег, и, кроме

Крыш и снега, никого.

 

И опять зачертит иней,

И опять завертит мной

Прошлогоднее унынье

И дела зимы иной.

 

И опять кольнут доныне

Неотпущенной виной,

И окно по крестовине

Сдавит голод дровяной.

 

Но нежданно по портьере

Пробежит сомненья дрожь, -

Тишину шагами меря.

Ты, как будущность, войдешь.

 

Ты появишься из двери

В чем-то белом, без причуд,

В чем-то, впрямь из тех материй,

Из которых хлопья шьют.

 

1931

 

 

          

 

Погадай мне, цыганка, на медный грош,
растолкуй, отчего умру.
Отвечает цыганка, мол, ты умрешь,
не живут такие в миру.

 

Станет сын чужим и чужой жена,
отвернутся друзья-враги.
Что убьет тебя, молодой? Вина.
Но вину свою береги.

 

Перед кем вина? Перед тем, что жив.
И смеется, глядит в глаза.
И звучит с базара блатной мотив,
проясняются небеса.

 

2001

 

 

Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.

Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.

Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.

Я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.

И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?

А любил я Россию
всею кровью, хребтом -
ее реки в разливе
и когда подо льдом,

дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.

Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.

И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.

Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.

Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,

Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.

Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.

     1965

 

 

 

Есть поцелуи — как сны, свободные,
Блаженно-яркие, до исступления.
Есть поцелуи — как снег холодные.
Есть поцелуи — как оскорбление.

О, поцелуи — насильно данные!
О, поцелуи — во имя мщения!
Какие жгучие, какие странные,
С их вспышкой счастия и отвращения!

Беги же с трепетом от исступленности,
Нет меры снам моим, и нет названия.
Я силен — волею моей влюбленности,
Я силен дерзостью — негодования!

«Играющей в любовные игры», 1901

 

Константин Бальмонт -  поэт Серебряного века, переводчик, критик, один из лидеров
 символистского движения в русской литературе, «Паганини русского стиха».

Константину Бальмонту суждено было стать одним из зачинателей нового направления в литературе — символизма. У Бальмонта была своя позиция, связанная с более широким пониманием символизма, как поэзии, которая, помимо конкретного смысла, имеет содержание скрытое, выражаемое с помощью намеков, настроения, музыкального звучания. Его поэтический мир — это мир тончайших, мимолетных наблюдений, хрупких чувствований:

 

Когда луна сверкнет во мгле ночной

Своим серпом, блистательным и нежным,

Моя душа стремится в мир иной,

Пленяясь всем далеким, всем безбрежным.

 

К лесам, к горам, к вершинам белоснежным

Я мчусь в мечтах; как будто дух больной,

Я бодрствую над миром безмятежным,

И сладко плачу, и дышу — луной.

 

Впиваю это бледное сиянье,

Как эльф, качаюсь в сетке из лучей,

Я слушаю, как говорит молчанье.

 

Людей родных мне далеко страданье,

Чужда мне вся земля с борьбой своей,

Я — облачко, я — ветерка дыханье.

1894 г.

 

 

 

Это стихотворение очень точно передает внутреннее состояние поэта, у которого ночь и сон ассоциируются с полной луной. Ее появление на небосводе является своеобразным условным знаком, который оповещает о том, что начинается самый восхитительным и романтичных период суток. Поэт признается, что именно в это время его «душа стремится в мир иной, пленяясь всем далеким, всем безбрежным».

Начало ХХ века ознаменовалось весьма странной тенденцией в русской литературе, которую можно условно назвать позерством. Многие известные и начинающие поэты считали себя гениями, открыто заявляя об этом в своих произведениях. Не избежал этой участи и Константин Бальмонт, который в 1903 году опубликовал стихотворение «Я – изысканность русской медлительной речи».

Я – изысканность русской медлительной речи,
Предо мною другие поэты – предтечи,
Я впервые открыл в этой речи уклоны,
Перепевные, гневные, нежные звоны.

          Я – внезапный излом,
          Я – играющий гром,
          Я – прозрачный ручей,
          Я – для всех и ничей.

