Любовь и влюбленность – два эти чувства люди нередко путают, выдавая желаемое за действительное. Именно это случилось и с Анной Ахматовой, которая уже через несколько лет супружества поняла, что испытывает к Николаю Гумилеву теплые дружеские чувства, но никак не любовь. О своих внутренних переживаниях поэтесса не может и не хочет делиться даже с супругом, так как знает, что подобные откровения способны причинить ему сильную боль. Однако в стихах она все же затрагивает эту непростую тему семейных взаимоотношений, публикуя в 1911 году произведение «Есть в близости людей заветная черта…».

 

Н. В. Н.<едоброво>

 

Есть в близости людей заветная черта,
Ее не перейти влюбленности и страсти, –
Пусть в жуткой тишине сливаются уста,
И сердце рвется от любви на части.

 

И дружба здесь бессильна, и года
Высокого и огненного счастья,
Когда душа свободна и чужда
Медлительной истоме сладострастья.

 

Стремящиеся к ней безумны, а ее
Достигшие – поражены тоскою…
Теперь ты понял, отчего мое
Не бьется сердце под твоей рукою.

1915 г.

Говоря о некоем рубеже, к которому стремятся многие влюбленные пары, Ахматова имеет ввиду ту искреннюю и чистую любовь, когда жертвенность уступает место самолюбию, а жизнь без по-настоящему близкого человека попросту не представляется возможной. Эту черту, по утверждению поэтессы, «не перейти влюбленности и страсти», т. е. тем чувствам, которые являются лишь имитацией истинной любви.

Настоящая любовь гораздо выше дружбы и, как считает Ахматова, выше любых плотских утех. Ведь в данном случае речь идет не о физиологии, а о душе, которая «свободна и чужда медлительной истоме сладострастья». Вместе с тем, преодоление заветной черты нередко приносит разочарование, так как очень редко подобное чувство является взаимным. Точнее, в паре кто-то один любит искренне и по-настоящему, а другому лишь кажется, что они испытывает то же самое.

                                 

 

«Тишина!» — шепнула белая поляна.
«Тишина!» — вздохнула, вся под снегом, ель.
За стволами зыбь молочного тумана
Окаймила пухлую постель.

Переплет теней вдоль снежного кургана...
Хлопья медленно заводят карусель,
За опушкой тихая метель,
В небе — мутная, безбрежная нирвана...

«Тишина!» — качаясь, шепчет ель.
«Тишина!» — вздыхает белая поляна.

 1921

 

 

Кружась легко и неумело,
Снежинка села на стекло.
Шёл ночью снег густой и белый —
От снега в комнате светло.

Чуть порошит пушок летучий,
И солнце зимнее встаёт.
Как каждый день – полней и лучше,
Полней и лучше Новый год…

 

«Утро», 1935

 

 

Искрящаяся пейзажная зарисовка «Опрятней модного паркета…» Александра Сергеевича Пушкина – фрагмент четвертой главы его романа «Евгений Онегин».

Пушкинские сравнения, которыми он изображает природу, настолько выразительны и художественны, что при чтении его стихов, перед глазами возникает яркая картина русской зимы.

 

Опрятней модного паркета
Блистает речка, льдом одета.
Мальчишек радостный народ
Коньками звучно режет лед;
На красных лапках гусь тяжелый,
Задумав плыть по лону вод,
Ступает бережно на лед,
Скользит и падает; веселый
Мелькает, вьется первый снег,
Звездами падая на брег.

«Евгений Онегин», гл. IV, XLII строфа.

 

Белов Юрий Владимирович. Пушкин. Элегия. 1998 г.

 

Отрывок создан не позднее января 1826 года. Опальный поэт в этот момент находится в Михайловском. Стихотворение предваряют такие хитросплетения сюжета: открывшаяся в своих чувствах Татьяна, не встречает взаимности в Онегине. Их пути на какое-то время расходятся, Евгений ведет почти затворническую деревенскую жизнь, а в доме Татьяны разыгрывается новая любовная история, на этот раз вполне счастливая. Ее сестра Ольга и Ленский влюблены друг в друга, дело близится к свадьбе. Здесь-то и нашлось место для лирического авторского отступления, воспевающего зимние забавы.

 

 

Б. Ахмадулиной

 

Нас много. Нас может быть четверо.

Несемся в машине, как черти.

Оранжеволоса шоферша.

И куртка по локоть – для форса.

 

Ах, Белка, лихач катастрофный,

нездешняя, ангел на вид,

хорош твой фарфоровый профиль,

как белая лампа горит!

 

В аду в сковородки долдонят

и вышлют к воротам патруль,

когда на предельном спидометре

ты куришь, отбросивши руль.

 

Люблю, когда выжав педаль,

хрустально, как тексты в хорале,

ты скажешь: «Какая печаль!

права у меня отобрали...

 

Понимаешь, пришили превышение     

        скорости в возбужденном состоянии..            

                                  А шла я вроде нормально...»

 

Не порть себе, Белочка, печень.

Сержант нас, конечно, мудрей,

но нет твоей скорости певчей

в коробке его скоростей.

 

Обязанности поэта

не знать километроминут,

брать звуки со скоростью света,

как ангелы в небе поют.

 

За эти года световые

пускай мы исчезнем, лучась,

пусть некому приз получать.

Мы выжали скорость впервые.

 

Жми, Белка, божественный кореш!

И пусть не собрать нам костей.

Да здравствует певчая скорость,

убийственнейшая из скоростей!

 

Что нам впереди предначертано?

Нас мало. Нас может быть четверо.

Мы мчимся –

                      а ты божество!

И все-таки нас большинство.

 1964

 

 

Среди кутил прожженных
И ветреных девиц
Не встретишь напряженных
Достойной мыслью лиц.

 

И это очень плохо,
Что встретить здесь нельзя
Задумчивого Блока.
     Задумчиво скользя —

Своим печальным взлядом
По нам с тобою, брат.
Он видит с нами рядом
Невидимый нам ад...

 

 

 

А я – я из времени семидесятых.
Наивных, развенчанных, в вечность не взятых.

С цитатами съездов, с «Берёзкой» и с БАМом,
Со складами по опозоренным храмам,

С борьбою за мир, со столовским компотом,
С Генсеком, кочующим по анекдотам,

Со Штирлицем, с очередями за пивом,
С народом, сплочённо-немым и счастливым.

А я – я из времени семидесятых.
С Эйнштейнами на инженерских зарплатах,

С «Ироньей судьбы», с «Белым Бимом», с Таганкой,
С Арбатом, не ставшим туристской приманкой,

С Тверской, не пестрящей валютной натурой,
С великой несдавшейся литературой.

Да, я из того, из «совкового» теста.
И нет мне в сегодняшнем времени места.

И пусть не тупей, не слабей, чем другие,
Оно не простит мне моей ностальгии,

Оно не простит моего ретроградства,
Соплей романтических нищего братства.

Оно не простит. И не надо прощенья.
Мне в столб соляной на грозит превращенье.

Пока ярок свет над помостом фанерным,
Пока мне «Надежду» поёт Анна Герман.

 

2005

 

 

В романе «Евгений Онегин» Александра Сергеевича Пушкина много непонятных современному читателю слов. Среди них и устаревшая лексика, и историзмы — исчезнувшие предметы, понятия и явления.

Как изменилось значение термина «инвалид»?

Ездил ли Евгений Онегин на похоронной повозке?

Зачем Татьяна Ларина держала розовую облатку «на воспаленном языке»?

 

Шлафор

 

 

Но скоро все перевелось:
Корсет, альбом, княжну Алину,
Стишков чувствительных тетрадь
Она забыла: стала звать
Акулькой прежнюю Селину
И обновила наконец
На вате шлафор и чепец.

 

Шлафроком или, как у Пушкина, шлафором называли просторную мужскую и женскую домашнюю одежду. Внешне она напоминала халат без пуговиц с широкими карманами и поясом. Шили шлафроки из шелка, атласа или кашемира. Часто их украшали вышивкой, кружевами.

Шлафроки были очень популярны в XVIII–XIX веках. В это время из Франции в Россию пришла мода на «парадное неглиже». В домашней одежде стали принимать гостей. А художник Владимир Боровиковский даже написал портрет императрицы Екатерины II, на котором она прогуливалась в шлафроке в Царскосельском парке.

В «Евгении Онегине» Пушкин упомянул шлафрок, когда описывал мать Татьяны. В молодости она была поклонницей «чувствительных стишков» и писала «кровью в альбомы нежных дев», а в деревне стала помещицей, которая «солила на зиму грибы» и «служанок била осердясь».

 

Инвалид

 

 

В любви считаясь инвалидом,
Онегин слушал с важным видом,
Как, сердца исповедь любя,
Поэт высказывал себя;
Свою доверчивую совесть
Он простодушно обнажал.
Евгений без труда узнал
Его любви младую повесть,
Обильный чувствами рассказ,
Давно не новыми для нас.

