Получено известие, что почта её величества уже везёт в Москву книжку про пароход "Лузитания", который в своё время, наоборот, возил королевскую почту, но однажды не довёз. Про то и книжка. Трепещу и вздрагиваю в предвкушении.

В восемнадцатом веке Соборная площадь Кремля была отделена от проезда перед Большим Кремлёвским дворцом красивой решёткой. В девятнадцатом веке вместо неё поставили новую, в псевдоготическом стиле, которая была уничтожена в советское время. А старая решётка до сих пор существует в Москве, на одной из центральных улиц.

Вопрос: где она? Чересчур мудрёно, да и фоток я так и не нашёл.
Лучше другое. Вот, к примеру, московские трамваи. Кто угадает,
что это за площадь? Это-то легче лёгкого )))

Израсходовал годичный запас мата за сегодня. Не знаю почему, но сапоги вдруг стали страшно скользить. Ходить по улице можно только мелкими-мелкими шажочками, и то пару раз пришлось выделать замысловатые фигуры руками и ногами, чтобы сохранить равновесие. Я в бешенстве. И непонятна причина — новые анти-гололёдные реагенты? Погода? What?

Я протестую! Человек имеет право на прямохождение!
Лишение этого права унизительно! А-а-а-а-а-а-а!

Очень неприятно, когда выворачивает весь желудок, когда его сжимают, как детскую клизму, до отказа, снова и снова, когда уже пустой. Никому не пожелаю. Для комментария — это сразу после 14 часов сна подряд, и пары кружек чая по пробуждении.

На подгибающихся коленках выполз из с/у, сел на трюмо. Мама смотрит. Ещё пара позывов, ложных, потому что весь чай давно плывёт по трубам в неведомую даль. Мозг долбит одно — грейпфрутовый сок. Холодный, прозрачный, красный. Хриплю, "Полжизни за грейпфрутовый сок. Полжизни, честно. Полжизни." Ноль реакции. Просить не решаюсь. Отдышавшись, натягиваю сапоги, майку, куртку, ползу в магазин — 50 метров от дома.

Беда. Там 130 человек на трёх продавщиц. Худой и озабоченный рабочий десять минут выбирает марку сардин. Продавщица новая, весёлая, старательно ему читает, что написано на банках. Было так плохо, что даже не хотелось никого из них убить. Когда ничего хорошего и не ждёшь, и весь ад сошёл на землю. Потом рабочий долго выбирает марку макарон. Потом продавщицы приносит два куска халвы, и спрашивает, какой из них нравится рабочему. Я плачу. Рабочий медленно, с сомнением, вертит в руке сначала один кусок халвы, потом другой, потом обратно первый, и его выбирает. Хоть и не хотел убивать, но если бы он не взял тот кусок, я бы его убил, или не убил бы, а со слабым визгом бросился бы на его спину, отталкивая и его, и ужасную халву, и вышло бы некрасиво.

— О! Два сока, литровых, джей-7, апельсин и грейпфрут! скорей! любых макарон, хлеба, молока, сардин ЛЮБЫХ!, скорее!

— Грейпфру-ута-а и а-апе-ельсина-а, ка-аа-жетсяа-а-а, не-е-ет. — Девчонка молоденькая, лет 17, совсем новая, и ей страшно нравится, что на неё смотрят и спрашивают.

Ложусь грудью на витрину, чтобы рассмотреть шестьсот шеренг фруктовых соков. — ААААААААА! Грейпфрут! Вон там! Выше! Правее! Да! Вон он! Я его вижу! Апельсиновый любой! — там, кажется, у вашей ноги виден, давайте!!! У правой ноги! Нет, у правой! Да! Да-а!

Девчонка принимается степенно укладывать хлеб и соки в пакет. Плачу: пробивай, я сам! (бросаю всё, как в братскую могилу)

— 158 ру-у-убле-е-ей пя-атьдеся-а-ат ко-о-опе-е-ек...

Любезно швыряю заранее отсчитанные 160 рублей и бегу, бегу, бегу, пугаю до смерти подростков у подъезда, звоню, звоню в дверь, чуть ногой не топчу, мама отпирает, вываливаю пакет на пол, хватаю грейпфрутовый пакет, сворачиваю ему крышку, и ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ.

Нет букв и цифр, чтобы описать это счастье. Как заливной поросёнок для Бухенвальда. Как Соня Мармеладова для Раскольникова. Как взятие Парижа для Александра.

Недаром мозг вопил, "грейпфрута!" — через полчаса я перестал падать на пол по дороге в клозет — а знаете, как унизительно падать по дороге от слабости, особенно когда рядом maman стоит и смотрит на тебя, как на величайшее проявление греха, хоть и непонятно какого.

Через полчаса научился ровно сидеть и даже сварил лапшу. Потом, в полночь, чаю. Чай велик, он вторым по необходимости после хлеба в Российской империи считался. Потом яичницу. Дочитал книжку. Сейчас, кажется, ещё лучше.

Какой мерзкий анекдот получился.

Тысяча солдат в год. Что за этим стоит? 15.000 мёртвых солдат со времени падения СССР. Для сравнения, население города Суздаль — 12.000 человек, от детей до стариков.

А теперь представьте себе город Суздаль, чьё население — 15.000 мёртвых солдат, повешенных, застреленных, отравленных, замороженных живьём, взорванных, сгоревших, забитых насмерть. И каждый год прибывает новая тысяча, изрезанных, измордованных, изнасилованных солдат, кому по 18-19 лет. Они все могли работать, иметь детей, причём здоровых детей, потому что наркоманов и шизофреников в армию не берут. Если прибавить к населению солдатского Суздаля их нерождённых детей, то получится и 30, и 45 тысяч здоровых людей, которых уничтожила собственная страна.

Если трудно себе представить, что такое 30.000 человек, то вообразите не просто взорванный девятиэтажный дом, но несколько московских кварталов, обращённых в пыль. Или десятка два полных составов метро. Когда в 1999 году взорвали дом на улице Гурьянова, москвичи сами организовывали патрули в своих дворах. Министерство Обороны давно пора охранять от окружающей местности, как от злейших висельников и террористов, если не сказать зомби и вурдалаков.