Переплеск многопенный, разорванно-слитный,
Самоцветные камни земли самобытной,
Переклички лесные зеленого мая –
Все пойму, все возьму, у других отнимая.

          Вечно юный, как сон,
          Сильный тем, что влюблен
          И в себя и в других,
          Я – изысканный стих.

1903

 

К этому моменту Бальмонт, считавший себя символистом, последовал примеру Игоря Северянина и Велимира Хлебникова, начав эксперименты со слогом и стилем. В итоге он убедил сам себя, что достиг определенных успехов на этом поприще, вычленив некий особый слог, отличающийся напевностью и мелодичностью. В подобном ключе было создано несколько стихотворений, и очень скоро Константин Бальмонт пришел к выводу, что открыл в мире литературы новую стезю. Именно по этой причине Бальмонт утверждает: «Предо мною другие поэты – предтечи». Он считает, что изобрел нечто такое, что ранее никому и в голову не приходило, хвастаясь тем, что подарил миру «перепевные, нежные, гневные звоны».

В 1912 году, Бальмонт совершил кругосветное путешествие, маршрут которого пролегал через самые экзотические уголки земного шара — Канарские острова, мыс Доброй Надежды, остров Тасмания, Южную Австралию, Новую Зеландию, Полинезию, Новую Гвинею, Индонезийские острова и Индию. Этому одиннадцатимесячному путешествию посвящен очерк «Острова счастливых».

За свою жизнь поэт посетил множество самых разных стран: Испания, Египет, Мексика, США, Япония, Англия… Постоянные странствия диктовались не только географическим любопытством и жаждой новых впечатлений. Путешествия были для Константина Бальмонта способом приобщиться к жизни другого народа, а главное — к его литературе. Результатом почти всех поездок неизменно становились новые переводы:

 

Так быстро стремится ладья моя в зеркале вод,

И взор мой так быстро следит за теченьем реки.

Прозрачная ночь, в облаках, обняла небосвод,

Прозрачная ночь и в воде, где дрожат огоньки.

 

Чуть тучка, блестя, пред Луной в высоте промелькнет,

Я вижу в реке, как той тучки скользит хризолит.

И кажется мне, что ладья моя в Небе плывет,

И кажется мне, что любовь моя в сердце глядит.

 

(Ду Фу, «В уровень с водой», перевод с китайского К. Бальмонта)
 

 

В мае 1913 года, после объявления амнистии в связи с трехсотлетием дома Романовых, Бальмонт возвращается в Россию и на некоторое время оказывается в центре внимания литературной общественности. К этому времени он не только известный поэт, но и автор трех книг, содержащих литературно-критические и эстетические статьи: «Горные вершины» (1904), «Белые зарницы» (1908), «Морское свечение» (1910).

Февральскую революцию 1917 г. Константин Дмитриевич принял приветственно, Октябрьскую – не принял совсем. Живя в нужде, Бальмонт не мог заставить себя пойти на компромисс с новой властью и «…печатать у тех, у кого руки в крови». К 1920 году Бальмонт переехал в Москву. Пересилив себя, он начал сотрудничать с большевиками: служил в Наркомпросе, работал над стихами и переводами, выступал с лекциями. Одновременно поэт, ссылаясь на болезнь дочери, пытался получить разрешение на выезд заграницу.

В 1920 г. поэт выхлопотал себе командировку во Францию и вместе с семьёй навсегда покинул Россию. В Париже они обосновались в маленькой меблированной квартирке.  Оторванный от родины он отчаянно тосковал по России. В эмигрантских кругах его не принимали, как сочувствующего большевикам, в советской прессе клеймили, как «лукавого обманщика».

1924 год для Бальмонта был памятен и тем, что в пражском издательстве «Пламя» вышли две его книги: сборник очерков «Где мой дом» и стихотворный сборник «Мое — Ей. Россия».

 

В мгновенной прорези зарниц,

В крыле перелетевшей птицы,

В чуть слышном шелесте страницы,

В немом лице, склоненном ниц.