 

В дореволюционной России «инвалидами» называли уволенных в отставку нижних чинов. То есть это было синонимом современного термина «ветеран». Пушкин назвал Евгения Онегина «в любви инвалидом» иронично. Так он подчеркнул опыт героя в любовных делах, его многочисленные романы.

 

Брегет

 

 

    Еще бокалов жажда просит
    Залить горячий жир котлет,
    Но звон брегета им доносит,
    Что новый начался балет.

 

Абраам-Луи Бреге — часовой мастер, который открыл в 1775 году в Париже свой первый магазин. Его работы стоили очень дорого, но отличались высоким качеством и точностью. Часы Бреге стали так популярны среди французской элиты, что их даже начали подделывать. Оригинал отличали по сложной гравировке — гильоше, которую было тяжело имитировать.

В начале XIX века Бреге открыл свои магазины сразу в нескольких европейских странах. В 1808 году представительство фирмы появилось и в России. А вскоре слово «брегет» в русском языке стало нарицательным. Так называли любые карманные часы с боем.

У Пушкина в «Евгении Онегине» слово брегет встречается несколько раз. Часы у главного героя романа Евгения Онегина точно были. Но он вполне мог пользоваться не изделием фирмы Breguet, а работой одной из других популярных мастерских — Эдуарда Бове, Жан-Жака Бланпа или Абрахама-Луи Перреле.

Облатка

 

 

    Татьяна то вздохнет, то охнет;
    Письмо дрожит в ее руке;
    Облатка розовая сохнет
    На воспаленном языке.

 

Облатка — небольшой бумажный кружок, квадрат или прямоугольник с клеем, с помощью которого запечатывали конверты или склеивали бумагу. Пользовались ими и для частной переписки, и в служебных целях. Свои фирменные облатки были у многих государственных органов — суда, почты, разных министерств. В XIX веке их даже начали коллекционировать. К примеру, их собирал английский натуралист и путешественник Чарльз Дарвин.

В России облатки появились еще в 1690-е годы, но популярны стали со второй половины XVIII века. Тогда же ими начали пользовали в частной переписке. Татьяна Ларина у Пушкина, как и многие девушки тех лет, заклеила конверт облаткой розового цвета.

Дроги

 

    Сначала все к нему езжали;
    Но так как с заднего крыльца
    Обыкновенно подавали
    Ему донского жеребца,
    Лишь только вдоль большой дороги
    Заслышат их домашни дроги, —
    Поступком оскорбясь таким,
    Все дружбу прекратили с ним.

Дроги — это длинная четырехколесная повозка без кузова. Часто такое средство передвижения было самодельным. На дрогах в начале XIX века помещики ездили по деревне и на охоту.

Позднее в русском языке закрепилось дополнительное значение слова «дроги». Так стали называть погребальные повозки, экипажи для перевозки умерших. Именно с таким смыслом это слово употребила Марина Цветаева в стихотворении «Всюду бегут дороги»:

Всех по одной дороге

Поволокут дроги —

В ранний ли, поздний час.

Евгений Онегин пользовался обычными домашними дрогами, а не погребальной повозкой. А экипаж герою подавали «с заднего крыльца», потому что он не хотел видеться с соседями.

 

Источник.

https://www.culture.ru

 

...Не тянитесь к прошлому, не стоит –

Всё иным покажется сейчас...

Пусть хотя бы самое святое

Неизменным остается в нас.

Юлия Друнина

 

Юлия Друнина… Трудно поверить, что нет уже на земле этой удивительной, светлой женщины. Непостижим и трагичен ее уход... Но остались стихи, пронизанные нежностью, теплом, болью, достоинством и любовью, которая воистину сильнее смерти.

 

Покрывается сердце инеем —
Очень холодно в судный час…
А у вас глаза, как у инока, —
Я таких не встречала глаз.

 

Ухожу, нету сил.
Лишь издали
(Все ж крещеная!)
Помолюсь
За таких вот, как вы, —
За избранных
Удержать над обрывом Русь.

 

Но боюсь, что и вы бессильны.
Потому выбираю смерть.
Как летит под откос Россия,
Не могу, не хочу смотреть!

 

«Судный час»

 

 

Юлия Друнина трагически ушла из жизни в 67 лет, покончив с собой 20 ноября 1991 года. Она готовилась к смерти неспешно и тщательно. Собрала сборник стихов, теперь он называется посмертным. Последним положила в книгу стихотворение «Судный час».

 

…Моя душа, обвив мечту свою,

Не отдаёт её небытию…

Эллис

 

Марина Цветаева никогда не считала себя роковой женщиной, однако к выбору спутника жизни относилась с огромной серьезностью. До того, как познакомиться с Сергеем Эфроном, она успела отказать в предложении о замужестве нескольким молодым людям. Среди них оказался поэт и переводчик Лев Кобылинский, которого в литературных кругах ласково именовали Эллис.

 

 

История умалчивает о том, как развивались его отношения с Мариной Цветаевой. Известно лишь, что он был хорошо знаком с Гумилевым и входил в число довольно близких друзей Максимилиана Волошина, с которым общалась и Марина Цветаева. Трудно сказать, когда между этой парой произошло финальное объяснение – предположительно, это случилось в 1910-1911 годах. Однако после этого поворотного момента в отношениях было написано стихотворение «Ошибка», которое Марина Цветаева посвятила Эллису.

 

Когда снежинку, что легко летает,

Как звёздочка упавшая скользя,

Берёшь рукой – она слезинкой тает,

И возвратить воздушность ей нельзя.

 

Когда пленясь прозрачностью медузы,

Её коснёмся мы капризом рук,

Она, как пленник, заключённый в узы,

Вдруг побледнеет и погибнет вдруг.

 

Когда хотим мы в мотыльках-скитальцах

Видать не грёзу, а земную быль –

Где их наряд? От них на наших пальцах

Одна зарёй раскрашенная пыль!

 

Оставь полёт снежинкам с мотыльками

И не губи медузу на песках!

Нельзя мечту свою хватать руками,

Нельзя мечту свою держать в руках!

 

Нельзя тому, что было грустью зыбкой,

Сказать: «Будь страсть! Горя безумствуй, рдей!»

Твоя любовь была такой ошибкой, –

Но без любви мы гибнем. Чародей!

 

 «Ошибка», 1910-1911

Сборник – «Вечерний альбом», раздел – «Любовь».

 

 

Цветаева сравнивает себя со снежинкой, которая, если возьмешь ее в руки, «слезинкой тает, и возвратить воздушность ей нельзя», с изящным мотыльком и скользкой морской медузой – эти сравнения поэтесса приводит лишь с целью свести к минимуму последствия неприятного и очень сложного для себя объяснения с Эллисом. Убеждая его в том, что подобные отношения являются ошибкой, Цветаева одновременно пытается разобраться и в собственных чувствах. Для этого человека она хочет остаться недосягаемой музой, так как только в этом случае чувствует себя по-настоящему счастливой. Ведь вместе с замужеством уходит то ощущение волшебства от взаимоотношений на расстоянии, когда мужчина сходит с ума лишь только от одного взгляда на предмет своего обожания.

 

Снежинки, точно миражи,

В лучах повисли...

Ты как спасаешься, скажи,

От мрачных мыслей?

 

И получилось ли хоть раз,

Скажи мне честно,

Поверить в то, что всё у нас

Идёт чудесно?

 

И если да, то научи

Своим приёмам,

Чтоб мир, где света в полсвечи,

Казался домом.

 

Надеюсь, ты не подведёшь.

Мне надо срочно

Поверить в то, что мир хорош,

И всё здесь прочно.

 

 

 

Веничке Ерофееву

 

Кто знает — вечность или миг
мне предстоит бродить по свету.
За этот миг иль вечность эту
равно благодарю я мир.

Что б ни случилось, не кляну,
а лишь благословляю легкость:
твоей печали мимолетность,
моей кончины тишину...

1960

 

 

Часики бьют так задумчиво,

медленно, не торопясь.

И в ожидании лучшего

жилка на лбу напряглась.

 

Хоть понимаю, естественно,

счастья желая себе:

сложится все соответственно

вере, слезам и судьбе.

 

1979

 

 

 

Имя Александра Блока – одно из самых магических и в то же время самых по-человечески притягательных имен в русской поэзии. Еще при жизни поэта оно стало легендой. Трудно назвать в ХХ столетии другого поэта, который бы так смело сумел заглянуть в человеческую душу и в котором служение духу в такой мере сочеталось бы с врожденным чувством социальной справедливости.

Первый момент поэтического самосознания Блока, его начало, как большого русского поэта, мы ведем от «Стихов о Прекрасной Даме». Перед революцией у Блока вышел первый сборник стихов. Он с успехом заканчивал университет, впервые поселился с женой отдельно от матери. В это время им написана знаменитая «Незнакомка».

