Нервный срыв. После двух суток беспрестанной беготни, переживаний, вздрагиваний и валидола, весь с утра не мог себя заставить хоть что-то делать, кроме как курить, пить чай и разгадывать японские сканворды в промышленных масштабах.

С семи утра, как проснулся, и прямичком до 10 вечера. Без перерывов. Сочетания закрашенных и незакрашенных клеточек приобрели статус фактора национальной безопасности, или как если бы от успешного решения сканворда зависела бы моя жизнь. Тщательно, со старанием, прикусив кончик языка, закрашивал каждую разгаданную клетку. Примечательно, что ни один сканворд так и не разгадался до конца. Неизменно оказывались лишние закрашенные клетки, или наоборот.

Результат: полностью отформатированный мозг и ледянейшее спокойствие в членах. Даже не знаю, чего написать. Вот ни малюсенькой депрессивненькой мыслишки не находится, равно как и позитивненькой. Нуль, нейтрал, выключили ток. Думать можно, но только логически; линейно, так сказать. Вот и пойду поработаю чуть, пока Морфей не затащит мою тушку в свои настырные объятья.

Мы хотели заплатить за три месяца, а получилось почему-то за пять. В очереди в кассу я пересказывал злоключения родного посольства, и когда женский оператор вернула две квитанции с просьбой "заполнить", я их на автомате заполнил, а в итоге пожалуйте отдать 5,300 с чем-то рублей. Оу-оу, как говорил Маколей Калкин в небезызвестном фильме, виденном ещё в допубертатной юности.

Хорошо, что в это время с нами (я был с другом) было немецкое, которое своими пузыриками развеяло тоску и скорбь по 5,300 рублей, хотя друг и пообещал оператору прислать все свои стихи, и развеял скорбь женского оператора, потому что он истинный поэт, но немецкое тоже хорошо, когда его много, и когда неизвестно, как добираться домой, хотя очень хочется.

Оказывается, ЕИРЦ в Текстилях работает до 20-00 каждый день, включая субботу. Наверное, поэтому и не пришлось общаться со старшим поколением, коего два единственных представителя были заняты с персоналом исключительно дружелюбной светской беседой о преимуществах кооперативных квартир перед какими-то другими квартирами (что такое кооперативные квартиры?).

Другое впечатление, это что снег или не снег, а весна уже здесь, потому что общественный транспорт вдруг показался на редкость отвратительным и я отмахал километра четыре резвым шагом. На Люблинской улице особенно смешно: ровный тротуар, лужицы там и сям, глубиной, от силы, в сантиметр (полдюйма, как сказали бы британцы) — и вот народ с большими осторожностями через эти лужицы переправляется. Некоторые патологически осторожные господа бредут черепашьими шажками, рискуя сверзиться, по снежной кромке сугроба, лишь бы избежать лужиц. И это вдоль вдоль идеально чистого, если не считать лужиц, широкого, двухметрового асфальтового тротуара.

Мои сапоги-убийцы, которым я обязан не одной шишкой и ссадиной на ужасном льду-2006, преображаются на асфальте в истинных героев — каблук высокий, кожа свежая, чап-чап-чап по несчастным лужицам, как будто их и нет. Весело.

Я очень, очень уважительно отношусь к старшему поколению. Это не ложь, но истинная правда. Сегодня будет исключение. Не дождавшись приплывшего мамонтёнка, я отправляюсь в ЕИРЦ за квитанцией на оплату окаянного ЖКХ помесячно, а потом, что станется с деньгами, с того и заплачу.

Единственно, в ЕИРЦ ожидается много-много представителей старшего поколения, которые просто обожают толпиться в очереди, дёргать за полу, и говорить "молодой человек, а вы за кем? а вы когда пришли?" с интонацией доктора Менгеле, расспрашивающего очередную жертву об аллергиях и детских травмах. Так вот, я обещаю, что этих представителей старшего поколения я не буду повреждать, а буду очень нежно брать за подмышки и аккуратно выносить из помещения ЕИРЦ на тротуар, одного представителя за другим, пока сам не попаду к заветному единому окошку.