И над таким солдатским мёртвым городом Суздалем есть начальство — обрязгшие туши с хриплым дыханием и свинячьими глазками, с сотнями тысяч в банках и с семействами, привыкшими к "лучшим" традициям русского барства. Это начальство нагло игнорирует прямые приказы своего царственного президента, и едва ли умеет изъясняться по-русски без помощи мужицкого мата. Это начальство не раз уличали в том, что оно в Чечне за мусульманские доллары продавало врагу карты маршрутов передвижения колонн собственных подчинённых. Это начальство столь откровенно тупо, алчно, развратно и продажно, что и позднем Риме было бы отдано на съедение пантерам. В нашем третьем Риме, однако, эти дракулы в погонах научились искусно делать государственнический вид, единственно чтобы не упустить свои рабовладельческие бразды, и сохранить всё как есть — 1000 мёртвых солдат в год их не смущает, и кровавые мальчики не снятся, потому что свиньям сны вообще не снятся.

Россия пухнет от не переваренных нефтедолларов и солдатских трупов, но её правитель до сих пор уверен, что сто тысяч подростков отчего-то сильнее одной тысячи натренированных, профессиональных коммандос, хотя на дворе давно уже не 1943 год, и закрома Родины полны ядерных боеголовок. Однако дважды в год с молодых парней берут дань трупами и побоями, и называют это художество "школой мужества", и при всём при том умудряются жаловаться на демографический упадок. Чем-то напоминает человека, который отгрызает себе вполне здоровую руку, и при этом призывает всех сочувствовать, как ему больно.

А митинг, что митинг? Высказать свой голос. Чтобы не быть Ильёй-муромцем, ворчащим со своей печи, что дымно в хате. Конечно, хорошо было бы, чтобы вся эта штабная сволочь поразбежалась по подвалам для спонтанных харакири, но рассчитывать на это не приходится — так пусть хоть эта дрянь знает, что о ней, арбатской дряни, думают.

Митинг 23 февраля, у здания министерства обороны на Арбатской площади, в час дня. Приходи.

В почтовом ящике обнаружилась книжка рассказов Пола Боулза, только что присланная. Вот щас буду читать рассказы и взорву себе мозг на почве чая в Сахаре или другого животрепещущего предмета, например, как старуха жила в пещере, и давила скорпионов грубыми босыми ногами, или про профессора лингвистики, который приехал в Марокко, чтобы купить много коробочек, какие делают из верблюжьего мочевого пузыря, но вместо того попал в плен к арабам, разучился говорить, зато стал танцевать в наряде из жестяных кружочков, а потом убежал в пустыню.

Признаться, я уже прочитал пару таких рассказов, после борьбы с судоку, а их, рассказов, в этой книге много, дюжины полторы, и действуют они непредсказуемо.

Обычно я щёлкаю судоку, как орешки, но вот одна меня доканала.
Не решается, и всё тут. Четыре (!) часа времени на неё убил.
В итоге — пустая голова и зуд в глазах. Я почти что в бешенстве.

sudoku

Явился бы сейчас Бог, и спросил бы, — "чего ты желаешь?", я б ответил, — "сто тридцать тысяч японских фильмов ужасов". Не отвечать же правду, что два револьвера, и чтобы maman жила долго, и что хочется быть демиургом, и иметь водительские права. Отчётливо помнится, как шёл по летней улице Лавочкина за хлебом, года три назад, и очень хотелось быть демиургом, чтобы по желанию взрывать кусты акаций и сотворять вселенные. Правду говорят про "по образу и подобию". Я не уверен на предмет истинного названия кустов на улице Лавочкина, и в ботанике не силён, но взрывать их очень хотелось, именно оттого, что они там росли, и в изгибе ветвей была какая-то наглость. Впрочем, они и сейчас там растут, невредимые и наглые, а за ними позади есть гаражи и отделение милиции, а по правую сторону магазин, теперь супермаркет, и пятиэтажки. Верю, что скоро всё переменится, а больше и нечего сказать, потому что непонятно, с чего началось; если начал с Бога, то любой конец будет незначителен, и плевать на сто тридцать тысяч фильмов, хоть и самых лучших.

Добавляю себе новых ПЧ — значит, ещё не собрался помирать. Я странным образом верю в волю в выборе смерти, и что если не хочешь — то никак не можешь умереть, только если в глупых обстоятельствах типа тонущего парохода или горящего ВТЦ. Самый первый сердечный приступ, в 19 лет, я заработал, искренне собравшись помереть, потому что было ужасное, очень жаркое утро после ночи любви, и мой парень отчего-то огрызался и ныл, и мы отправились на рынок за картошкой, и всё было уныло. К счастью, он меня и спас, потому что оказал первую помощь, которой, неделей ранее, нас научили на девчачьих медицинских курсах. Курсы мы посещали взамен военной кафедры, от которой дружно отказались, рассудив, что с армией потом как-нибудь разберёмся, а свободный день можно заработать сейчас. Да, мы учились вместе, даже в одной группе.

Раздолбайство и неразумие спасли мне жизнь, потому что вместо устройства автомата Калашникова и классификации подводных лодок мы научились делать массаж серцца и накладывать шины на переломанные ноги, то есть, помогать жизни, а не уничтожать её. А от армии впоследствии и отбрыкались, каждый своим способом, и я считаю это правильным.

После того приступа, я, кажется, не курил целых три дня и ужасно тем страдал, зато потом стал высаживать две пачки вместо одной, потому что если помирать не хочешь, то и не помрёшь, и никакой никотин со своими дурацкими лошадями тут ни при чём.

Хотелось многое написать, а может, и напишу, но час назад едва не огрёб третий в жизни сердечный приступ. Неприятно до крайности.

В английском говорят broken heart, имея в виду разбитое от любви серцце. А серцца бывают просто ломаными, потрескавшимися, корявыми и в прочем разнообразии форм. Подозреваю, что моё сердце похоже по кондиции на сваренное вкрутую яйцо, котором с размаху запустили в стену.

* * *

Herz, по-немецки — серцце, а также фамилия Генриха Рудольфа Герца, разрешившего вопрос о сущности теории Максвелла, и в чью честь названа единица измерения частоты на шкале радиоприёмника. Дряхлый анекдот: человечество долго думало, как назвать эту самую единицу измерения частоты, никак не могли решить, да так и назвали: Hz.