 

Глазунов Илья Сергеевич. Незнакомка. Иллюстрация к стихотворению А. Блока

 

Стихотворение родилось из скитаний по петербургским пригородам. Молодой литератор Евгений Иванов 9 мая 1906 года записал в своем дневнике рассказ о поездке с Блоком за город. Блок повез его в Озерки – дачный поселок возле станции Финляндской железной дороги. Взявшись быть гидом в этой литературной прогулке по пыльным улочкам дачного поселка, Блок и своему приятелю, и себе доказывал реальность собственных вымыслов. Разумеется, особую, чисто духовную – но все-таки несомненную достоверность описанного им фантастического события.

 

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

 

Вдали над пылью переулочной,

Над скукой загородных дач,

Чуть золотится крендель булочной,

И раздается детский плач.

 

И каждый вечер, за шлагбаумами,

Заламывая котелки,

Среди канав гуляют с дамами

Испытанные остряки.

 

Над озером скрипят уключины

И раздается женский визг,

А в небе, ко всему приученный,

Бесмысленно кривится диск.

 

И каждый вечер друг единственный

В моем стакане отражен

И влагой терпкой и таинственной

Как я, смирен и оглушен.

 

А рядом у соседних столиков

Лакеи сонные торчат,

И пьяницы с глазами кроликов

«In vino veritas!» кричат.*

 

И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

 

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

 

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

 

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

 

Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино.

 

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

 

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине!

«Незнакомка», 24 апреля 1906, Озерки

__________

* In vino veritas! - Истина в вине

 

 

Вся первая строфа этого стихотворения – фактически развернутая метафора, хотя многие исследователи утверждают, что можно с предельной точностью установить, где происходили события, описываемые в стихотворении. Сама картина не нуждается в подобной конкретизации:

По вечерам над ресторанами 
Горячий воздух дик и глух, 
И правит окриками пьяными 
Весенний и тлетворный дух.

Место действия у Блока не просто ресторан, но – ресторан, как будто вся грязь и пошлость большого города сконцентрирована на одном месте. «Горячий воздух дик и глух» – это не только о воздухе, может быть, и не только о нем, потому что логически с ним связан только первый эпитет. Здесь говорится об атмосфере города, о выжигающей пустоте и безысходности жизни, дикой и глухой толпе, о человеческой душе, глухой к красоте, истине, к самой жизни. 
Последующие три строфы еще более усиливают этот мотив, подчеркивая дисгармонию мира:

Над озером скрипят уключины, 
И раздается женский визг, 
А небе, ко всему приученный, 
Бессмысленно кривится диск. 
 

В классической поэзии «вечер» – самое поэтическое время суток, пора умиротворения, «месяц» – один из самых поэтических образов. Так постепенно развертывается в стихотворении картина бессмысленного существования, лишенного красоты и гармонии. 
Эти картины подготавливают появление чуда: слишком велик контраст между прошлым и появлением Прекрасной Незнакомки. Само видение возникает как бы из вечерних сумерек, из пошлого крика пьяниц, скрипа уключин, визга женщин, возникает как отрицание дисгармоничного мира. 
Незнакомка среди ресторанных столиков, среди пьяниц. На то, что это может быть просто сон, указывает только одна неожиданная деталь – «дыша духами и туманами», – немного поясняет слова автора. «Всегда и всюду больше и глубже всего лежит мирный туман». Этот образ тумана еще более усиливает таинственность появления Незнакомки. Последующие три строфы заполнены сложной символикой, которая не поддается прямой расшифровке, да в ней и не нуждается. Здесь все хрупко, основано на таинственности, душа освобождается от пошлого давления повседневности, улетает в иные миры, открывая в своей глубине неведомые миру сокровища. Важно то, что душа человеческая на миг соприкоснулась с миром прекрасного. В таком контексте уже не режут слух слова: 

И очи синие бездонные 
Цветут на дальнем берегу. 

Это реальные женские глаза, полные тайны и очарованья, это и символ вечной красоты мира, весеннего и цветущего, который еще существует, несмотря на вселенскую власть душного города, существует пусть только в мечте. В этом сложном переплетении смыслов и дан весь этот образ. Еще он нужен поэту для того, чтобы снова столкнуть в сознании читателя два мира: «пьяницы с глазами кроликов» – «очи синие бездонные». Из этого столкновения, может быть, и рождается мечта о Прекрасной Незнакомке, этим же столкновением она и гасится. 
Завершается стихотворение строфой, где есть два восклицательных предложения, смысл которых контрастно противопоставлен друг другу:

В моей душе лежит сокровище, 
И ключ поручен только мне! 
Ты право, пьяное чудовище! 
Я знаю: истина и вине. 

Но если внимательно присмотреться к этой строфе, в ней должно быть еще одно восклицание. Незнакомка придет, очарует на миг – и исчезнет, растает как туман, из которого она возникла, а может быть, и соткала. Прекрасная мечта осветит на миг все уголки человеческие души, приоткроет ее сокровенные тайны и скрытые богатства, снова вернет к пошлой действительности. Побуждение от этого становится ещё более трагичным.

 

 

Блестят росинки.

Но есть у них привкус печали.

Не позабудьте!

 

 

***

 

В осенних сумерках

Долго-долго тянутся досуги

Скоротечной жизни.

 

 

***

 

В саду опавшая листва –

Картине этой будет

Сотни лет!

 

 

***

 

В странствии этом

Никто не повстречался мне...

Сумерки осени.

 

 

***

 

Чтоб холодный вихрь

Ароматом напоить, опять раскрылись

Поздней осенью цветы.

 

 

***

 

Ясная луна.

У пруда всю ночь напролет

брожу, любуясь...

 

 

***

 

Вода так холодна!

Уснуть не может чайка,

Качаясь на волне.

 

 

***

 

Вот выплыла луна.

И каждый мелкий кустик

На праздник приглашён.

 

 

***

 

Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Всплеск в тишине.

 

 

***

 

Ветер разносит клочьями

Лёгкий туман.

Утро на взморье.

 

 

***

 

«Осень уже пришла»,

Шепнул мне на ухо ветер,

Подкравшись к моей подушке.

 

 

***

 

Посадили деревья в саду.

Тихо-тихо, чтоб их ободрить,

Шепчет осенний дождь.

 

 

***

 

И осенью хочется жить

этой бабочке: пьёт торопливо

с хризантемы росу.

 

 

Мацуо Басё

 

 

Пока мы живы, можно всё исправить,
Всё осознать, раскаяться, простить.
Врагам не мстить, любимым не лукавить,
Друзей, что оттолкнули, возвратить.

 

Пока мы живы, можно оглянуться,
Увидеть путь, с которого сошли.
От страшных снов очнувшись, оттолкнуться
От пропасти, к которой подошли.

 

Пока мы живы... Многие ль сумели
Остановить любимых, что ушли?
Мы их простить при жизни не успели,
И попросить прощенья не смогли...

 

Когда они уходят в тишину,
Туда, откуда точно нет возврата,
Порой хватает нескольких минут
Понять — о, Боже, как мы виноваты!

 

И фото — чёрно-белое кино.
Усталые глаза — знакомым взглядом.
Они уже простили нас давно
За то, что слишком редко были рядом,

 

За не звонки, не встречи, не тепло.
Не лица перед нами, просто тени...
А сколько было сказано «не то»,
И не о том, и фразами не теми.

 

Тугая боль, — вины последний штрих, —
Скребёт, изводит холодом по коже.
За всё, что мы не сделали для них,
Они прощают. Мы себя — не можем...

 

 

 

Александр Сергеич, я о вас скучаю.
С вами посидеть бы, с вами б выпить чаю.
Вы бы говорили, я б, развесив уши,
Слушал бы да слушал.

 

Вы мне все роднее, вы мне все дороже.
Александр Сергеич, вам пришлось ведь тоже
Захлебнуться горем, злиться, презирать,
Вам пришлось ведь тоже трудно умирать.

 

1958

 

 

И хотите Вы или нет, я Вас уже взяла туда. Внутрь, куда беру все любимое, не успев рассмотреть...

Марина Цветаева

 

Журавли потянули к югу.
В дальний путь я ухожу.
Где я встречу ее, подругу,
Роковую госпожу?

В шумном шелке ли, в звонких латах?
В кэбе, в блеске ль колесниц?
Под разлетом бровей крылатых
Где ты, ночь ее ресниц?

 

Иль полунощные бульвары
Топчет злой ее каблук?
Или спрятался локон ярый
Под монашеский клобук?

Я ищу, подходя к театру,
И в тиши церковных стен —
Не Изольду, не Клеопатру,
Не Манон и не Кармен!

1915 год

 

 

 

Вы счастливы? – Не скажете! Едва ли!
И лучше – пусть!
Вы слишком многих, мнится, целовали,
Отсюда грусть.

Всех героинь шекспировских трагедий
Я вижу в Вас.
Вас, юная трагическая леди,
Никто не спас!

Вы так устали повторять любовный
Речитатив!
Чугунный обод на руке бескровной –
Красноречив!

Я Вас люблю. – Как грозовая туча
Над Вами – грех –
За то, что Вы язвительны и жгучи
И лучше всех,

За то, что мы, что наши жизни – разны
Во тьме дорог,
За Ваши вдохновенные соблазны
И тёмный рок,

За то, что Вам, мой демон крутолобый,
Скажу прости,
За то, что Вас – хоть разорвись над гробом!
Уж не спасти!