 

      В глазке лазурном незабудки,

      В веселом всклике ямщика,

      Когда качель саней легка

      На свеже-белом первопутке, –

 

В мерцаньи восковой свечи,

Зажженной трепетной рукою,

В простых словах «Христос с тобою»,

Струящих кроткие лучи, –

 

      В глухой ночи, в зеленоватом

      Рассвете, истончившем мрак,

      И в петухах, понявших знак,

      Чтоб перепеться перекатом, –

 

В лесах, где папоротник, взвив

Свой веер, манит к тайне клада, –

Она одна, другой не надо,

Лишь ей, Жар-Птицей, дух мой жив.

 

      И все пройдя пути морские,

      И все земные царства дней,

      Я слова не найду нежней,

      Чем имя звучное, Россия.

1924

 

 

Рассыпанные по очерковой книге приметы, образы Родины отражаются в лирических стихах сборника «Мое — Ей» с подзаголовком «Россия», первоначально называвшегося «Видение родного». Эти книги дополняют одна другую и тесно связаны общим для них сквозным чувством одиночества, покинутости, ненужности.

«Мне душно от того воздуха, которым дышат изгнанники, — писал Бальмонт. — …Мне душно и от воздуха летнего Парижа, где я никому не нужен».

Последние годы жизни поэт провёл в приюте «Русский дом» в Нуази-ле-Гран, пребывая в «сумеречном состоянии», писать он уже не мог и лишь в редкие часы просветления перечитывал «Войну и мир». 23 декабря 1942 г. Константин Дмитриевич Бальмонт скончался от пневмонии. Проводить в последний путь того, кого ещё недавно боготворила вся Россия, пришли немногие: Е. Цветковская, несколько знакомых да дочь Мирра. Могила поэта находится в Нуази-ле-Гран, на местном католическом кладбище. На скромной надгробной плите из серого камня имеется надпись: «Constantin Balmont, poète russe» («Константин Бальмонт, русский поэт»).

 

 

Я и ты, нас только двое?

О, какой самообман.

С нами стены, бра, обои,

Ночь, шампанское, диван.

 

С нами тишина в квартире

И за окнами капель,

С нами всё, что в этом мире

Опустилось на постель.

 

Мы – лишь точки мирозданья,

Чья-то тонкая резьба,

Наш расцвет и угасанье

Называется — судьба.

 

Мы в лицо друг другу дышим,

Бьют часы в полночный час,

А над нами кто-то свыше

Всё давно решил за нас.

 

 

Меркнет зрение – сила моя,

Два незримых алмазных копья;

Глохнет слух, полный давнего грома

И дыхания отчего дома;

Жестких мышц ослабели узлы,

Как на пашне седые волы;

И не светятся больше ночами

Два крыла у меня за плечами.

 

Я свеча, я сгорел на пиру.

Соберите мой воск поутру,

И подскажет вам эта страница,

Как вам плакать и чем вам гордиться,

Как веселья последнюю треть

Раздарить и легко умереть,

И под сенью случайного крова

Загореться посмертно, как слово.

1977

 

 

Самое высокохудожественное и постмодернистское исполнение популярной песни Юрия Шевчука. Главное - припева дождаться. Там просто чад кутежа.

 

 

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

 

PS. Комментарий на ю-тьюбе убил напрочь:

Нуракишева Алия Саятовна (в крещении Александра) родилась в Москве в 1979 году. В 2000 году с отличием окончила Театральное художественно-техническое училище. В 2002 году поступила в Российскую академию живописи, ваяния и зодчества под руководством Ильи Глазунова.

Училась в мастерской портрета профессора Д.А. Слепушкина.

 

 

В 2008 году Александра защитила дипломную работу «Сестры Пюхтицкого монастыря на покосе». В 2007 году на всероссийской художественной выставке «От древней Руси к новой России» удостоена первой премии за «Портрет архимандрита Иоанна (Крестьянкина)».

Александра много работает в жанре реалистического портрета, пишет прекрасные пейзажи. Её работами оформлено подарочное издание стихов иеромонаха Романа (Матюшина). И эти стихи и акварели очень гармонично дополнят друг друга.

Очень душевные, тёплые и искренние работы...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Видать, до гробового вздоха

Душой на перепутье стыть.

Мне хорошо, когда мне плохо,

Кого винить?

 

О, переменчивость природы –

То этот дождь, то этот снег.

Что клеветать на непогоду?