Потому что если эти представители старшего поколения узнают, что дело двух дней и что потом суд, а в ЮВАО за это отбирают квартиру и дают койку в Капотне — они же сомкнут свои драповые спины в приступе классовой ненависти к небритому молодому человеку с длинными волосами, продавшему, как известно, Родину ещё в 1960-х. Поэтому лучше за подмышки.

А почему я щас пишу это, а ещё не бегу? Потому что кибер-кафе, в силу старого кредита, и, обозрев мой несчастный и отчаянный вид, предоставило бутылку немецкого забесплатно, а какой же русский не любит, и т.д.

Сутки беготни по городу вчера. Облом. Холодно. Ужасная Марьина Роща — зачем там вообще поселились люди? Автобусы-метро-троллейбусы. Тоска. Садизм в шкуре пессимизма. Потом Дэвид Копперфильд в постели с чаем, и депрессия во сне. Ага. Во сне. Вот так вот бывает, да.

После — звонок из Африки, внезапное предложение, а ЖЭК собирается подавать завтра в суд за неуплату квартплаты, и ещё тысяча дел, и все их надо разрешить немедленно, немедленно, и от этого я в бешенстве, и вот накидываюсь быстренько немецким пивом в полдень, просто иначе просто непонятно, что делать, а потом нахлеблюся кофе, а потом... а потом...

А потом всё как-нибудь образуется, сообразится, и сложится само, как водится. А если не сложится и рухнет в пропасть, то это будет самый нелепый крах со времени гибели Титаника. Бешенство мешается с недоумением и с растерянность и с уверенностью, что всё будет само как надо, и так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети, как пел мамонтёнок на льдине в советском мультике.

Хорошо, что в кибер-кафе остался кредит со старых времён, и можно немного отвести душу.

UPD: это не упрёк родителям — я не сужу никого, или, по крайней мере, стараюсь не судить — и не гражданская позиция на известную тему, и уж, тем более, вовсе не пропаганда какого-либо толка. Когда пропаганда, я так честно и говорю. Это — просто текст на тему, "а что если". Есть и ещё одна причина — одна моя одноклассница впоследствии работала медсестрой в соответствующем учреждении, и многое тогда мне рассказала. Было бы желание шокировать — есть множество куда более жёстких историй. Если есть факты, и есть размышления, и если не вкладывать в них никакого религиозного или морального подтекста, чего я совершенно точно не делаю — то нет причин для негодования. В конце концов, такой запрет на слова о так и не родившемся человеке так же... неуместен, что ли — как и сам имевший место факт. Если бы об этой теме говорили свободно, то проблема, скорее всего, была бы решена куда как быстрее, потому что она была бы яснее.

Чтобы внести окончательную ясность в своё отношение к вопросу, скажу только, что я 100% уверен, что каждый случай — индивидуален, и любые общие решения типа "разрешить совсем" или "запретить совсем" или "разрешить в одних ситуациях, но запретить в других ситуациях" — вредны. Что с этим делать, я не знаю. А ниже — просто продукт воображения, без назидательности, религиозности или гражданского пафоса. Просто личное.

* * *

Уже несколько лет, как я информирован о том, что у меня была сестра, которую абортировали. Растя (хм, или как сказать? Выращиваясь? А-а-а вот! — вырастая), так вот, вырастая единственным ребёнком, причём неслабо ёбнутым на всю голову по меркам Советского Союза, я часто грустил, что у меня нет брата. Есть даже подозрение, что перебирая различных парней и мужчин в интимных отношениях, я на самом деле искал то ли брата, то ли отца, то есть, некий объект для эмоциональных инвестиций.

Следует признать, что этот сексо-ваучерный фонд с позором лопнул, обанкротился, разорился, и даже, кажется, где-то оставил обозлённых вкладчиков. Впрочем, речь не о вкладчиках и дивидендах, а моей нерождённой сестре, какой она была бы, чем бы занималась, какие у меня были бы с нею отношения.

Учитывая этническое происхождение, она точно была бы брюнеткой, причём жгучей, нервной, и, наверняка, очень красивой. Думается, она была бы стервой, потому что некая ядовитость характера наблюдается во всех членах моей семьи, о которых есть сведения, а это около 150 лет. К примеру, пра-прадед Александр Якубович повесился на чердаке после того, как пра-прабабка Амалия Генриховна в очередной раз не пустила его пьяного домой.