За эту дрожь, за то, что – неужели
Мне снится сон? –
За эту ироническую прелесть,
Что Вы – не он.
16 октября 1914

 

Валерий Машенкин. Зелёная лампа.

 

Осенний холодок. Пирог с грибами.
Калитки шорох и простывший чай.
И снова побелевшими губами
короткое, как вздох: «Прощай, прощай».

 

«Прощай, прощай…» Да я и так прощаю
всё, что простить возможно, обещаю
и то простить, чего нельзя простить.
Великодушным мне нельзя не быть.

 

Прощаю всех, что не были убиты
тогда, перед лицом грехов своих.
«Прощай, прощай…» Прощаю все обиды,
обеды у обидчиков моих.

 

«Прощай…» Прощаю, чтоб не вышло боком
Сосуд добра до дна не исчерпать.
Я чувствую себя последним богом,
единственным, умеющим прощать.

 

«Прощай, прощай…» Старания упрямы
(пусть мне лишь не простится одному),
но горести моей прекрасной мамы
прощаю я неведомо кому.

 

«Прощай, прощай…» Прощаю, не смущаю
угрозами, надёжно их таю.
С улыбкою, размашисто прощаю,
как пироги, прощенья раздаю.

 

Прощаю побелевшими губами,
покуда не повторится опять
осенний горький чай, пирог с грибами
и поздний час — прощаться и прощать.

 

Булат Окуджава, «Прощание с осенью», 1964

 

 

Полдень. Неба бирюза
Вязнет в речке полноводной.
Голубая стрекоза
Ловит тень в воде холодной.

Как неспешен этот день!
Льется каплями в ладони.
Мир ленив, и даже тень
В глубине реки не тонет.

Только легкое крыло
Чуть дрожит над водной гладью.
Остраненно и светло
Дремлет день меж сном и явью.

На Земле и в небесах
Тонко всё, неоднозначно...
Голубая стрекоза
Ловит тень в воде прозрачной.

 

Надежда Капошко

 

              

 

Брак Николая Гумилева и Анны Ахматовой был неудачным и непродолжительным. Они прожили вместе 8 лет, в течение которых чувства этих двух людей друг к другу диаметрально менялись. Если в начале семейной жизни Гумилев был безумно влюблен в свою супругу, которая не отвечала ему взаимностью, то со временем его чувства остыли. Ахматова же, наоборот, поняла, что испытывает к мужу нечто гораздо большее, чем обычное дружеское расположение.

Тем не менее, двое этих людей оказались настолько разными и так редко шли на уступки, что весной 1918 года их союз распался. Этому печальному событию Николай Гумилев посвятил стихотворение «Когда, изнемогши от муки…». Оно было написано зимой, когда после разрыва отношений с Ахматовой прошло более 6 месяцев. Только тогда Гумилев смог осмыслить то, что случилось, и признаться себе самому, что Анна Ахматова по-прежнему играет в его жизни огромную роль.

 

Когда, изнемогши от муки,
Я больше ее не люблю,
Какие-то бледные руки
Ложатся на душу мою.

И чьи-то печальные очи
Зовут меня тихо назад,
Во мраке остынувшей ночи
Нездешней любовью горят.

И снова, рыдая от муки,
Проклявши свое бытие,
Целую я бледные руки
И тихие очи ее.

 1918

 

 

Брак Гумилева и Ахматовой был расторгнут по взаимному согласию. Так или иначе, но в своих грезах поэт целует руки той, которую когда-то боготворил, «рыдая от муки» и «проклявши свое бытие». Он не смог стать по-настоящему счастливым рядом с этой женщиной, но и забыть ее поэт не в состоянии, хотя и понимает – это было бы самым лучшим вариантом развития событий для них обоих. Удивительно, но и Анна Ахматова в этот период сожалеет о разрыве в Гумилевым, но понимает, что прожить жизнь заново никому не дано.

«Поэты и судьба», М. Кудреватый, 1990

 

Натянулась тетива,
Ржавый ветер дует с оста.
Едет Блок на острова,
Где всё призрачно и остро.

Сумасшедшие слова,
Торопливые объятья,
Аромат волос и платья,
Глаз запавших синева.

Грозно плещется Нева,
Черный снег в ложбинах тает.
Едет Блок на острова,
Воздух режущий глотает!

От вина, и от вины
За круги земного ада,
От беременной жены,
Что чужое носит чадо...

Наважденья пелена,
Хриплый хохоток Амура...
Азиатская страна
Веки продирает хмуро.

Пусть дописана глава,
Жизнь по капле убывает —
Едет Блок на острова.
Уплывает, уплывает...

Вон — взгляни на небосвод,
Где, отринув бренный остов,
Белым облаком плывет
Его остров, его остров!

 

   2002

 

 

 

Вновь оснеженные колонны,
Елагин мост и два огня.
И голос женщины влюбленный.
И хруст песка и храп коня.

Две тени, слитых в поцелуе,
Летят у полости саней.
Но не таясь и не ревнуя,
Я с этой новой — с пленной — с ней.

Да, есть печальная услада
В том, что любовь пройдет, как снег.
О, разве, разве клясться надо
В старинной верности навек?

Нет, я не первую ласкаю
И в строгой четкости моей
Уже в покорность не играю
И царств не требую у ней.

Нет, с постоянством геометра
Я числю каждый раз без слов
Мосты, часовню, резкость ветра,
Безлюдность низких островов.

Я чту обряд: легко заправить
Медвежью полость на лету,
И, тонкий стан обняв, лукавить,
И мчаться в снег и в темноту,

И помнить узкие ботинки,
Влюбляясь в хладные меха...
Ведь грудь моя на поединке
Не встретит шпаги жениха...

Ведь со свечой в тревоге давней
Ее не ждет у двери мать...
Ведь бедный муж за плотной ставней
Ее не станет ревновать...

Чем ночь прошедшая сияла,
Чем настоящая зовет,
Все только — продолженье бала,
Из света в сумрак переход...

«На Островах», 22 ноября 1909

 

 

Ты, мерящий меня по дням,

Со мною, жаркой и бездомной,

По распалённым площадям —

Шатался — под луной огромной?

 

И в зачумлённом кабаке,

Под визг неистового вальса,

Ломал ли в пьяном кулаке

Мои пронзительные пальцы?

 

Каким я голосом во сне

Шепчу — слыхал? — О, дым и пепел! —

Что можешь знать ты обо мне,

Раз ты со мной не спал и не пил?

 

          7 декабря 1916

 

 

Арсений Тарковский... Все биографы пишут о его красоте, ауре и энергетике, о том, что в него влюблялись чуть ли не все женщины, появлявшиеся на его горизонте.

 

Т.О.

Я боюсь, что слишком поздно

Стало сниться счастье мне.

Я боюсь, что слишком поздно

Потянулся я к беззвездной

И чужой твоей стране.

 

Мне-то ведомо, какою –

Ночью темной, без огня,

Мне-то ведомо, какою

Неспокойной, молодою

Ты бываешь без меня.

 

Я-то знаю, как другие, 

В поздний час моей тоски,

Я-то знаю, как другие

Смотрят в эти роковые,

Слишком темные зрачки.

 

И в моей ночи ревнивой

Каблучки твои стучат,

И в моей ночи ревнивой

Над тобою дышит диво –

Первых оттепелей чад.

 

Был и я когда-то молод.

Ты пришла из тех ночей.

Был и я когда-то молод,

Мне понятен душный холод,

Вешний лед в крови твоей.

 

     1947

 

 

Третья жена Тарковского, Татьяна Озёрская, в качестве переводчика с английского переводила известных английских писателей. В 60-е годы были очень популярны романы Джона Брейна «Путь на верх» и «Жизнь на верху» в её переводе.  Многие переводы печатались в журнале «Иностранная литература», а роман А. Хейли «Аэропорт» был признан лучшим переводом года. Огромный успех имел роман М. Митчел «Унесённые ветром» в переводе Озерской.

Короче, Татьяна Алексеевна была востребованным переводчиком... Наверное стоит упомянуть что ни один из биографов Тарковского не называет ее красавицей,точней всего об этом сказал Олег Николаевич Писаржевский,  писатель и публицист :

— Красота женская — понятие относительное, а вот порода — это бесспорно. В Тане порода чувствуется и на расстоянии, и при близком знакомстве.

Дочь поэта Марина в воспоминаниях пишет:

«Пять лет он сопротивлялся этому браку, понимал, что совершает роковую ошибку, но все-таки не сумел преодолеть очень сильную волю этой женщины».

 

Говорят, что если сигарета гаснет,

Кто-то вспоминает непременно,

Если б было в жизни все так ясно,

Я б во всем доверился приметам.

 

Я бы снам поверил и ромашкам,

Всяческим гадалкам и кукушкам,

Я бы правду знал о самом важном

И о самом нужном.

 

Угадал бы все твои секреты

И не волновался понапрасну.