Это я к тому, что я не вовсе не падаю герцем, и во всём остальном достаточно счастлив.

Mylène Farmer — Avant Que L' Ombre (2005).

Mylène Farmer — Avant Que L'Ombre.

Mylène Farmer — Fuck Them All.

Mylène Farmer — Dans Les Rues De Londres.

Mylène Farmer — Q.I.

Mylène Farmer — Redonne-Moi.

Mylène Farmer — Porno Graphique.

Mylène Farmer — Derrière Les Fenêtres.

Mylène Farmer — Aime.

Mylène Farmer — Tous Ces Combats.

Mylène Farmer — Ange, Parle-Moi.

Mylène Farmer — L'Amour N'Est Rien...

Mylène Farmer — J'Attends.

Mylène Farmer — Peut-Être Toi.

Mylène Farmer — Et Pourtant.

Mylène Farmer — Nobody Knows (hidden track).

Зря я грешил на агента Туркмен-баши. Вовсе он не украл моей записной книжки, которая очень похожа на толстый бумажник. Записную книжку вернули, даже вместе с неоплаченной квитанцией за коммунальные услуги. Что ещё более замечательно, моя шапка нашлась на том же самом месте, где я её забыл сутки назад. Правда, судьба 250-ти рублей осталась без объяснения, ну так может, я сам их куда дел. Агент Туркмен-баши, может, вовсе и агентом не был. Может, ему просто понравилась моя причёска а-ля крыжовный куст после огнемётной атаки, и он познакомиться хотел, а я его сразу туркмен-башой в морду тыкать. Эх.

Забавно столкновение секса и политики. Жаль, не довелось в постели подраться на эту тему. Так и представляется — сигаретка после секса, вялый разговор, вдруг раскрываются разделительные бездны, и недавние любовники лупят друг друга по морде из-за тем навроде казни Чаушеску или Брестского мира.

Всё хочется какую-нибудь идею отстаивать, и жизнь положить, и каким-нибудь образом крепость духа проявить. Вероятнее всего, это от безверия и пустоты на горизонте, и чтобы хоть какую-то черту провести, хочется кого-то вешать и расстреливать, или дать по морде, на что я вовсе даже и не способен (тот серб не считается, и я его дважды предупредил). Даже и пониманию, что эти ложные искания духа — вредны и бестолковы. Что отстаивать? Идеи все нелепы и пусты в силу уже того, что они всего лишь идеи — более глупого слова и трудно выдумать. Монархическое мракобесие не отличается от коммунистического, разве только тем, что марксисты оказались куда как свирепее своих оппонентов. "Православие, самодержавие, народность" — так же пустопорожнее, как "пролетарии всех стран, соединяйтесь". Аж пальцы заныли, выпечатывая.

Сражаться за долларовую экономику, за ваучеры и Кириенко? Хорошо, коль в Москве, а как в Перемышле? За православную веру? Как за веру можно сражаться, если это личное дело каждого? Об этом и говорить-то прилично только с самыми близкими. Однако кто-то за что-то шёл. Вот тоже в 1991-ом танками не задавили, в 1993-ем не застрелили. А кого-то задавили и кого-то застрелили. И что, теперь их имён никто и не помнит, и захочет запомнить, не получится, потому что надо на службу ходить, и последние указы центробанка помнить, а не имена непонятно кого. После августа 1991-го даже какое-то общество организовалось, так вскоре и зачахло, потому что всем кормиться надо, и кормить своих, а не в обществах собираться — не восемнадцатый год, когда на собрания пайку давали, и вообще можно было отличиться в глазах всякой новой сволочи.

Ладно, можно признаться. Люблю Николая II. Вот люблю, и всё тут — плевать на разум, на резоны и аргументы высшего исторического порядка. Вот за кого постельному оппоненту морду бы искренне набил, так это за Николая. Люблю, и не стоит убеждать. Что-то такое изнутри идёт, что и плёткой не перешибёшь. Когда его причислили к лику святых, я носил его иконку в бумажнике, хоть и неверующий был — бумажник потерялся при нелепейших обстоятельствах, вместе с паспортом и деньгами, и я уверен, что сам виноват — незачем было класть иконку вместе с проездными билетами и картами на телефон. Был трезв и безмятежен, просто овчинная подкладка куртки была не пришита к куртке, а прорезь для кармана в ней была, и бумажник попал в прорезь, а не в карман, и уехал в грязной машине в неведомую даль. Досадно, что красивый бумажник потерялся, хоть и пять лет назад, потому что с тех пор бумажников не вожу, и Николая иконку жалко, и за паспорт пришлось выслушать, потому что совсем новый был.

Нет идей, а что есть, те грязны и многажды использованы, как дефицитные в своё время презервативы, для самых разнообразных целей. Ничего с девятнадцатого века не изменилось, хоть три революции, хоть триста, всё одно один человек садится на шею другому. Молодые пищат с восторга, зрелые рассуждают, пожилые крестятся, "чтоб войны не было". Даже если и набить коммунисту морду между подушек, ничего с того не изменится.

Нет идей, но ненависть к СССР есть, и никуда ей не деться. Когда бабушка попала в больницу, и я наконец решился вычистить её квартиру — она понатащила хлама с помоек столько, что были лишь тропинки среди груд ужасного мусора, чего там только не было, — помимо прочего, я нашёл и полный архив переписки с участковым, с детальным изложением коммунальных дрязг образца 1968 года, и растрёпанную справку о реабилитации моего прадеда, часового мастера, расстрелянного в 1938 году, на основании такой чудовищной улики, как альбом с видами немецкого города Брауншвейга, и многое другое, отчего я и сейчас хватаюсь за топор при одном виде серпа и молота.

Это уже не отвлечённая идея, а личный счёт, оправданный и священный. Признаться, я до сих пор уничтожаю всё, что попадётся под руку, если имеется советская символика или что-нибудь подобное. Хоть триста раз винтаж.