Она – во мне.

 

Не сам ли сеял у дороги?

Что ж от кручины издыхать?

Чего глазеть на злак убогий?

Готовься жать.

 

О, непролазное беспутье,

О, двоедушное нутро!

А роковое перепутье –

Как мир старо.

2 января 1995, Скит Ветрово

 

                                               

 

Уважьте пальцы пирогом,

в солонку курицу макая,

но умоляю об одном –

не трожьте музыку руками!

 

Нашарьте огурец со дна

и стан справасидящей дамы,

даже под током провода –

но музыку нельзя руками.

 

Она с душою наравне.

Берите трешницы с рублями,

но даже вымытыми не

хватайте музыку руками.

 

И прогрессист, и супостат,

мы материалисты с вами,

но музыка – иной субстант,

где не губами, а устами...

 

Руками ешьте даже суп,

но с музыкой – беда такая!

Чтоб вам не оторвало рук,

не трожьте музыку руками.

«Правила поведения за столом», 1967

                                                    Из сборника «Не отрекусь!»

 

 

Я в нашей комнатке прохладной,

Проснувшись рано поутру,

Ступал на солнечные пятна

На голом крашеном полу.

 

Она спала, нагие груди

Укрыв распущенной косой,

А я, счастливый и босой,

Пирог в постель ей нёс на блюде,

 

Спешил на кухню ставить чайник...

Всё это вижу, как в кино.

Увы, мы встретились случайно.

Увы, расстались мы давно.

 

И жизнь, как прежде, непонятна,

И я, как нищий на балу,

Но эти солнечные пятна,

Но эти солнечные пятна

На голом крашеном полу!..

 

1987

 

 

Лирика Афанасия Фета подразделяется на два периода. Первый из них, относящийся к юности поэта, характеризуется легкостью и безмятежностью. Произведения этого времени практически лишены драматизма, хотя жизнь самого Фета складывается далеко не безоблачно. Однако после 1849 года направленность стихов поэта резко меняется, так как он переживает смерть девушки, в которую был безумно влюблен. Его произведения не утрачивают своей легкости, однако отныне они наполнены печалью и раскаяньем.

 

На заре ты ее не буди,

На заре она сладко так спит;

Утро дышит у ней на груди,

Ярко пышет на ямках ланит.

 

И подушка ее горяча,

И горяч утомительный сон,

И, чернеясь, бегут на плеча

Косы лентой с обеих сторон.

 

А вчера у окна ввечеру

Долго-долго сидела она

И следила по тучам игру,

Что, скользя, затевала луна.

 

И чем ярче играла луна,

И чем громче свистал соловей,

Все бледней становилась она,

Сердце билось больней и больней.

 

Оттого-то на юной груди,

На ланитах так утро горит.

Не буди ж ты ее, не буди...

На заре она сладко так спит!

 1842

 

 

Принято считать, что стихотворение «На заре ты ее не буди» также было посвящено Марии Лазич, с которой поэт расстался, не желая связывать себя узами брака без достаточного материального благополучия. Однако на самом деле это произведение появилось на свет в 1842 году, когда 22-летний поэт еще не был знаком с Марией Лазич. По воспоминаниям очевидцев, Фет написал его после того, как провел ночь в доме своих друзей, у которых от сердечной недостаточности умирала маленькая дочь. Именно этой хрупкой девочке автор и посвятил свое знаменитое стихотворение, которое впоследствии стало одним из наиболее известных русских романсов (музыка А. Варламова).

 

Ржевская Антонина Леонардрвна. Девочка у окна.

 

По воспоминаниям близких друзей Фета, героиня его стихотворения как раз и умерла во сне после бессонной ночи, проведенной у окна. В произведении стихотвороении прослеживается поэта отношение к смерти, которая неизбежна, поэтому, по мнению автора, относиться к ней нужно без преувеличенных страданий.

Позже, когда в пожаре погибла возлюбленная поэта Мария Лазич, он кардинально изменил свое отношение к философским вопросам жизни и смерти. Это был как раз тот случай, с которым поэт не хотел мириться и считал, что, будь он рядом со своей избранницей, то сумел бы предотвратить ее нелепую и трагическую гибель. Поэтому поздняя лирика Афанасия Фета уже не так безмятежна, как в юности, и даже романтические события он рассматривает сквозь призму личной трагедии, которая отложила отпечаток на всем последующем творчестве поэта.