Вот опять погасла сигарета,

О тебе задумался, — погасла.

 

     «Сигарета», осень 1962, Коми – Ленинград

 

 

Отвяжись, я тебя умоляю!
Вечер страшен, гул жизни затих.
Я беспомощен. Я умираю
От слепых наплываний твоих.
 

Тот, кто вольно отчизну покинул,
Волен выть на вершинах о ней,
Но теперь я спустился в долину,
И теперь приближаться не смей.

Навсегда я готов затаиться
И без имени жить. Я готов,
Чтоб с тобой и во снах не сходиться,
Отказаться от всяческих снов;

Обескровить себя, искалечить,
Не касаться любимейших книг,
Променять на любое наречье
Всё, что есть у меня – мой язык.

Но зато, о Россия, сквозь слёзы,
Сквозь траву двух несмежных могил,
Сквозь дрожащие пятна берёзы,
Сквозь всё то, чем я смолоду жил,

Дорогими слепыми глазами
Не смотри на меня, пожалей,
Не ищи в этой угольной яме,
Не нащупывай жизни моей!

Ибо годы прошли и столетья,
И за горе, за му́ку, за стыд, –
Поздно, поздно! – никто не ответит,
И душа никому не простит.

«К России», Париж, 1939 год

 

 

«Вы не должны и не имеете права продать мой портрет. Я позировала Вам для Вас, для чистого искусства, а не для того, чтобы Вы получили за мою грусть в глазах, за мою душу и страдания деньги... Я не хочу этого! Оставьте портрет у себя, сожгите его, если Вам так жаль отдать его мне, подарите его даром в галерею...»

 

Константин Сомов. Дама в голубом. 1900.

 

«Даму в голубом» критики единодушно назвали символом эпохи Серебряного века и лучшим творением Константина Сомова. На портрете – Елизавета Михайловна Мартынова, одно из немногих «женских» увлечений Константина Андреевича. Может быть, единственное.

 

 

22 года Сомов прожил с Мефодием Лукьяновым – Мифом, Мифеттой, как его называли близкие художника. Это был долгий и образцовый «брак», вплоть до смерти Мифа от чахотки в 1931 году в парижской эмиграции.
А Лиза Мартынова была ученицей Сомова, его подругой. По воспоминаниям современников – талантливая, жизнерадостная, свято верящая в свое призвание и беззаветно преданная искусству. Лиза послужила моделью не только Сомову, ее рисовали многие художники, из известных – Осип Браз («Портрет Е.М.Мартыновой», 1896 ) и Филипп Малявин («Больная», 1897).
Малявин дал такое название картине неслучайно. К тому времени Лиза уже тяжело болела туберкулезом, даже отец-медик не мог помочь ей.

 

Осип Браз. Портрет Е.М. Мартыновой, 1896

 

Филипп Малявин. Больная. 1897.

 

Начав писать «Даму в голубом», Сомов вынужден был прервать работу на три года, пока Лиза лечилась за границей. Только в 1900-м картина, наконец, была представлена на выставке «Мира искусства».
Друзей Мартыновой Лизин портрет потряс. Ее подруга Ямщикова писала: «Что сделал художник с этим лицом, с этими когда-то сияющими торжеством глазами? Как сумел вытащить на свет глубоко запрятанную боль и печаль, горечь неудовлетворенности? Как сумел передать это нежное и вместе с тем болезненное выражение губ и глаз?»

Об истинной причине грусти друзья не догадывались, немногие из них знали о смертельной болезни Лизы.

 

Третьяковская галерея тут же захотела приобрести «Даму» для своей коллекции, но этому неожиданно воспротивилась сама героиня картины, написав Сомову то самое письмо. Но Константин Андреевич все-таки продал портрет Третьяковке, а через год Елизавета Мартынова умерла.

                       

Этот красивый пост я утащил у Народного блогера России.

https://sadalskij.livejournal.com/

 

В нашем городе тишь да гладь,

листья падают на репейник,

в оголённом окне видать,

как неслышно пыхтит кофейник.

 

Ходят ходики, не спеша

поворачиваясь на гире,

и, томясь тишиной, душа

глохнет в провинциальном мире.

 

Что он слышит, мой мёртвый слух?

То ль, что городу знать не ново:

как последний кричит петух,

как худая мычит корова?

 

В нашем городе тишь да крышь,

что мы знаем – не знаем сами,

но за что ни возьмись – глядишь,

не сойдутся концы с концами.

 

И поймёшь в невесёлый час,

что на осень нашла проруха:

просвистелась она – и нас

оглушила на оба уха.

 

Оголила сады насквозь

и дала разглядеть сквозь слёзы,

как летят, разлетаясь врозь,

лист осины и лист берёзы.

 1965

 

 

Над закатами и розами -
Остальное все равно -
Над торжественными звездами
Наше счастье зажжено.

Счастье мучить или мучиться,
Ревновать и забывать.
Счастье нам от Бога данное,
Счастье наше долгожданное,
И другому не бывать.

Все другое только музыка,
Отраженье, колдовство -
Или синее, холодное,
Бесконечное, бесплодное
Мировое торжество.

 1930

 

 

Георгий Иванов и Ирина Одоевцева (сидят на полу). В центре - Николай Гумилев.

 

Меж датами рожденья и кончины
(а перед ними наши имена)
Стоит тире, черта-стоит знак «минус»,
И в этом знаке жизнь заключена.

В ту черточку вместилось все, что было…
А было все! И все сошло, как снег.
Исчезло, растворилось и погибло,
Чем был похож и не похож на всех.

Погибло все мое! И безвозвратно.
Моя любовь и боль и маета.
Все это не воротится обратно,
Лишь будет между датами черта.

 

Рязанов Эльдар Александрович

 

 

От психических расстройств страдали Ван Гог и Эдвард Мунк. Но кого из наших соотечественников мог коснуться такой страшный недуг? Казалось бы, что полотна таких людей должны отличаться особой экспрессией, но так ли это на самом деле?

 

Александр Андреевич Иванов

 

Великий художник, подаривший миру картину «Явление Христа народу». В 24 года он приехал в Италию, чтобы искать вдохновение для своего будущего полотна. Больше 20 лет он отказывался возвращаться на родину, жил мрачно и замкнуто. Среди русской общины ходили слухи, что художник душевно болен. Так, Иван Тургенев описал пугающую сцену, которую он увидел во время обеда с Александром Андреевичем.

 

А.А. Иванов "Явление Христа Марии после воскрешения"

 

— Нет-с, нет-с, — твердил он, всё более бледнея и теряясь. — Я не пойду; там меня отравят.
Лицо Иванова приняло странное выражение, глаза его блуждали...
— Вы итальянцев еще не знаете; это ужасный народ-с, и на это преловкие-с. Возьмет да из-за бортища фрака — вот эдаким манером щепотку бросит... и никто не заметит! Да меня везде отравливали, куда я ни ездил. (Иван Тургенев "Поездка в Альбано и Фраскати")

 

 

А.А. Иванов. "Явление Христа народу"

 

А.А. Иванов. "Приам, испрашивающий у Ахиллеса тело Гектора"

 

 

Михаил Александрович Врубель

 

Первые симптомы душевного расстройства у художника появились в 42 года. Шаг за шагом он становился более раздражительным, своевольным и говорливым. В 1902 году семья убедила его показаться врачу, который поставил диагноз неизлечимый прогрессивный паралич вследствие сифилитической инфекции. Вскоре его госпитализировали с признаками острого психического расстройства. В больнице он провел восемь лет своей жизни. Умер в 54 года, полностью ослепнув и нарочно простудившись.

 

М.А. Врубель. "Демон сидящий", 1890

 

М.А. Врубель. "Царевна-Лебедь", 1900

 

М.А. Врубель. "Демон поверженный", 1902

 

 

Чернышев А.Ф. Автопортрет

 

В 29 лет художник получил Большую золотую медаль Академии художеств, что показывало его мастерство и талант живописца. В этом же возрасте он отправился в Италию, где впервые стали проявляться симптомы его будущей болезни. Его расстройство вызывало боль в глазах, ревматизм, ухудшение зрения и депрессию. Художник пытался лечиться по всему миру: в Австрии, Франции, Швейцарии, но никто не мог ему помочь. Через семь лет он вернулся в Россию, и даже смог получить звание академика. К сожалению, недуг прогрессировал, и Чернышева поместили в больницу для душевнобольных, где он умер в возрасте 39 лет.

 

А.Ф. Чернышев "Отец благословляет дочь на брак в присутствии родных", 1850

 

А.Ф. Чернышев. "Шарманщик", 1852

 

А.Ф. Чернышев. "Вид в Сорренто", 1855

 

Неужели гениальность и помешательство - действительно две стороны одной медали?

 

Источник.

https://zen.yandex.ru/media/

 

 

О сложных взаимоотношениях Паустовского с котом рассказывала жена Константина Георгиевича Татьяна Алексеевна. Сам Константин Георгиевич в продолжение всего этого ее рассказа молчал.