— Вот, Амалия, тебе назло и повешусь! — наверное, думал Александр Якубович, прилаживая верёвку к стропилам, к пущей панике летучих мышей, наверняка живших в чердаке старого дома в Нарве.

Думается, моя сестра была бы такая же упрямая и безрассудная. Мы наверняка вместе учились бы в нашей родной школе на Покровском бульваре, и уж точно дрались бы смертным боем в каждое полнолуние. Может, её бы даже выгнали классе в шестом, когда, говоря формальным слогом, группа школьников незаконно проникла на крышу школы и устроила там лёгкий дебош с радостными воплями и швырянием сумок со сменной обувью вниз, на мостовую. Скандал, помнится, был шикарный.

Если говорить про фамильные черты, то тяга к крышам, чердакам и прочим маргинальным местоположениям, кажется, тоже у всех нас в крови. Александр Якубович вот повесился же на чердаке, а вовсе не в подвале, и не в парке, и не в лифте. В подростковом возрасте я бы наверняка квасил вино с сестрой на крышах Зубовского бульвара и Николоямской улицы, и с нею бы рылся в пыльных углах старорежимных чердаков в поисках сказочных царских золотых червонцев.

Я даже знаю её имя — мама хотела назвать её Настенькой. Это была бы Настя, всем Настям Настя. Несмотря на лютую вражду, мы бы вместе строили баррикады у Белого дома в 1991, и жгли бы там костры, и жрали бы тушёнку из армейских запасов, что тогда раздавали среди, хм, защитников. Даже противостоя (слово?) советскому режиму, я бы наверняка дразнил её месячными, а она комментировала бы размер моих яичек, и, скорее всего, первая бы набила мне морду противогазом, которые тогда всем раздавали бесплатно — набила бы морду, естественно, просто чтобы было весело, а не чтобы покалечить.

Возможно, она делилась бы со мной своими бойфрендами, хотя в этом пункте я не уверен.

Сейчас она наверняка была бы кошмарной начальницей над парой дюжин трепещущих клерков, дважды разведена, и, возможно, уже бабушка. Нет сомнения, что я бы именовал её не иначе как "моя генетически модифицированная сестра". Но я бы всё равно её любил, а она любила бы меня. Вместе всего этого её хрящеватые кости, размером не больше котёнка, сгнили на какой-то больничной помойке. Нет ни брата, ни сестры, и ничего с этим теперь не поделать.

"Субару" вылетела на МКАД мягко и профессионально, вписалась в поток, полетела. Гектор закончил первую бутылку красного. Понеслись огни трассы.

— Почему ты молчишь? — Магда не сказала, а именно молвила, мягко и в то же время настоятельно, вроде как я-тут-ни-при-чём-но-ответь-пожалуйста. Раздался "хмык", Гектор приложился к горлу.
— Я не понимаю жизнь так, как она есть. Бабло и правительство и прочая шиза. Работать в известном смысле. Туда-сюда, туда-сюда, на метро, голосовать, проявлять гражданскую позицию, и всякое такое.
— А чем, по-твоему, плохо зарабатывать бабло, голосовать, и вообще, проявлять позицию?
— Это всё обывательские тапочки.
— Что тебе не нравится в тапочках?
— Ну, тапочки... Они такие. Отвратительные.

Несколько километров пролетели в тишине.

— А как ты, вот лично ты, Гек, хочешь жить? А?
— Грешно признаться. Знаешь, Магда, я хочу спать, сколько влезет. А потом пить горячий чай и читать книжки. А когда книжки начинают жужжать в голове, ехать в центр, где всегда есть интернет, и там можно писать всё что я думаю.
— А потом?
— А потом я не помню. Ты же знаешь, я пьющий персонаж, и во всякие разности иногда заносит.
— То есть, ты хотел бы жить, как хорошо, и ничего для этого не делать?
— Ну да, наподобие того. А что?
— Да ничего.

За окном прочертили огни Тёплого Стана.