Совершенно случайно, в СССР было создано много прекрасного и вечного, и к тому я со всем уважением, но ведь то не заслуга именно СССР, а было позаимствовано, за исключением разве что космоса. А всё остальное должно быть уничтожено, и очень жаль, что не было Нюрнбергского процесса над КПСС, который заставил бы всех задуматься, и чтобы всякую продажную капэсэсовскую дрянь на Сахалин, или на Курилы, ловить крабов и омаров для ресторана "Пушкинъ".

В общем, есть над чем подраться. Может, ещё получится.

Когда мне было лет 20, я как-то беседовал с одним парнем, который вроде как претендовал на отношения. Неспешно прогуливаемся по Большой Татарской; стоит пасмурный, угрюмый полдень. Он меня спрашивает — "тебе, наверное, такая погода больше всего нравится?" — я аж подпрыгнул с изумления такому ходу мыслей, — "с чего ты взял?! Терпеть не могу серый цвет, и страшно люблю солнце, и вообще!" Короче, моё недоумение разделила вся Европа (с).

Сейчас открывается, что я действительно до ужаса люблю серый цвет, чтобы со стальным отливом, гладкий и безупречный, как зимнее утро в гостях, в незнакомом районе, когда вроде бы уже не трезв, но ещё не пьян, или вообще всякие неожиданные сумерки, когда, очнувшись, не отдаешь себе отчёта, кто ты и что ты, а просто принимаешь тело и сознание как данность и как средство узнать, где раздобыть сигарет и горячего чаю, и который сегодня день.

Этот сумеречный момент, когда не знаешь день и год и ближайшее метро, заслуживает отдельной поэмы, как воплощение истинной свободы, и серый, смутный свет — непременный его атрибут. Ночью станет тревожно, ярким днём — стыдно, а на рассвете — гадко от сравнения себя с красотой золотисто-розового великолепия. К тому же серый — цвет серебра, столь благородного против мещанско-рыночного золота.

Казённым учреждениям и литературным критикам предлагается в уничижительном смысле употреблять другие цветовые аллегории — бледно-зелёный, к примеру, или синюшный, или вообще поганочно-бледный.

В продолжение градостроительной темы можно заняться тем, что назвать 10 самых прекрасных, и 10 самых уродливых зданий Белокаменной. Мой список будет примерно таков:

1. Мавзолей. Угрюмое, унылое, мрачное воплощение смерти прямо на центральной площади, достойное Карфагена или другого богомерзкого города. Взорвать ко всем чертям.

2. Политехнический музей. Дичайшая эклектика, нелепый разброд псевдорусских украшательств, к тому же выкрашенное в унылый цвет позавчерашней рвоты. Снести, и на этом месте возвести что-нибудь изящное, в классическом вкусе.

3. Библиотека (бывш. им. Ленина). Библиотеку переименовать в честь её основателя, графа Н. П. Румянцева, а здание библиотеки — типичный образчик крематорно-колумбариевого стиля — снести, и заменить на что-нибудь из стекла и бетона, чтобы Воздвиженка и Моховая перестали быть похожи на мрачные тоннели.

4. Казанский вокзал. Пожалуй, самое уродливое и нелепое здание города — громадные окна с какими-то ромбиками наверху, какие-то идиотские азиатские завитушки, в общем, сон разума. Витрувий удавился бы с первого взгляда на это варварство. Шпиль можно сохранить, но фасады перестроить — хоть просто ровно оштукатурить, и то лучше будет.

5. Большой Кремлёвский дворец. Триумф жутчайшего псевдорусского стиля в диком сочетании с классицизмом, и с элементами барокко до кучи. Сносить затруднительно, что строить на его месте — непонятно, так что, поморщившись, можно оставить. Скелет Константина Андреевича Тона, архитектора, и главного застрельщика псевдорусской заразы, выкопать и показательно повесить.

6. Здание партийного архива КПСС в Столешниковом. По зловещести вида вполне может конкурировать с дюжиной крематориев в ряд; удивительно, как все сотрудники ещё не сошли с ума и не повыбрасывались из окон. Взорвать, устроить парк, или торговый центр, в традициях переулка.

7. Министерство обороны на Арбатской площади. Не очень ужасное, но безликое и бестолковое. Покрасить в розовый цвет или ещё как-нибудь оживить. Военных выселить куда-нибудь в Ясенево, а в здании устроить мультиплекс с кафешками и прочими кегельбанами.

8. Новый Арбат. Столь ужасен, что давно пора растерзать по камешку. Построить что угодно — лишь бы снести дебильные дома "раскрытые книги". Архитекторов, кто строил, сослать в Сибирь проектировать избушки лесников.

9. Здание ТАСС на Тверском. Не столь ужасно, но на фоне окружающей застройки выглядит, как эсэсовец на детском утреннике. Снести, и построить что-нибудь в стиле ар-деко.

10. Здание Внешторгбанка на Новослободской улице. Много раз я видел этот дом, и каждый раз вздрагивал от ужаса и отвращения — как от вида обнажённой девяностолетней старухи — до того он нелеп и гадок. Сносить не обязательно — оторвать ужасные кронштейны с колонн, и посшибать прочие "художества" с крыши, где вообще чёрт знает что творится — какие-то столбики и арочки, как на рисунке трёхлетнего ребёнка.

Теперь позитив.

1. Все здания, построенные до 1917 года, прекрасны, за вычетом псевдорусских вывертов. Особо прекрасны все творения в стиле русского классицизма, а также барокко

2. Почти все творения сталинского ампира прекрасны, за исключением некоторых ляпов, типа жилого дома напротив американского посольства, в котором пять колонн под фронтоном, что по меркам архитектуры примерно уподобляется трёхглазому котёнку с семью лапами.

Занятное зрелище — цветной телевизор, падающий с 21-го этажа. Особенно если телевизор советский, ламповый, типа Рубина-707, которых боялись, потому что они имели привычку сами вдруг загораться. Самооценка иногда тоже рушится подобным манером — с грохотом, с миллиардами осколков, с вздрагивающими прохожими.

Только сейчас пережил крупное наступление демонов на мою несчастную голову. Еду в автобусе № 193, а автобус этот на резвой скорости пробирается через угрюмые индустриальные джунгли Южного порта. "Сейчас в нас врежется многотонная фура, сейчас автобус свалится с моста, сейчас его захватят террористы". Я весь извёлся холодной испариной. Конечно, никуда автобус не свалился, и никто не думал его захватывать — зато сколько переживаний мне, нервному дураку.