Если кот, — рассказывала она, — вспрыгивает на его рабочий стол и ложится на рукопись, над которой он в данный момент работает, Константин Георгиевич спокойно продолжает писать, располагая строчки сочиняемого им рассказа так, чтобы они обтекали туловище животного, не мешая ему наслаждаться согревающим его теплом настолько лампы. Но вот настает момент, когда незанятая телом кота часть бумажного листа уже заполнена и надо начинать новый. Положение становится безвыходным, и тогда писатель, желая продолжить творческий процесс, кричит:

— Таня! Прогони кота!

— Константин Георгиевич, это правда? — спросил я.

Он молча кивнул.

— Но почему же вы сами его не прогоните?

— А зачем мне портить с ним отношения?

 

 

Борис Леонидович Пастернак — гениальный поэт, переводчик милостью Божией, лауреат Нобелевской премии, присуждённой и невручённой ему за роман «Доктор Живаго»... И все любители поэзии хором вспоминали и шёпотом скандировали своё самое-самое про февраль и чернила… И про цветы герани… И про тёмный терем… И про тысячу биноклей… И про два башмачка… И ещё… И ещё…

Запас поэтической энергии этого поэта так велик, что человек, прочитавший стихи Пастернака, уже не может смотреть на мир так, как он смотрел до него, понимать мир так, как понимал до него. Но это будет потом, с годами...

А в юности – полупустой трамвай, томик из «Библиотеки поэта», шепот, потому что нельзя читать эти стихи молча, нужно обязательно их слышать, чтобы видеть, полная отрешенность от скрежета и стука колес, дребезжания стекол, толчков и тряски...

И слезы...

 

Засыпет снег дороги,

Завалит скаты крыш.

Пойду размять я ноги:

За дверью ты стоишь.

 

Одна, в пальто осеннем,

Без шляпы, без калош,

Ты борешься с волненьем

И мокрый снег жуешь.

 

Деревья и ограды

Уходят вдаль, во мглу.

Одна средь снегопада

Стоишь ты на углу.

 

Течет вода с косынки

По рукаву в обшлаг,

И каплями росинки

Сверкают в волосах.

 

И прядью белокурой

Озарены: лицо,

Косынка, и фигура,

И это пальтецо.

 

Снег на ресницах влажен,

В твоих глазах тоска,

И весь твой облик слажен

Из одного куска.

 

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

 

И в нем навек засело

Смиренье этих черт,

И оттого нет дела,

Что свет жестокосерд.

 

И оттого двоится

Вся эта ночь в снегу,

И провести границы

Меж нас я не могу.

 

Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?

 «Свидание», 1949

 

 

Зачем железо макать в сурьму?

Во-первых и в-главных, сурьма — краситель, и здесь происходит нечто вроде татуирования, постоянного запечатления образа любимой в (на) сердце. Во-вторых, сурьма ядовита, и это — возможно, невольно, — сообщает сложному пастернаковскому образу фатальность. В-третьих, некоторые соединения сурьмы, в том числе используемые для крашения (например, хлорид сурьмы), — едкие, вызывают ожоги: такой силы запечатление не может не быть болезненным, но эта болезненность и исцеляет, как операция: после такого запечатления «нет дела, что свет жестокосерд». В-четвертых, в алхимии железо символизирует Марса (война, насилие), а сурьма — животное начало; если верить словарю символов Шевалье и Гирбранта, сурьма любима Венерой: в сравнение добавляется страсть. В-пятых, сурьма паронимически связана со смирением, которое появляется в следующей строфе.

В-шестых и в-самых-главных, я совершенно не знаю, как у Пастернака обстояли дела с химией; в 1915–1916 годах он служил в конторе химического завода на Урале, но едва ли углублялся в то, чем этот завод занимался (а занимался он хлороформом, необходимым для анестезии в годы войны). Я не знаю, не спутал ли он сурьму с мышьяком или серой. Но у него получилось одно из лучших четверостиший в русской поэзии. Входит, я думаю, в десятку. И как выбивается из всего «Свидания» — замечательное стихотворение, но было бы проходным (разумеется, на уровне Пастернака) без этих строк:  

 

...Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему...

 

Лев Оборин, поэт, переводчик

 

 

 

Еще вчера, — как снимок дилетанта, —
Осенний день расплывчат был и слеп,
А нынче скрупулезно и детально
Его дорисовал внезапный снег.

 

Еще вчера проступки цвета сажи
И прегрешений серые мазки
Казались органичными в пейзаже
Чумазой и расхристанной Москвы.

 

А нынче смотрим в окна с изумленьем —
Весь мир присыпан белым на вершок!…
И кажется чернейшим преступленьем
Вчерашний незатейливый грешок.

 

Белым-бело!.. И в этом белом гимне
Приходит к нам, болезненно остра,
Необходимость тут же стать другими,
Уже совсем не теми, что вчера.

 

Как будто Бог, устав от наших каверз,
От слез и драк, от кляуз и нытья, —
Возвел отныне снег, крахмал и кафель
В разряд святых условий бытия.

 

И кончились бои, и дрязги стихли,
И тишина везде вошла в закон
Как результат большой воскресной стирки
Одежд, религий, судеб и знамен…

1975

 

Концертный хор Санкт-Петербурга исполнил песню об атомной подводной лодке, которая готовится нанести удар по Вашингтону. Песня прозвучала 23 февраля 2019 года в Исаакиевском соборе на концерте, посвященном Дню защитника Отечества.

Автор песни "На подводной лодочке, или о зарплате военнослужащих", блюзовый музыкант, бывший участник группы "Петрович Бэнд" Андрей Козловский говорит, что она была написана им в 1979-м или 1980 году во время учебы на военной кафедре Ленинградской лесотехнической академии.

"За эту юмористическую песню я огреб тогда по полной, и получается, что за эту песню я огребаю во второй раз! В первый раз - как за сатирическую военную песню, а сейчас уже как за пропагандистскую песню", - рассказал он в интервью Би-би-си.

 

На подводной лодочке с атомным моторчиком

Да с десятком бомбочек под сотню мегатонн

Пересек Атлантику и зову наводчика:

«Наводи, – говорю, – Петров, на город Вашингтон!»

 

Тру-ля-ля, тру-ля-ля,

Все могу за три рубля!

Здравствуй, новая земля

Неприятеля!

 

И на самолетике сверху друг мой Вовочка

Не с пустыми люками в гости прилетел,

На подводной лодочке да с атомным моторчиком

Экипаж веселую песенку запел.

 

Тру-ля-ля, тру-ля-ля,

Можем все за три рубля!

Ты гори, гори земля

Неприятеля!

 

Сладко дремлют в Норфолке огоньки по берегу,

Спят усталые игрушки, негры тихо спят,

Ты прости, Америка, хорошая Америка,

Но пять сотен лет назад тебя открыли зря.

 

Тру-ля-ля, тру-ля-ля,

Все могу за три рубля!

Пополам гори земля

Неприятеля!

 

 

"С другой стороны, это нормально: это была песня-анекдот. Мы ходили к пивному ларьку строем, с автоматами, и пели там: "Тру-ля-ля, тру-ля-ля" - вот и всё", - вспоминает Козловский.

 

 

Руководитель хора Владимир Беглецов придерживается той же точки зрения: это была шутка без какого-либо политического контекста.

"Извините, мы политикой не занимаемся. Песня шуточная и никаких призывов не содержит. Публика аплодировала стоя", - прокомментировал он.

 

Она не была в Эмиратах,
Не видела Рим никогда
И вряд ли увидит когда-то:
Ей не с кем оставить кота.

Ей снится порой на рассвете
Родной её город – Чита.
Она и туда не поедет:
Ей не с кем оставить кота.

А боль, словно острая спица,
Засела в районе хребта...
Но как она ляжет в больницу?
Ей не с кем оставить кота.

Ей скоро уже девяносто –
Она доживет и до ста.
Секрет долголетья? Всё просто:
Ей не с кем оставить кота.

Вера Сергеевна Бутко

 

 

И снова, как в милые годы
тоски, чистоты и чудес,
глядится в безвольные воды
румяный редеющий лес.

 

Простая, как Божье прощенье,
прозрачная ширится даль.
Ах, осень, мое упоенье,
моя золотая печаль!

 

Свежо, и блестят паутины…
Шурша, вдоль реки прохожу,
сквозь ветви и гроздья рябины
на тихое небо гляжу.

 

И свод голубеет широкий,
и стаи кочующих птиц —
что робкие детские строки
в пустыне старинных страниц…

25 сентября, 1919

 

 

Расстрел Николая Гумилёва, обвиненного в участии в заговоре против советской власти, стал тяжелым ударом для Анны Ахматовой. Об аресте поэта она узнала во время похорон другого стихотворца и близкого человека – Александра Блока. Церемония проходила 10 августа. Спустя несколько дней Ахматова написала стихотворение «Страх, во тьме перебирая вещи…». В нем тревога за судьбу Гумилева соединяется с ощущениями, оставшимися после погребения Блока.

 

Страх, во тьме перебирая вещи,

Лунный луч наводит на топор.