— Понимаешь, Магда, я не верю во всякую раскольниковскую чушь, про тварей и про право, и вообще, он ведь жил в ужасном городе, а здесь город прекрасный, мелом на стене, и прочий Раммштайн. Делать всё равно что-то приходится. Вопрос в том, делать ли это в кабинете на втором этаже с 9 до 17, или делать дома, в каморке, под рёв троллйбусов, и имея кредит в местном магазинчике.

— Ты знаешь, я привыкла подвозить пассажиров, и получать за это плату.

— И это прекрасно, Магда! Но здесь всё по-другому! — вскричал Гектор, и, подпрыгнув от избытка чувств, несильно стукнулся о крышу "Субару" головой, — это прекрасно! Вот зачем ты сейчас катаешь меня по МКАДу, как не из чистого безумия?

— Ты обещался оплатить бензин, потому и катаю. А в остальном давай гулять пешком, и ты знаешь, что я тебе не вру, и потому что я никогда не врала.

— Ты ужасный прагматик, Магда. Давай зарулим, где ближе всего к Речному Вокзалу.

— Так ты и показывай. Тем более что что до Речного добрый четверть МКАДа, если не треть.

— Магда, ну ты правда зверь. За что ты со мною так. Где написано "Ленинградское шоссе", там и поворачивать. Как будто Москвы не знаешь. Что ты такой агрессивный?

Будемте считать, что они рассорились совсем-совсем.

Кому бы выписать доверенность на получение гонорара на Полковой улице, и кто бы позвонил на Полковую улицу, чтобы узнать требования к такой доверенности, и вообще, возможность предъявления оной? Последний раз я выписывал доверенность, это было на получение моей зарплаты квартирному хозяину, но в тот раз доверенность была подкреплена телефонным звонком бухгалтеру на заре. Я был в отпуске, и старый добрый ночной образ жизни по принципу "с семи вечера до девяти утра, а потом хлоп" был в полной силе.

Теперь этот родной, любимый, и самый правильный образ жизни снова преобладает, напрочь вырезая business hours из моей, хм, жизни. Даже досадно. Надо же как-то получить гонорар, не всё же тискать подушку с затычками в ушах.

Катя Метелица у меня теперь prime target для критики, наветов и прочего змеиного шипенья. Дочитал книжку, и хочу бросить автору перчатку — как можно употреблять, блять, иностранные слова, не зная их правописания? С какого вонючего перепугу искусство, art по-французски, стало вдруг arte, женского рода? Не говоря уже о том, что артикль был бы отнюдь не неуместен — l'art. Почему английское luxury стало вдруг luxery — это по аналогии с buggery, что ли?

Я вообще просто ненавижу опечатки и орфографические ошибки. Человек может говорить сколь угодно прекрасные вещи, но если у него из носу лезут всякие прыщики и угри, а под ногтями можно сажать морковь, и при этом получить хороший урожай, то отношение к нему (к человеку, а не урожаю) весьма и весьма страдает. Орфографические ошибки — как прыщи. Или как ростки моркови. Один-два раза можно вытерпеть. На пятой орфографической ошибке книжка просто выбрасывается в помойное ведро, если не в окно, и даже советские академические издания не исключение.

Да, снобство. Но это отвращение к неграмотности берётся откуда-то изнутри, из кишечника. Хорошая книга с ошибками порождает тошнотворную обиду, и чем лучше книга, тем больше тошнота. Найти таракана в привокзальной похлёбке не так обидно, как в фуа-гра в "Серебряной Башне".

Катя Метелица написала и про снобство. Что-то там про детей, и что всё равно всё наизнанку, и про дворецких у английских лордов. Бросаю вторую перчатку — снобство, это хорошо.

Потому что только снобы хранят все те мелкие традиции, все устаревшие, но столь милые и трогательные условности, наподобие не ставить локти на стол, и не терзать рыбу ножом, и не пить чай из стакана, в котором болтается ложечка. Без снобов Европа так никуда бы и не поднялась после падения Рима. Даже пресловутые вандалы, разрушившие Рим, переняли патрицианские обычаи от снобствующих подчинённых римлян, но, так как не смогли сами стать снобами, скатились в мрак Средневековья, где благородная латынь использовалась для написания опусов наподобие "Молота ведьм", а люди с собезьянничанными именами типа Эразмус занимались такими глубокомысленными вещами, как производство гомункулуса из куриного бульона. Октавиан Август валялся бы в коликах, если бы ему рассказали.