 

 

В 1911 году эта картина под названием «Окончание ужина» имела большую популярность в Европе. На её основе даже выпустили открытку.

Что же было волнующим, интересным в этой банальной сценке? Что тут неприличного, если все одеты?

Тут изображены куртизанки и их покровители – по большей части старые и не особо красивые. Это не только финал ужина – это конец эпохи. Содержанки были всегда (и будут, наверное, ещё долго), но никогда их не баловали столь шикарно, как в Серебряном веке. И оно понятно – тогда поднялось много богачей, не знавших, как ещё можно красиво потратить миллионы.
 

Жюль-Александр Грюн (фр. Jules-Alexandre Grün) — академический французский художник, автор афиш, иллюстратор и дизайнер Серебряного века (Ар нуво, Белль Эпок и т.д.). «Окончание ужина». 1911 год.

 

 

Нашёл у Галины Иванкиной.

https://zina-korzina.livejournal.com

 

 

Все слова мои – невпопад,
И сбоит строка.
Ведь моя любовь - водопад,
А твоя - река.

 

Ты смеющийся даришь взгляд,
Ты почти близка.
Но моя любовь - водопад,
А твоя - река.

 

Я не спорю с тобой ничуть,
Подчинясь судьбе.
Будет к морю всегда твой путь,
Мой всегда - к тебе.

 

Это вовсе не "злобный рок",
Не пижонский риск –
У твоих разбиваться ног
Миллионом брызг!

 

Скроет ряска небытия
Наших лиц черты.
Но пока не иссякну я –
Не иссохнешь ты.

 

И неважно, какой расклад
Нам сулят века,
Ведь моя любовь - водопад,
А твоя - река.

 

 

Драматург Николай Эрдман рассказывал:

— Я, знаете, однажды решил менять квартиру. Неуютно стало жить на старой. Болею все. Да и просто надоело. Мы с женой стали говорить всем знакомым, что хотим поменяться. И вот звонит мне как-то известный балетмейстер и говорит, что у него то, что нужно мне, а ему нужно то, что у меня. А надо сказать, что балетмейстер этот женат на моей первой жене, с которой мы давно разошлись. Приезжайте, говорит, посмотрите. Я приехал. Ну правда, это то, что мне нужно, приятная квартира. А он говорит:

«Вы посмотрите книги. У нас с вами, наверное, много одинаковых. Может быть, не таскать их туда-обратно, это же страшная тяжесть».

Я поглядел, и правда — Диккенса тридцать томов, килограммов на пятьдесят. Золя тоже на пол-центнера и так далее.

«Да, говорю, это мудро. Вы мне свои оставьте, я вам — свои. Так на так».

А потом смотрю — и мебель такая же, польская, только чуть светлее моей. Что ж, думаю, зря возить. Пейзаж за окнами — тоже довольно промышленный, вроде моего. А потом, думаю, ведь и жена моя прежняя тоже тут… Может, мне просто перейти в эту квартиру, жизнь-то и наладится…

 

http://izbrannoe.com/

Владимир Николаевич Киреев. Зеркало. 2009.

 

Мир полон звуков,

звуки все — мы сами.

Лишь Бог тихонько

ходит между нами...

 

 

Эта фраза из «Евгения Онегина» – она начинает XXIX строфу восьмой главы романа – наверное, самая известная литературная поговорка, вошедшая в массовый лексикон спустя довольно короткое время после выхода романа.

Её часто используют, объясняя пылкие чувства людей в годах или с большой разницей в возрасте. Однако стоит прочитать строфу целиком, тогда становится понятно, что Александр Сергеевич имел в виду совсем не то:

Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям.

В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод.

Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.

 

То, что эти слова со временем обрели иное смысловое наполнение, которого не имел в виду автор – тема известная и даже избитая. Тут речь о том, почему так получилось.

Этот смысловой перекос начался с момента выхода на сцену самой популярной русской оперы на этот сюжет – «Евгения Онегина» Чайковского.