За стеною слышен стук зловещий –

Что там, крысы, призрак или вор?

 

В душной кухне плещется водою,

Половицам шатким счет ведет,

С глянцевитой черной бородою

За окном чердачным промелькнет –

 

И притихнет. Как он зол и ловок,

Спички спрятал и свечу задул.

Лучше бы поблескиванье дул

В грудь мою направленных винтовок,

 

Лучше бы на площади зеленой

На помост некрашеный прилечь

И под клики радости и стоны

Красной кровью до конца истечь.

 

Прижимаю к сердцу крестик гладкий:

Боже, мир душе моей верни!

Запах тленья обморочно сладкий

Веет от прохладной простыни.

1921

 

 

Стихотворение «Заплаканная осень, как вдова…», сочиненное осенью 1921 г., полностью посвящено трагической гибели Николая Гумилёва.

 

Заплаканная осень, как вдова
В одеждах черных, все сердца туманит…
Перебирая мужнины слова,
Она рыдать не перестанет.

И будет так, пока тишайший снег
Не сжалится над скорбной и усталой…
Забвенье боли и забвенье нег –
За это жизнь отдать не мало.

15 сентября 1921 г., Царское Село.

 

 

Произведение четко делится на две части. В первом четверостишии заплаканная осень сравнивается с вдовой. Общее настроение – страдание, боль утраты, тоска. Во втором четверостишии говорится о тихом снеге, способном подарить забвение. В этих строках – покой, умиротворение. Их надеется обрести поэтесса, за что готова даже жизнь отдать.

Не будет преувеличением сказать, что образ вдовы впоследствии будто преследовал Ахматову. Причем речь идет не только о творчестве, но и о реальной жизни.

 

 

Аленький цветочек

Рдеет на заре

Средь травы душистой

В неведомой земле...

«Расскажи мне сказку

о себе самом –

Я хочу поплакать,

как в детстве золотом...»

Бабушка водила внуков

В детский сад,

Слушать эту сказку

Я всегда был рад...

«Слушай про заклятье

Падших темных сил,

Слушай про страданье

Тех, кто полюбил

И моря и земли

Мог преодолеть,

Чтоб в саду чудесном

Алый цвет узреть...

Знай, что часто страшный

С виду человек

Чист и целомудрен,

Как в овраге снег...

Знай, что чары злые

Рушатся тотчас,

Если дело благо

Свершает кто для нас...

Даже смерть бессильна

Пред слезой любви –

Только с верой правой

Бога призови...»

Аленький цветочек,

Духом пламенея,

Как перо жар-птицы,

Над травою реял...

Сединой украшен,

На ланитах – маки,

Над цветком склонившись,

Я по-детски плакал...

«Моя сказка»

 

 

Писсаро, Ренуар, Моне и Золя каждый вечер ужинали в кафе «Гербуа», близ заставы

Клиши. Друзья давно заметил, что к их разговорам внимательно прислушивается

совсем юная девушка с большими грустными глазами, но смотрит при этом только

на Моне. Уже несколько вечеров подряд она приходит, садится за соседний столик,

пьет оранжад маленькими глотками и не сводит с художника глаз. В один из вечеров

Клод поднялся, подошел к девушке, молча протянул ей руку, и они ушли.

 

Я верю в будущее

С того дня эти двое больше не расставались. Камилла Донсье — дочь мелкого лионского буржуа — была столь же умна и покладиста, сколь и красива. Она боготворила Моне, ловила каждое его слово и каждый взгляд, и никогда не доставляла ему хлопот. Ни тебе слез, ни упреков. «Не женщина, а ангел», — говорил про нее Моне. А уж лучшей натурщицы ему и вовсе было не сыскать. Тонкая талия, густые темные волосы, правильный овал лица и глаза, в которых можно было утонуть.

 

Клод Моне. Камилла (Дама в зеленом). 1866

 

И что только она в нашла в Клоде? Ведь он в ту пору был беден, как церковная мышь. А все потому, что пошел наперекор родителям. Отец хотел, чтобы Клод стал бакалейщиком и присоединился к семейному бизнесу. Но парень, вот ведь незадача, с детства малевал картинки и ни к чему другому у него душа не лежала.

Впрочем, тот, кто не знал, что в кармане у Моне нет ни гроша, ни по чем бы не догадался об этом. Настолько статен и импозантен был художник. Одевался с иголочки, костюм заказывал у лучшего в округе портного. А когда тот жаловался, что Моне не заплатил еще за предыдущий, отвечал, словно он король: «Если вы настаиваете, мсье, я лишу вас своих заказов».

 

Огюст Ренуар. Портрет Клода Моне. 1875

 

День, когда Моне появился на пороге мастерской папаши Глейра, запомнили все. Для работы с натурой Глейр предлагал своим ученикам невзрачный табурет. Моне, явившийся на первое занятие в белоснежной рубашке с кружевными манжетами, с ходу заявил: «Эта развалина пригодна только для того, чтобы доить коров» — и уселся на край маленького помоста, находиться на котором мог лишь сам Глейр.

В этом был весь Моне, и Камилла любила его безоглядно. Уйдя из родительского дома, она принесла с собой небольшое приданое, которое вскоре после свадьбы ее супруг с легкостью растратил.

Что же касается Моне, то он до поры до времени скрывал от родных существование Камиллы, потому что подозревал, что им этот брак придется не по душе. Так оно и вышло.

 

Клод Моне. Женщины в саду. 1866. Камилла позировала для всех женских фигур на этой картине.

 

Молодая семья жила в удручающей бедности. Моне не мог расплатиться с кредиторами, и вынужден был соскабливать краску со своих старых картин, чтобы на тех же холстах продолжать работу. Камилла служила моделью для его полотен. «Женщины в саду», «Дама в зеленом», «Камилла у окна», «Камилла в саду», «Камилла с зонтиком»... Он готов был писать ее бесконечно...

Красивая девушка с мягким характером, она одинаково ровно принимала взлеты и падения в карьере своего супруга. В тяжелые времена она не сетовала на холод в нетопленной квартире и скудный рацион, состоявший лишь из черствого хлеба и молока.

Ни слова упрека не сказала она своему ветреному мужу и тогда, когда он оставил ее одну, накануне родов, да еще и без гроша в кармане, а сам укатил к своим родственникам, которые согласны были приютить, но требовали полного разрыва с Камиллой.

 

Клод Моне. Прогулка. Дама с зонтиком. 1875

 

— Конечно, дорогой, поезжай, ведь это ненадолго. Там ты, по крайней мере, будешь вдоволь есть и работать в теплом помещении. А за меня не волнуйся, я отлично справлюсь.

Не найдя другого выхода, Моне уехал, но, не ужившись с родней, скоро вернулся в Париж. Всю зиму они бедствовали в нетопленном жилище, без копейки денег. А весной, чтобы не умереть с голода перебрались в деревню. Вскоре Камилла родила Моне первого сына — Жана. Верный друг Ренуар приносил им из дому хлеб, чтобы они не умерли с голоду. Полотна Моне по-прежнему не продавались. Салоны отвергали одну картину за другой, а если даже и принимали, то развешивали так, что разглядеть их было невозможно. Прекрасные картины, за которые спустя двадцать лет художнику будут предлагать миллионы франков, пока не стоили ни гроша. Да еще и критики упражнялись в остроумии, высмеивая полотна Моне на все лады.

«С позавчерашнего дня у меня нет ни одного су, а в кредит больше не дают ни у мясника, ни у булочника. Хотя я и верю в будущее, но, как видите, мое настоящее очень тяжело. Не сможете ли вы срочно выслать мне 20 франков?», — писал Клод друзьям, и они помогали, как могли. Ренуар добывал заказы у тщеславных лавочников, состоятельный Базиль присылал деньги просто так.

 

Она уходит от меня...

Однажды Моне узнал, что в Лондоне обретается некий торговец картинами, который знает толк в современной живописи. Пристроив Камиллу с сыном к случайным знакомым, он отправился за Ла-Манш и отыскал Дюран-Рюэля, того самого торговца. С его легкой руки картины Моне стали продаваться и выставляться в дорогих салонах. Вернувшись во Францию, Клод осыпал Камиллу цветами, драгоценностями и платьями, а в честь друзей закатил настоящий пир.

 

Клод Моне. Кувшинки.

 

Камилла спокойно приняла тот факт, что достаток наконец-то поселился в их доме. Главным для нее по-прежнему был Клод, а все остальное в глазах женщины было лишь милым приложением. Ей нравилось, что в их доме теперь были кухарка, садовник и даже гувернантка для сына. Тем более что сама она снова ждала ребенка и помощь по дому была ей просто необходима.

Дни, проведенные в Марлотт, были для нее днями высшего блаженства, жаль только очень короткими. Вскоре у них родился второй сынишка — Мишель. И оправиться после родов Камилла так и не смогла. Она быстро уставала, в течение дня то и дело норовила прилечь, а потом и вовсе слегла, терзаемая страшными болями. Врачи обнаружили у нее рак матки. «Она угасает, уходит, уплывает от меня», — писал Моне в одном из писем друзьям. Но, увы, сделать ничего было нельзя.