Кто, как не снобы, хранят хоть какие-то основы любого европейского языка против нашествия "преведов" и прочих "I luv U", в то время как 20-летние не-снобы квасят пиво в салоне автобуса 72-го маршрута, всю дорогу от Онежской до Савёловского обсуждая в полный голос триллер Пила-2 в выражениях типа "А тут второй полицейский как выбежит, да как бждыдых тому, и бщух тому, но потом он в конце обломался, вот ведь пдец, да". И это — взрослые люди, с паспортом, с социальной страховкой и с работающей пиписькой.

Самое смешное, что грамотным людям проверить правописание любого иностранного слова проще простого — в интернете до хуища очень много словарей и словариков всех толков и направлений, и совершенно необязательно для этого знать иностранный язык in question. Видимо, расчёт на то, что читатель иностранных языков не знает, и, независимо от правописания, будет замирать в священном ужасе перед изяществом слога автора. А автор, тем временем, даже не потрудился проверить, как именно пишется слово, которое он так удачно ввернул. Вот это — снобизм безответственный и беспардонный, и даже непростительный, и с ним я буду отчаянно бороться до гробовой доски, а если повезёт, то и после.

Стоило мне вчера пожаловаться на родственно-религиозные отношения, как сегодня же приключается — маму спасает МЧС из того самого поезда, на которой сегодня обрушился тоннель у Войковской. Мама утверждает, что слышала, как машинист кричал в рацию "здесь труп", и вообще подробно рассказала, что и как. Я сразу же жевать валидол и в полу-обмороке — села бы она в тот вагон, я бы щас в морге тело опознавал, а не логинился бы на лиру.

Вывод: законы гипотетического мироздания снова в действии.

Ещё из её рассказа следует, что пассажиров эвакуировали через второй тоннель (параллельный), причём какие-то кисы-куку с цифровиком фотографировались в драматических позах, и вообще веселились от души по дороге пешком обратно на станцию. Особый восторг у мамы вызвали спасатели — "так уверенно показывают, куда ступать, что делать, так организованно, что даже всякий страх пропал". Попав на поверхность, мама сразу же отправилась в церквушку на Речном, а потом на рынок. Какая потрясающая сила духа. Она рассказывала мне всё это так, будто в ЖЭК сходила, или там, в парк прогуляться.

It's the fucking New Year all over again!

Я сегодня во второй раз сбежал от поездки в Троице-Сергиеву лавру. Как в шпионском боевике — прислушиваясь к дыханию в соседней комнате, на цыпочках, тратя добрых две минуты, чтобы бесшумно выключить свет — и четверть часа, чтобы бесшумно отомкнуть дверь изнутри, отворить — скрипит как ржавая уключина, зараза — и потом запереть снаружи, и бегом, бегом по лестницам.

Потом последний поезд метро, пешком по эскалатору наверх, запыхавшись.

Не держу ничего против чудесной ТСЛ, и против христианства в целом, но когда берут за затылок и прикладывают мордочкой в иконы, как котёнка, которого надо приучить к лотку, то, как котёнок, инстинктивно упираюсь всеми лапами.

Я не понимаю одного — отчего вера должна подменять рассудок, с полным вытеснением последнего. Хуже, когда вера принимается за орудие для собственного властолюбия — "я так сказала, и так оно и будет, а кто этого не понимает, того перемолоть в зубной порошок". Как будто мало уже перемалывали, представляя себя, мельника, как несчастную и униженную жертву муки и зерна.

Я понимаю, что кому-то всегда нужно ощущение власти над кем-то, и отбирание этой власти воспринимается как личная трагедия, или даже как личное оскорбление, против которого все средства хороши. Когда я вернулся домой перед Новым годом, после 13 месяцев жизни в разных частях Москвы, maman призналась мне, что нередко собиралась покончить жизнь известным способом, но, не имея способов со мной связаться и сообщить о своих намерениях, в итоге устроилась на работу в церковной лавке, где была счастлива и вовремя платила счета за ЖКХ, и покупала всякие продукты в холодильник. Как только я вернулся, работе сразу было отказано, и образ "несчастной жертвы жестокого сына" моментально вернулся на своё место.