Именно Чайковский (он по большей части сам написал либретто к опере) вложил в фразу «Любви все возрасты покорны» новый оттенок смысла, который Пушкин вообще не имел в виду, и который закрепился за этой фразой намертво. Это классический случай того, как можно вырвать фразу их контекста и построить на ней новое умозаключение.

Чайковский так и делает.

Он выращивает из пушкинского безымянного «мужа Татьяны» благородного немолодого князя по фамилии Гремин. Он ему нужен для того, чтобы был контраст непутёвому Онегину, проморгавшему свою большую любовь.

 

 

Как раз этот князь Гремин в своей арии и рисует ему эту картину тихого и настоящего счастья любви с Татьяной, к жгучей досаде Онегина.

Вот первые строчки арии:

Любви все возрасты покорны,

Её порывы благотворны

И юноше в расцвете лет,

едва увидевшему свет,

И закалённому судьбой

бойцу с седою головой…

 

Дальше он поёт о том, как эта любовь дала ему «и молодость, и счастье».

Этот текст – смесь Пушкина с Чайковским-либреттистом с подменой главной мысли. Достаточно сравнить с пушкинским:

 

Любви все возрасты покорны;

Но юным, девственным сердцам

Ее порывы благотворны…

 

и далее о том, что эти порывы вовсе не так же благотворны людям зрелого возраста с применением таких сильных определений как «бесплодный», «печальный» и «мёртвый».

В итоге фраза «Любви все возрасты покорны» заключает в себе нашу толерантность к поздней любви и современный культ любви вообще, но тут надо помнить, кого мы цитируем на самом деле: де-юре – Пушкина, де-факто – Чайковского.

 

 

Кстати, Чайковского не устраивало и то, как Пушкин закончил свой роман. Решительное «Но я другому отдана и буду век ему верна!» шло в разрез с модными идеями свободы чувств и женской эмансипации, докатившимися до России к семидесятым годах XIX века. Так что в первом варианте опера заканчивалась совершенно актуальным хеппи-эндом – сценой объятий Онегина и Татьяны.

Потом, правда, Чайковский осознал свой перебор и вернулся к пушкинскому оригиналу. Самое удивительное, что в музыке при этом он не изменил ни ноты.                                                 

                                

 

Владимир Маковский родился в творческой семье и с детства мечтал быть художником. Он окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества и стал одним из основателей и членов правления Товарищества передвижных выставок. Маковский прославился благодаря своим жанровым сценкам, картинам на революционные сюжеты, портретам крестьян.

 

Маковский Владимир Егорович. Автопортрет. 1905.

 

Мастер жанровой живописи

Сюжеты из повседневной жизни были излюбленными в творчестве Владимира Маковского. Его кисти принадлежит множество небольших жанровых картин, чаще всего художник изображал двух персонажей. «К венцу. Прощание» — одна из таких работ. Эту картину Владимир Маковский написал в 1894 году.

 

Маковский Владимир Егорович. К венцу. 1894.

 

Художник говорил:

«Картина — не слово, она дает одну минуту, и в этой минуте должно быть всё, а нет — нет картины».

 

Внимание к деталям

Сюжетами для картин Владимира Маковского часто становились ситуации из жизни простых людей. Большое внимание художник уделял внутреннему миру своих персонажей, переживаниям и чувствам. Правдоподобности он добавил за счет тщательной проработки лиц героев, деталей интерьера.

На картине «К венцу» художник изобразил сцену прощания невесты с ее старым и больным отцом. В глазах девушки видны слезы — героиня картины идет под венец с нелюбимым человеком. Пожилого отца Маковский написал в поношенном сюртуке и среди скромной обстановки.

Для старика художнику позировал его друг, 60-летний художник-акварелист Федор Ясновский. Его же можно увидеть на картине «Две сестры». А невесту Маковский рисовал со своей дочери Елены, на момент написания картины ей был 21 год.

 

Маковский Владимир Егорович. Две сестры. 1893.

 

Маковский Владимир Егорович. Перед объяснением. 1900.