Удивительно, сколько всякой дряни иной раз лезет в невоздержанную голову.

.

Если говорить о любви, то нельзя обойти вопрос обязательств. В смешные 18-19 лет, я не считал ни за что явиться к любимому парню после свидания со сноубордистом, и даже удивлялся неисчерпаемым возможностям собственного организма. Оставим циничные определения секса и любви, — вот видите, мне уже нехорошо от сопоставления. А тогда я только смеялся.

Нельзя обойти вниманием предмет гостиниц, которые, в начале 2000-х годов, иногда были смехотворно дёшевы, хоть и ужасны по содержанию. Признаться, я с особенным удовольствием наблюдаю лужковское избиение младенцев-гостиниц, со злорадным и отчасти очистительным удовольствием.

В списке врагов под номером один значится гостиница Киевская — рядом с Киевским вокзалом, построенная где-то при Сталине. Году в 2001 я туда зарегистрировался со своим бывшим и каким-то чудаковатым мальчиком лет 17-ти, который очень сильно запал на моего бывшего, и был готов на всё, несмотря на меня, присутствующего. Мой бывший тоже был буен, и сделал с пареньком известно что делают, а я, дурак, пил пиво и смотрел с соседней кровати. Кстати сказать, мальчика в итоге мы выгнали на улицы, а я, как водится, отвёз своего бывшего до дому, где закатил ему шикарную сцену на близлежащем поле, — мой бывший после этого советовал тому мальчику не попадаться мне на глаза, потому что "убить-с обещались-с". Признаться, я того мальчика с тех пор и не видел никогда, и ничего не знаю о нём, кроме последних косвенных свидетельств, что он растолстел чрезвычайно.

Плевать на мальчика — так хорошо, что Киевскую снесли, и Москву, и ужасный Интурист, к которому я тоже ревновал в силу ряда причин. И чудовищный Минск, и всякую гостиничную дрянь вокруг метро ВДНХ. Право, я бы заплатил денег, чтобы надавить ручку динамитной машинки. Если бы ещё взорвали "Космос", то я бы в пляс пустился бы. В общем, я за Лужкова.

.

Слона-то я и не приметил — Валентина, то есть, вот балда. Впрочем, не имея ответной консуммированной любви, и шарахаясь от воспоминаний о тех, что были, хочется надеяться, что это простительно. Стоит отдать дань так называемому празднику, рассказав про самые долгие-долгие отношения, которые, впрочем, трудно назвать любовью. В английском есть выражение, fuck-buddy, и именно такой бадди был со мной знаком на протяжении, страшно сказать, 10 лет.

Познакомились мы на заре 1990-х, когда мне было смешных 17 или 18 лет. Он оказался спокойным, мужественным парнем на год-два постарше, то ли скейтбордист, то ли сноубордист, что-то такое экстремальное — не упомню. Выяснилось, что живёт на соседней улице. Мы никогда не говорили ни о чём серьёзном — small talk, как говорят англичане, буквально "мелкий трёп", и оттого с ним всегда было легко. У него было прекрасное тело, не очень красивое, но и не уродливое лицо, но некоторый недостаток в интимном департаменте, в силу чего он хоть был мне неизменно приятен, но потерять из-за него голову я никак не мог. Спокойные, независимые отношения — он часто уезжал на много месяцев за границу, а я по многу месяцев не звонил — три-четыре встречи в год, не более того.

Последний раз я видел этого парня года два назад. Сейчас, кажется, он перебрался в Америку окончательно. Забавно. Он остался в памяти не как друг, не как любовник, а просто, как есть? точнее, как он был. Я даже помню его запах, обстановку его квартиры и манеру его речи гораздо яснее, чем всё то же самое про первого своего парня, с которым была отелловская любовь, секс на кладбище в грозу и болтание ногами с крыши шестнадцатиэтажного дома.

Чёрт разберёт, что в итоге оказалось лучше — апатичный сноубордист с красивым телом, которого приходилось всему учить, с которым было приятно и ненапряжно, с которым я встречался десять лет, о которых вспоминаю с приятствием — или взрывные любови, со слезами и разборами полётов, с гневными письмами на французском и разговорами до семи утра.

Трудно сказать с определением, но я всё-таки склоняюсь в пользу кладбищ, молний, чердаков, и перевёрнутых автомобилей. Не знаю, почему — может, потому, что это далось с трудом, и было заработано, и вовсе не походило на увеселительную прогулку в парке.

В "Бесах" есть одна положительная сторона: на некоторых страницах не возможно не покатываться в рыданьях под столом от истерического смеха. Фёдор Михайлович, помимо прочего, был чудесный юморист, в самом тонком, гениальном смысле этого слова. Вот смотрите:

Как нарочно в то же самое время в Москве схвачена была и поэма Степана Трофимовича, написанная им ещё лет шесть до сего, в Берлине, в самой первой его молодости, и ходившая по рукам, в списках, между двумя любителями и у одного студента. Эта поэма лежит теперь и у меня в столе; я получил её, не далее как прошлого года, в собственноручном, весьма недавнем списке, от самого Степана Трофимовича, с его надписью и в великолепном красном сафьянном переплете. Впрочем, она не без поэзии и даже не без некоторого таланта; странная, но тогда (то-есть, вернее, в тридцатые годах) в этом роде часто пописывали. Рассказать же сюжет затрудняюсь, ибо по правде ничего в нём не понимаю. Это какая-то аллегория, в лирико-драматической форме и напоминающая вторую часть Фауста. Сцена открывается хором женщин, потом хором мужчин, потом каких-то сил, и в конце всего хором душ, ещё не живших, но которым очень бы хотелось пожить. Все эти хоры поют о чём-то очень неопределённом, большею частию о чьём-то проклятии, но с оттенком высшего юмора. Но сцена вдруг переменяется, и наступает какой-то "Праздник жизни", на котором поют даже насекомые, является черепаха с какими-то латинскими сакраментальными словами, и даже, если припомню, пропел о чём-то один минерал, — то-есть, предмет уже вовсе неодушевлённый. Вообще же все поют беспрерывно, а если разговаривают, то как-то неопределённо бранятся, но опять-таки с оттенком высшего значения. Наконец сцена опять переменяется, и является дикое место, а между утёсами бродит один цивилизованный молодой человек, который срывает и сосёт какие-то травы, и на вопрос феи: зачем он сосёт эти травы? — ответствует, что он, чувствуя в себе избыток жизни, ищет забвения и находит его в соке этих трав; но что главное желание его, поскорее потерять ум (желание может быть и излишнее). Затем вдруг въезжает неописанной красоты юноша на чёрном коне, и за ним следует ужасное множество всех народов. Юноша изображает собою смерть, а все народы её жаждут. И наконец уже в самой последней сцене вдруг появляется Вавилонская башня, и какие-то атлеты её наконец достраивают с песней новой надежды, и когда уже достраивают до самого верху, то обладатель, положим хоть Олимпа, убегает в комическом виде, а догадавшееся человечество, завладев его местом, тотчас же начинает новую жизнь с новым проникновением вещей. Ну, вот эту-то поэму и нашли тогда опасною. Я, в прошлом году, предлагал Степану Трофимовичу её напечатать, за совершенною её, в наше время, невинностью, но он отклонил предложение с видимым неудовольствием. Мнение о совершенной невинности ему не понравилось, и я даже приписываю тому некоторую холодность его со мной, продолжавшуюся целых два месяца. И что же? Вдруг, и почти тогда же как я предлагал напечатать здесь, — печатают нашу поэму там, то-есть за границей, в одном из революционных сборников, и совершенно без ведома Степана Трофимовича. Он был сначала испуган, бросился к губернатору, и написал благороднейшее оправдательное письмо в Петербург, читал мне его два раза, но не отправил, не зная кому адресовать.

.

К проявлениям прогресса следует отнести то, что за последнюю пару месяцев я почти совсем перестал материться — за исключением оправданных случаев ушибленных членов или при взгляде на градусник за окном. Интересно, какая мерзкая черта исчезнет следующей. О причинах прекращения сквернословия достоверных сведений нет. Возможно, они кроются в колоссальном количестве русской классики, прочитанной за последнее время.

Сегодня дочитал "Бесов". Это самая достоевская из всех достоевских книжек, но, пожалуй, какая-то ядовитая. Осиливал её долго и мучительно; от неё осталось какое-то гадкое послевкусие, как от скверно заваренного чая. В процессе чтения одолевали какие-то фашистенькие мысли на предмет гнусности и пустотелости правящих классов XIX века, равно как и мещанства, и всех без исключения слоёв населения. Из всей армии персонажей действительно приятных всего два-три — Маврикий Николаевич, честный и терпеливый офицер, да книгоноша Софья Матвеевна. Все остальные тупы, недоразвиты, жестоки, себялюбивы, мстительны и трусоваты — как измельчавшие римляне времён Поздней империи. Совсем скверная мыслишка — про то, что Россия вполне заслужила кошмар 1917-го года, который, впрочем, ничуть её не исправил, а вовсе наоборот.

В общем, гнусные и тяжёлые мысли; на душе скверно.

.

По просьбе стёршийся_ероглиф пост про Китай, и вообще политику.

Преамбула: в Китае перенаселение, у нас в тайге полчеловека на квадратный километр. Китайцы и так уже шмыгают в Россию, паспорт 1500 бакинских стоит, так давайте уже на государственном уровне продавать гражданство по тысяче за голову, а бабло пустить на бюджетные блага — пенсионеров, врачей, и т.д.

Критика ероглифа: Мы много беседовали с моим бывшим на предмет "как нам устроить Россию". Разумеется, в сослагательном наклонении, и под красненькое на набережных, под сенью большевицких пентаграмм. Каждый раз, когда Алекс употреблял слово "государство", я протестующе топтал свой пластиковый стаканчик и вопиил, "Алекс! у нас нет государства! у нас есть люди, которые имеют наглость именовать себя государством, и в том вся разница!". Алекс пугался и становился осторожнее в суждениях.

Продажа российского гражданства подобна эдикту Каракаллы о римском гражданстве для варваров. Да, некоторые варвары верой и правдой служили Риму, но, тем не менее, получали стилет в рёбра, потому что римляне ревновали успешных варваров, и открыто их презирали, как сейчас москвичи — гастарбайтеров. Остальные варвары тихонечко терпели погромы и прочие прелести римского гражданства — но, когда Аларикус осаждал Рим, — а это случалось, кажется, трижды — охотно бросали свои виллы и присоединялись к войску, сытые по горло латинской гордыней.

Мы, современная Россия, как варвары, разрабившие Рим, которым была Российская империя — как варвары, освоившие латинское христианство о довёдшие его до ужасов средневековой инквизиции, — мы так же освоились и разнежились в нашем московском господстве. Какой москвич пойдёт работать на стройку? Какой петербуржец пойдёт мыть полы в салоне "Евросеть"?

Все эти многие тысячи гастарбайтеров, что уже есть в Москве, что строят все эти бесконечные Меги, Икеи, Ашаны и прочие Сити — они уже сами по себе способны разнести т.н. "Великую Россию" по камешку. Разница в том, что за этими остатками азиатских орд не стоит реальной силы — спалив Кремль, они оставят пепелище на милость мытищинских скинхедов. Но за Китаем стоят миллиарды, которые хотят одного — земли.

Ситуация а-ля 1917 год, только с той разницей, что у китайцев нет Ульянова — слава Богу, сатана Ульянов восьмой десяток лет плесневеет в стеклянном ящике с зашитым умелыми ручками бальзамировщиков анусом — но, если продавать российское гражданство, китайцы будут скупать его миллионами — и если Народная Армия Китая решит аннексировать, к примеру, Сиберию — ей будет куда как легче пройти по заселённым одноплеменниками городам, где русские давно увязли в телевизионно-водочном болоте, чем по ожесточённым победой над Германией городам СССР. Впрочем, граждане СССР давно одряхлели и не могут прицелиться в унитаз, не то что в прибор ночного виденья, потому их не нужно принимать в расчёт.