Как всё это глупо, как нелепо, как не по-божески, как бессмысленно, беспощадно и неотвратимо. Что с этим делать, как с этим поступать, как разруливать, я не знаю.

Гектор ждал Магду на горбатом мостике через Водоотводный канал на Болотной площади и мучительно пытался сообразить, куда же им пойти, когда она, наконец, продерётся через пост-час-пиковые пробки и пробибикает SOS с одной из набережных, как условлено. У редких прохожих под подошвами с треском ломались хрустлявые льдинки; чернота в восьмиквадратных окнах посольства Европейского Союза плескалась за стёклами, как нефть в аквариуме; траффик ревел издалека, из-за спины, и откуда-то со всех сторон; мёрзли ноги и свистело в ушах — Гектор снова встал в семь вечера и курил на завтрак.

Кирпичные своды и капроновые, как колготки, занавески "Готье-нищий" — надоели до чёртиков, да и с деньгами надо бы поосторожнее. Кофейня в бежевых тонах, забившаяся в подвал дворянского особняка на Третьяковке — бр-р, спускаться под землю — ни за что. Гектор поднял воротник пальто и помял свой орлиный нос, чтобы он окончательно не отмёрз. "Что в жизни? Что? Кого изображать, кем быть? Собой? Таких как я полно вокруг, и всегда было множество, и вся эта тысячелетняя карусель параноиков и шизофреников, галилеев и серийных убийц, кому до этого дело? Как там говорил Марк Аврелий? 'Помни, что и ты, и они, все скоро умрут, и их имена быстро забудутся'. Самое смешное, что вот Марка Аврелия-то так никто и не забыл". Эта мысль отчего-то показалась ободряющей, и Гектор отклячил свой тощий зад и развернул плечи, чтобы размять крестец. Сладость растянутых позвоночных мышц заставила его улыбнуться — не от удовольствия, а рефлекторно, неосознанно, как во сне. С кончика сигареты осыпался столбик пепла. Наконец со стороны посольства донеслась долгожданная морзянка, ". . . — — — . . ." и Гектор бегом сбежал с мостика к тротуару, зашвырнув по дороге окурок в канал.

— Ну, здоров, — проговорила, не глядя, Магда, — Куда?
— Давай просто покатаемся. Куда угодно. Если ты не очень устала.
— Пока не очень. Как хочешь. За тобой бензин, Гек.
— Aucun problème. — Гектор закашлялся.
— Что-о? — Магда удивилась без отрыва от узкой мостовой набережной.
— В смысле, окей. Давай на МКАД. Так будет лучше.
— Ты что, не будешь нажираться своим любимым красненьким?
— Нет. Да. По дороге. Если ты не будешь завидовать.
— Гы! С чего завидовать, сегодня же хлебный день. Вот подниму полторы тысячи за вечер, это ты мне будешь завидовать, да ещё и денег в долг спросишь, гадёныш.
— Я же предлагал тебе быть как Бонни и Клайд, а ты промолчала.

Магда назло повернула на Большой Каменный мост под таким резким углом, что Гектор от души хлебнул пиздюлей головой о стекло пассажирской дверцы. Сзади послышались протяжные гудки, но Магда утопила педаль в пол на зелёный свет. Гектор приглушённо выругался.

— Что, не нравится, а, Гек?
— Ничего особенного, бе-бе-бе.
— Что с тобой происходит?

Магда плавно вписалась в поворот у Пашкова дома.

— Ничего особенного. Я не знаю, как жить, и что с этим делать.
— А зачем знать? Зачем делать? Надо просто жить, пока можно и нужно. Знаешь, Гек, иногда кажется, что жить не можно, или не нужно, но ведь всё равно приходится. Относись к этому, как к работе. Как к службе в департаменте.
— Меня тошнит от слова "департамент". Что это за департамент такой?
— Как назовёшь корабль, так и поплывёт.

Гектор промолчал и закурил.