 

В коллекции купцов Шихобаловых

Картину «К венцу. Прощание» приобрели самарские купцы Шихобаловы. Павел Шихобалов и его жена Вера объехали почти весь мир, интересовались литературой и искусством. С начала 1900-х годов начали собирать собственную коллекцию картин. Они были знакомы со многими известными художниками — Ильей Репиным, Василием Суриковым и в том числе с Маковскими, Владимиром и Константином.

В частной коллекции Шихобаловых было три работы Владимира Маковского: «К венцу», «Две сестры» и «Перед объяснением (Свидание)». После революции картины передали в Самарский областной художественный музей.

 

«Семь раз умереть»: Маковский — социальный художник

Вместе с братьями и сестрами Владимир Маковский с детства учился рисовать и мечтал стать художником. Он окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества и стал одним из основателей и членов правления Товарищества передвижных выставок. Художники-передвижники часто использовали в своем творчестве тему неравного брака, обращали внимание зрителей на социальные проблемы. У Владимира Маковского было множество картин, посвященных крестьянам, нищим, беднякам. Художник часто гулял по улицам Москвы и делал наброски. Маковский вспоминал:

«Репин говорит, что нужно семь раз умереть, прежде чем написать картину. Это, конечно, так… А я семь раз умираю после того, как напишу картину… Ведь картина по России ездит, что Россия скажет, вот что главное: вот где суд!»

Источник.

https://www.culture.ru/

                                         

 

16 декабря 1915 года родился композитор Георгий Свиридов.

Сопряжение музыки и слова — великое таинство. Оно подобно сопряжению стихий: так огонь плывет по воде, и вода отражается в огне, так воздух дышит в теле земли и земля насыщает воздух. И для тех, кому удалось соединить музыку и слово, они стали судьбой, как для великого композитора Георгия Свиридова.

Музыка Свиридова — это одновременное противостояние и сотрудничество звука и времени. Времени, как эпохи и как категории. Фольклор, русская поэзия и церковные песнопения — вот три истока свиридовской музыки. Она восходит по временной синусоиде к Божественной бесконечности: от «Курских песен» до пушкинской «Метели», от есенинской «Песни под тальянку» до тихогласного «Святый Боже». Музыка и историческое время сплетаются на этом пути, ведут по непрерывной русской дороге, на которой встречаются тоска и преодоление, немощь и мощь, простота и тайна, битва и победа.

 

 

Незримы и невыразимы,
Лишённые телесных пут,
Рождественские серафимы
Теперь Свиридову поют.

О тесноте земной юдоли,
Где каждый звук его зачат,
В морозном небе, в чистом поле
Распевы горние звучат.

И хора сладкое согласье,
Мерцающее в звёздной мгле,
Так внятно говорит о счастье,
Ещё возможном на земле.

И как пророк в сухой пустыне,
С надеждой глядя в небеса,
Почти оглохшая Россия
Внимает эти голоса.

Молись и верь, Земля родная.
Проглянет солнце из-за туч…
А, может быть, и двери рая
Скрипичный отворяет ключ.

 «Памяти Георгия Свиридова»

 

 

 

    

 

Через муки, риск, усилья
Пробивался к свету кокон,
Чтобы шелковые крылья
Изумляли наше око.

 

Замерев в нектарной смеси,
Как циркачка на канате,
Сохраняют равновесье
Крылья бархатного платья.

 

Жизнь длиною в одни сутки
Несравнима с нашим веком,
Посидеть на незабудке
Невозможно человеку.

 

Так, порхая в одиночку,
Лепестки цветов целуя,
Она каждому цветочку
Передаст пыльцу живую.

 

Когда гусеница в кокон
Превратится не спеша,
Из-под нитяных волокон
Вырвется ее душа.

 

Жизнь былую озирая,
Улетит под небосвод.
Люди, мы не умираем,
В каждом бабочка живет.

 «Бабочка».

 

 

Я видел на коре лицо пророка.
Сверкнула молния, и началась гроза,
Сквозь дождь смотрели на меня глаза,
И тарахтела наверху сорока.

Вдруг занавес ветвей лицо его закрыл,
Горячим лбом я дерева коснулся,
И он шепнул мне: «Думаешь, ты жил?
Ты просто плохо спал и, наконец, проснулся»…

«Пророк»