И не надо пищать про ядерную кнопку. Если бы ты, читатель, быль бы насупленной хрюшкой Путиным, и если бы в твою дальнюю зауральскую страну вверглась китайская армия — отдал бы приказ о ядерном ударе? Мир во тьме, всем пдец, в том числе твоим, путинским, родным, дочерям и жене — отдал бы такой приказ? Сомнительно. Переговоры предпочтительнее. Сибирь — она где-то там, а Кремль здесь, на берегу запруженной Сталиным Москвы-реки, и жена здесь, и нефтяное бабло здесь, — лучше сохранить хоть что-то, чем сжечь мир в ядерном костре. Опять же, на Ивана Великого можно любоваться на закате, когда годуновские буквы на закате блестят, и удивляться лигатурам XVII века, и воображать себя великим деятелем и спасителем земли русской. Фр-р. Фр!

Вот так и продадут Сибирь — живот России — когда пора придёт. Перед Украиной сдались, перед фюрером Лукашенко приятное лицо делают, а внутри страны любые очаги свободомыслия выслеживают и травят, со злобы давяся пеной у рта.

Чего ещё ждать от человечка, вскормленного советской ядовитиной, которому на ушки шепчут триста воров с поместьями во Франции, и которому песни пишут триста неудачников, мечтавшие когда-то по-достоевски писать, но сейчас готовые на всё ради пары тысяч заграничных рублей в месяц.

Завидую Российской империи хоть в том, что там тогда красиво было, и даже быть не могло всяких безумных церетелиев, running amoc среди руин тысячелетней нашей столицы. В церкви меня ужасает изобилие платков. На сотню женщин — от силы два мужика. Остальные зарабатывают деньги, надеясь расцвеченными бумашками уберечь своих детей, и вечерами сидят в креслах, смотрят программу "Время", вместо того чтобы прочитать "Отче наш".

Нет России и уже не будет — мёртвая она валяется, а мы, как могильные черви, копошимся в её трупе, и, выглядывая членистыми головками на свежий воздух, возмущаемся зловонием. Зловоние — это всякие сурковы и грызловы, крестьянские дети, готовые всегда подставить попу барину ради того чтобы одеваться у Зенья и ездить в машинках с мигалками.

Взять какого-нибудь грызлова, приставить к кирпичной стенке, упереть воронёный ствол в набрякший жиром лоб, и спросить его, сукина сына — что ты, крестьянский сын Грызлов, думаешь о России, как ты желаешь её приумножить и прославить? — крестьянский сын грызлов, пожалуй, обмочится, и будет на своего патрона Путина ссылаться, "что он всех накажет за беззаконие", и так ничего и не скажет, и вогнать пулю ему в череп не будет грех.

Ничего от наших галстучников не добиться, кроме мочи в подштанниках.

А что Россия? Да нет давно уже никакой России. Интеллигенция XIX века замешала тесто, пролетариат ХХ века испёк пирог, полвека его ели, хрущёвско-брежневские твари подлизали крошки. Потом явился телевизор, и сожрал сковородку.

Нет никакой России. Есть жвачная Москва. Москву не интересует, что происходит за её пределами — Москва полагается на донесения собою же назначенных губернаторов. Губернаторы обязаны радовать Москву, а то их не переназначат. В итоге вырисовывается радостная картинка всеобщего благоденствия. Фурье елозит костьми в могиле от зависти, Оуэн тоже бьётся черепом о крышку гроба. Renaissance men в экстазе, и никому не приходит в голову повесить Павловского на Пушкинской площади, в назидание краснопресненсвким дружинникам.

Россия умерла. Остался западный шик — армани, ламорджини, GQ, и прочая монблановская сволочь. Москва притворяется, что ничего не происходит. Москва может себе это позволить.

Единственная в моей жизни собака была моей всего минут пятнадцать. Мне было около двадцати лет; ярким майским полднем я шёл по нашей улице — много зелени, живописный парк, весна, сердце поёт — и на траве лежала моя собака. Точнее, не собака, а крупный щенок с густой красивой шерстью цвета горького шоколада. Он дёргался в судорогах — очевидно, несколькими минутами ранее его сбила машина. Я тут же схватил его на руки и припустился дома, до которого оставалось метров 200. Так бегом и взбежал в свой этаж, мама открыла дверь, изумилась — что это? — я положил собаку на пол в прихожей и попытался дать ему воды, но он не пил, я только едва заметно дышал. Через несколько минут он умер.

Так у меня и не было собаки, а сейчас я чересчур ленив и инертен, чтобы отвечать за животных. После того как умерла моя боевая кошка, осталась молодая кошка, которую очень любила покойная бабушка — моё общение с этой кошкой ограничивается тем, что инога со скуки я её поглаживаю, или немного трясу ею в воздухе, приговаривая "Ну что, Мурко? Попалась?" — а Мурка висит безвольно, как портьера, и смотрит на меня со священным ужасом в глазах. Она кошка трусливая до безобразия, но ужасно пушистая и оттого смешная, особенно из-за своей пугливой манеры — мне от неё смешно, и в итоге я её приласкиваю, а она мурчит, оправдывая своё имя. Знаете салонных собачек XIX века? Вот Мурка такая же салонная и беспомощная кошка — на улице она не прожила бы и десяти минут. Любимое её занятие — лежать в пластмассовом тазу на полу в кухне, а в случае воображаемой опасности прятаться под буфет и шипеть оттуда.

Я только недавно вернулся домой после более чем годового отсутствия; мама была рада тому, что эта изнеженная кошка боится меня, как дьявола. Пока мама жила без меня, кошка вила из неё верёвки, орала ночи напролёт, не давая спать всему подъезду, и нарочно мочилась каждый раз в новом месте. Теперь она боится выйти из своего таза, а на двор ходит исключительно в указанный мною лоток в ванной комнате. Если ванная комната по недоразумению оказывается запертой, кошка мужественно терпит и дожидается её открытия.

В общем, кошка прилагает все усилия, чтобы оставаться незамеченной, причём небезудачно, а вот что нет собаки, это грустно. Теперь уже я и не возьму собаку — вдруг снова придётся метаться по съёмным квартирам, или ещё что-нибудь такое. Оторвавшись от корней, можно побегать по огороду и вернуться на то же место, но этого корни не прирастут обратно — что порвано, то оторвано, и едва ли это можно изменить.