— Акакий Акакиевич.
— Кто-кто? — Марта затормозила на светофоре у "Националя".
— Гоголевский Акакий Акакиевич. Из повести "Шинель". Англичане искренне верят, что его имя производится от слова "кака", то есть, shit, я сам вчера читал в The Observer Review. И, кстати, он очень плохо кончил. И шинель его тоже. А всё департаменты виноваты. Вицмундиры. Столоначальники. Неизбывное убожество. Обречённость и растерзанность. Всякая гадость. А начинается с департаментов. Да.

— Не знаю. Давно ничего не читала.

Магда осторожно вырулила на Тверскую и запустила дворники. Гектор снова нецензурно выругался. "Субару" затормозила у светофора на углу с Камергерским переулком; загорелась стрелка направо, в Камергерский, который уже лет десять как пешеходная зона со скамейками и гранитными тумбами. Гектор вдруг подпрыгнул и рявкнул, указывая на стрелку, — Вот твой департаментЪ! — назло подчеркнув твёрдый знак на конце. — А ещё были деревья в кадках, и паркинг-метры, ни один из которых не проработал и получаса. Une vie vide de sens! Тьфу.

— Это что ты сейчас сказал? — осторожно поинтересовалась Магда.

— Знаешь, был такой император, Маркус Аурелиус. Его нереально таращило на предмет смертности души и прочих дохристианских заморочек. 'Слушайся своего разума', внушает с самого начала, а если мой разум мне говорит, чтобы я не слушался товарища Аурелиуса, а поступал по-своему? — Магда пролетела Пушкинскую площадь на жёлтый — Кстати, перед Белорусским поверни, пожалуйста, направо. Там есть мини-супермаркет, у них хорошее вино.

Магда молча проехала Маяковку и свернула в указанный переулок. Когда Гектор плюхнулся обратно на сиденье с гроздями бутылок в обеих руках, костлявый, как богомол в пальто, спросила,

— А тебе в Наполеоны хотелось бы, да, Гек?
— Нет, в Наполеонах нет ничего хорошего. Хочется чего-то своего, понимаешь?
— Не понимаю. — Магда вывела "Субару" в одну из Тверских-Ямских.
— Я сам не знаю, Магда. Я не понимаю отношения между умом и телом. Я не понимаю, что было раньше, и что будет потом. Меня это раздражает. — Гектор надолго приложился к горлышку раскупоренной винной бутылки, с которой он даже не ободрал пластиковый намордник, — Меня это бесит. Страшно бесит. Весь мир смертен, и даже пирамиды когда-нибудь исчезнут. Мы, блятть, люди, как котята на шкафу — с ужасом смотрим на пол, на другую мебель. А что за окном, что за дверью — то уже совсем неизвестно и непостижимо. Это ужасно, ужасно. И, прошу тебя, больше не поворачивай так резко, а то у меня, кажется, уже шишка за ухом.

— Дурак ты, Гектор, — тихо ответила Магда, выруливая на виадук у Белорусского вокзала, — Многого лучше и не знать. А что имеешь, того не ценишь, потому и дурак.

Гектор фыркнул и ничего не ответил. За окнами "Субару" неторопливо полетела Ленинградка, потому что пятница вечер, всего лишь десять вечера, и все несметные орды таксистов на проспектах, зарабатывающие себе тихонечко на жизнь, на жизнь детям, на новый смеситель в ванную и новый глушитель под днище.

Cтекло незаменимо для двух занятий: смотреть из окна и разглядывать вино на просвет. Оба занятия, крайне увлекательные, были неизвестны древним римлянам: в домах патрициев окон не предусматривалось планировкой — жили в атриуме и в перистиле — а в окна многоквартирных домов вставлялись мутные непрозрачные пластины. Вино патриции пили из серебряных и золотых кубков, в чём, впрочем, тоже есть своё обаяние. Первые рюмки из тончайшего прозрачного стекла начали делать в Сирии в Первом веке нашей эры, и нельзя исключать возможности, что Иисус Христос пил вино из стеклянных рюмок, чья форма мало изменилась за две тысячи лет. О том, что к вину Спаситель относился благосклонно, свидетельствует Библия, а точнее, история про чудо обращения воды в вино. Если бы Иисус не одобрял вина, едва ли он стал бы спаивать свою паству.