 

Последний портрет

В ту пору чета Моне жила в деревушке Живерни. Их соседом был текстильный магнат из Парижа, Эрнест Гошеде. Он слыл коллекционером и купил у Моне несколько картин. Сам Гошеде редко бывал в деревне, а вот его жена Алиса и дети предпочитали природу. Нередко, возвращаясь с этюдов, Моне заставал соседку в своем доме, ухаживающей за Камиллой.

— О, Клод, вы так талантливы. Я просто обязана взять на себя заботы о вашей больной супруге, чтобы вы могли творить и дарить людям счастье любоваться вашими полотнами. Что касается меня, то я могу глядеть на них часами и даже сутками... Вы — гений!

Лесть влюбленной женщины сделало свое дело. Теперь Клод стал смотреть на Алису совсем другими глазами...

 

Клод Моне. Камилла на смертном одре. 1879

 

Когда Камилла умерла, Клод был вне себя от горя. Вглядываясь в любимое лицо, он заметил, как меняются его краски, как превращаются из голубых в серые и даже желтые тона. Инстинктивно, не осознавая того, что делает, Моне взял кисть и стал набрасывать последний портрет Камиллы. Он проклинал себя, ругал плакал, но все равно писал. Так появилось одно из самых волнующих его произведений. Настоящий шедевр!

 

Никакого черного цвета!

Алиса Гошеде, мать шестерых детей, долгие годы была для Моне верным другом и любовницей. А через 13 лет, похоронив своего мужа, она добилась своей цели и стала второй мадам Моне. Они прожили вместе двадцать лет, и все эти годы Алиса ужасно ревновала Клода к покойной жене, о которой он то и дело вспоминал. Впрочем, она была женщиной целеустремленной и всегда добивалась, чего хотела, а потому через несколько лет она вытравила из памяти мужа все, что было связано с первой женой, даже могила ее была заброшена.

 

Клод Моне с женой Алисой кормят голубей. Венеция, 1908 

 

Вот только портреты Камиллы разошлись по многим музеям и частным собраниям, что же касается изображений Алисы, то их не было и нет. Все двадцать лет совместной жизни Клод Моне был увлечен стогами, лилиями, Руанским собором, но никак не супругой...

...Моне пережил и свою вторую супругу, и своих детей. И умер в 1926 году в возрасте 89 лет. Его похороны были предельно скромны. Присутствовали только самые близкие: так хотел сам художник. До отправления траурного кортежа на кладбище Жорж Клемансо, знавший, насколько Моне не любил черный цвет, снял с его гроба черную материю и покрыл его обычной занавеской в цветочек: «Никакого черного цвета для Моне! Черный — это не цвет!»

Дарья Штиль

http://izbrannoe.com/

 

Смуглый отрок бродил по аллеям,
У озерных грустил берегов,
И столетие мы лелеем
Еле слышный шелест шагов.

Иглы сосен густо и колко
Устилают низкие пни…
Здесь лежала его треуголка
И растрепанный том Парни.

     24 сентября 1911, Царское Село

 

 

Писатель Павел Лукницкий однажды проверял Анну Ахматову на знание произведений Пушкина:

«Взял однотомного и раскрывал на любой странице. Выбирал какую-нибудь самую малохарактерную для данного стихотворения строчку, читал ее вслух и спрашивал, из какого она стихотворения, какого года…

А. А. безошибочно называла и то и другое и почти всегда наизусть произносила следующие за этой строчкой стихи…

Перебрав так пятнадцать-двадцать примеров, я перешел сначала к прозе, а потом к письмам Пушкина. Оказалось, что А. А. знает и их так же безукоризненно хорошо. Я читал часто только два-три слова, и всегда А. А. совершенно точно произносила следующие за ними слова, а если это было письмо — подробно пересказывала мне содержание…»

Корней Чуковский рассказывал, что Анна Ахматова изучала всю литературу, связанную с Пушкиным, и даже сделала несколько литературоведческих открытий в области пушкинистики.

«Пушкин был ей родственно близок — как суровый учитель и друг», — считал поэт.

 

Кто знает, что такое слава!

Какой ценой купил он право,

Возможность или благодать

Над всем так мудро и лукаво

Шутить, таинственно молчать

И ногу ножкой называть?..

 1943

 

 

Несмотря на свое пристрастие к символизму, Дмитрий Мережковский очень много внимания уделял пейзажной лирике. Поэт считал, что в самой природе можно найти ответы на многочисленные вопросы, он искреннее восхищался красотой окружающего мира и пытался отобразить его в своих произведениях. Даже унылая осень с ее постоянными дождями становилась предметом творческих изысканий для этого поэта. И примером тому является стихотворение «Ноябрь», написанное в 1894 году.

 

Бледный месяц – на ущербе,
Воздух звонок, мертв и чист,
И на голой, зябкой вербе
Шелестит увядший лист.

 

Замерзает, тяжелеет
В бездне тихого пруда,
И чернеет, и густеет
Неподвижная вода.

 

Бледный месяц на ущербе
Умирающий лежит,
И на голой черной вербе
Луч холодный не дрожит.

 

Блещет небо, догорая,
Как волшебная земля,
Как потерянного рая
Недоступные поля.

1894 г.

 

Дмитрий Мережковский. Протрет работы И.Е. Репина

 

Ноябрь в восприятии Мережковского является самым грустным месяцем в году, когда встречаются жизнь и смерть. И их прощальный танец производит на поэта гнетущее впечатление.

В эти минуты, когда весь мир погружается в зимний сон, Мережковский вспоминает о потерянном рае, где царят такие же покой и умиротворения. Однако этот мир лишен самого главного – жизни. Поэтому поэт, с одной стороны, мечтает о «волшебной земле», которая для него недоступна, а с другой стороны – боится прикоснуться к тайнам вечности потому, что знает: обратной дороги уже не будет.

 

Борис Пастернак прошел довольно большой и сложный жизненный путь, к концу которого уяснил очевидную истину: сокровенное нужно выражать простыми и доступными словами. От этого его произведения не стали менее изящными, но в них появилось присутствие вечности, которое делает стихи действительно бессмертными. Это в полной мере относится к произведению под названием «За поворотом», созданному в 1958 году, когда сам автор уже понимал, что жизнь его близится к логическому завершению. Именно поэтому у этого простого, на первый взгляд, стихотворения, есть мистическая трактовка. Именно она заставляет думать, что Пастернак пытался приоткрыть завесу тайны над смертью. Он не пугался этой мифической гостьи, но при этом испытывал определенное волнение, готовясь ко встрече с ней.

 

Насторожившись, начеку
У входа в чащу,
Щебечет птичка на суку
Легко, маняще.

 

Она щебечет и поет
В преддверьи бора,
Как бы оберегая вход
В лесные норы.

 

Под нею сучья, бурелом,
Над нею тучи,
В лесном овраге за углом
Ключи и кручи.

 

Нагроможденьем пней, колод
Лежит валежник.
В воде и холоде болот
Цветет подснежник.

 

А птичка верит, как в зарок,
В свои рулады
И не пускает за порог
Кого не надо.

 

За поворотом, в глубине
Лесного лога,
Готово будущее мне
Верней залога.

 

Его уже не втянешь в спор
И не заластишь.
Оно распахнуто, как бор,
Все вглубь, все настежь.

1958 г.

 

 

Таинственный поворот, о котором идет речь в данном произведении, является не чем иным, как границей между двумя мирами. Другая реальность представляется поэту лесной чащей, где его встречает «птичка на суку». Ее щебетание отгоняет все мрачные мысли, но при этом служит своеобразным предупреждением о том, что обратной дороги уже не будет. Ведь эта певунья оберегает «вход в лесные норы», о существовании которых поэт может лишь догадываться.

Когда именно ему предстоит покинуть эту землю, поэт не знает. Но именно в этот момент, как считает Пастернак, он сможет пройти таинственный поворот, который охраняет птичка и «не пускает на порог, кого не надо». Сам поэт еще не знает, что ждет его за этой таинственной чертой. Однако он нисколько не сомневается в том, что будущее уже предопределено. «Оно распахнуто, как бор: вес вглубь, все настежь», – убеждён Пастернак.

 

А когда хлеба созрели,

Когда яблони родили,

Мы застольем проводили

Всё, что встретили в апреле.

Где межа зимы и лета,

Там печальницы осины

От души плеснули цвета — 

Осенины, осенины. 

 

А вторые осенины

Бабьим летом улыбнулись,

Носом в зеркальце уткнулись

И ресницы подсинили.

И, опомнившись, мужчины

Тёплых женщин обнимали,

Их смущению внимали — 

Осенины, осенины. 

 

А на третьи осенины

Осенили мысли роем:

Не дадим любовь в обиду,

Под снегами не зароем!

И услышав крик совиный

В тёмной чаще, в самой гуще,

Мы огонь раздули пуще...

Осенины, осенины. 

 

 «Осенины», 1976