Вот если бы у нас была Калифорния, то можно было бы спать в поле, как Джек Лондон в 1898 году, и большая тёплая собака делила бы со мной свободу и еду. А в русскую зиму, которая в этом году так хищно выказала свои клыки, мы с собакой просто замёрзли бы на пару, и кому было бы от этого хорошо.

Хорошо бы тепло, свободу, и собаку.
С густой шоколадной шерстью.

Есть сведения, что пуля, пущенная в лоб, далеко не всегда приводит к смерти. Варианты исхода: бессрочная кома, общий паралич, слабоумие. Но если поразмышлять, то у человека две руки. Следовательно, свои шансы можно удвоить, если использовать два пистолета, оба виска и элементарные познания в стереометрии. Идеальным результатом такого расчёта следует признать четыре дыры в черепе и два раздробленных запястья. Вся тонкость в синхронизации залпов, для достижения которой рекомендуется применять метроном.

Из дальнего угла слышатся протяжные, исполненные скорби стоны. Это ГУВХ перечитывает те дрова, что наломал неделю назад. Правда, в газетах пишут, что стенанья облегчают страдание, но всё равно ужас, ужас.

Оказазавшись в незнакомом помещении, я всегда прежде всего подхожу к окну, потому что нет в мире двух одинаковых видов из окна, как нет двух одинаковых отпечатков пальцев. Окна тоже бывают разные — венецианские и полуциркульные, овальные и бесформенно-эклектичные, люкарны в куполах и слухи в шатровых колокольнях, панорамные громады и прищуренные бойницы. В мире окон есть и свои призраки — ложные окна, чьего присутствия на фасаде иногда требует тот или иной архитектурный ордер, вопреки логике интерьера, и тогда сандрики и наличники обрамляют слепой кусок стены. Правда, ордерная архитектура мертва уже более полувека, но призраки живучи — выдранные с мясом дубовые рамы дворянских особняков плачут сухими слезами крошащейся штукатурки, прежде чем уступить место безжалостным шеренгам надменных и спесивых иноземных стеклопакетов.

Когда смотришь из окна, то глаз первее всего отмечает небо — как точку отсчёта координат, — и к ней возвращается, считав открывающийся пейзаж. Это следует считать признаком душевного здоровья, потому что только нездоровый человек может, посмотрев в небо, предпочесть удалиться от него, бросившись на землю. В мире окон есть свои аристократы — и, как истинная элита, они пребывают в вечном изгнании, и мало кто способен распознать их истинную сущность. Можно долго и искренне восхищаться пропорциями расстреллиевских и казаковских фасадов и объёмов, или подкупающе наивной простотой деревянных резных наличников в Кижах, но мало кому придёт в голову обратить внимание на обычные чердачные окна с деревянными решётками вместо стёкол — но, тем не менее, именно чердачные окна, которые иногда по ошибке именуют "слуховыми" — короли оконного братства.

Когда сидишь на пыльной, рассохшейся чердачной балке, которую срубили ещё тогда, когда твой прадед в канотье, с хризантемой в петлице, читал Минского и Бальмонта томной прабабушке в пыльном городском саду губернского города Астрахани — когда сидишь в добродушной, тёплой чердачной мгле, и смотришь в чердачное окно — видишь только небо, многоликое и вечное, как Бог. Нет городского пейзажа, изуродованного тоскливыми бетонными коробками времён энного съезда КПСС, нет разноцветных жуковатых автомобилей и бестолково насаженных деревьев; не видно земли и нет ничего земного — только полукруг неба на фоне жестяно-стропильной черноты — полукруг, небрежно отмеренный циркулем архитектора, когда проект дома был уже готов. Что в чердачном окне? — техническая деталь, простое устройство для того, чтобы зимой тёплый воздух не скапливался под коньком крыши, и чтобы снежные глыбы не рушились на головы прохожих внизу, на панели. А на самом деле этот полукруг небесной голубизны, или облачной, дымчатой серости, или хрусткой морозной звездистости — разве не кажется он горлом кита для Ионы за минуту до того, как тот выйдет из чрева на Божий свет? Разве это не глоток свободы, более прекрасный, чем все глупые пентхаусы и прочие чванливые апартаменты? А безупречная геометрическая форма — идеал эпохи Ренессанса, хоть и с потрескавшейся краской. Наскучив созерцаньем, в это окно можно выйти, и тогда город кинется тебе в глаза со всех сторон, откроется своими жемчугами и язвами, и будет плескаться о жестяной берег у твоих ног, и будет реветь, фырчать тысячью выхлопных труб, пищать тысячей далёких голосков. Чердачное окно подобно порталу в параллельный мир; оно — как кислородная подушка в бензиновом аду, исчерченном вертикалями власти и графиками роста курсов валют, исписанном похабщиной и бессмысленными лозунгами, скованном злобой, жадностью, предрассудками, ненавистью.

А там, наверху — чистота и свобода. Скорей бы ласковое лето.

— А сам Плутон — это все-таки планета?
— Ему еще предстоит стать настоящей планетой в далеком-далеком будущем. Плутон сейчас находится на этапе своего формирования. Все Седны и Ксены, которые являются его сестрами по поясу Койпера, рано или поздно сольются с Плутоном или, наоборот, поглотят его. Но окончательное становление полноценной планеты вряд ли завершится даже через 15—20 миллиардов лет. Кстати, к тому времени раздувшееся Солнце поглотит основные 8 планет, а Плутон, благодаря тому, что он — самая дальняя планета, избежит этой участи. Взорвавшись, наше светило превратится в звездного карлика и будет еще очень долго существовать в таком виде наедине с Плутоном.
— До каких пор?
— До тех пор, пока какая-нибудь другая блуждающая звезда не перетянет нашу 9-ю планету в свою систему.

(с) из газет.

Срочно постричься под ноль и записаться в спортзал, презрев предрассудки. Обязательно купить чаю. Лишь бы прошли надоевшие морозы. Или, может быть, уехать в Ярославль. Надо же как-то сражаться.