Римляне изобрели мозаику, средневековые ремесленники — витраж, а автомобильные фирмы — тонированное стекло. Несколько лет назад, когда я много ездил по городу на такси, иногда нравилось смотреть на своё отражение в зеркале заднего вида, за окном пассажирской дверцы. Если окно было тонировано, то отражения не было видно, и это вызывало странное беспокойное чувство. Тогда я старался не расстраиваться и смотреть вперёд, на дорогу.

В британском английском лобовое стекло называется windscreen, а в американском windshield, — "ветровой экран" и "ветровой щит" соответственно. Оба народа безусловно правы — экран показывает кино реальной жизни, а щит защищает от тугого ветра и назойливого снега. Любопытно, что в английском нет специального слова "форточка", а слово glasses может обозначать и рюмки, и очки. В русском языке все названия стеклянных сосудов для пития заимствованы из европейских языков, в то время как слово "очки" имеет множество других, совсем не стеклянных, ассоциаций.

Оконные стёкла тоже имеют возраст, но его видно только когда в окнах отражается заходящее или рассветное солнце. Старые стёкла времён Российской империи корявы и текучи, а иногда нарочно сточены по краям, как в подъезде дома Коровина на Тверском бульваре. Это было модно в начале ХХ века. Другое здание той эпохи, Тимирязевская академия на одноимённой улице, до сих пор смотрит на мир стёклами нарочно выпуклыми, как рыбьи глаза, но после гибели царской России разбитые окна академии починяли обычным плоским стеклом, и так много стёкол заменено, что даже удивительно — чем они там, в академии, всё это время занимались? Швырялись образцами почвы?

Есть ещё отдельная буржуазная привычка кушать исключительно со стеклянной (фарфоровой) посуды, в противовес дурацкому глиняному фаянсу советской керамики и картонным стаканчикам повсеместного фастфуда. Драматическая история русского фарфора достойна отдельного исторического романа. Для примера приведу случай флэшмоба, о котором однажды написал The Observer: в один из лондонских макдональдсов вошли несколько молодых людей в элегантных чёрных костюмах, заказали чизбургеры и коку, сдвинули несколько столов, расстелили скатерть, достали из сумок подсвечники, фарфор, серебряные приборы, и чинно уселись поедать чизбургеры с помощью вилок и ножей, ведя светскую беседу ("передайте мне, пожалуйста, вон ту розетку с мороженым МакФлурри"). Дальнейшие комментарии о значении фарфора в жизни человека — излишни.

* * *

Отдельная песня — битое стекло, и звук, и цвет, и значимость. В семейных ссорах мой отец предпочитал металл — ножи и прочее — а бабушка, его тёща, неизменно уничтожала посуду в промышленных масштабах. В рок-н-ролльной юности этот звук слышался постоянно, хотя когда мы с первым бывшим пили вино на крыше дома на Остоженке, и швыряли винные бутылки за карниз, звуков совсем не было слышно, за исключением разве что отчаянных автомобильных гудков. Это показалось нам неинтересным, и в следующий раз мы забросали бутылками крышу бельгийского консульства на Малой Молчановке, потому что полёт и гибель бутылок можно было беспрепятственно наблюдать — консульство было в двухэтажном домике, а мы сидели на крыше многоэтажной дореволюционной громады с львом на фронтоне.

В последующие годы гибель стекла была в основном случайной, хотя советское фаянсовое убожество на кухне я изничтожил целенаправленно, потому что фаянсовые тарелки по своей ложной сущности подобны очаковскому джин-тонику или конголезской демократии. Нет ничего лучше, чем в минуту ярости грохнуть с размаху бутылку вина, шампанского или пива об асфальт. Правда, в одном случае мой первый бывший проделал это действие в Безбожном переулке на глазах у милицейского патруля, за что патруль избил и его и меня заодно, и заставил собирать осколочки руками и складывать их в урну. Впрочем, урок был усвоен не до конца, потому что последний раз бутылки с водкой и шампанским шумно бились об стену Матросской Тишины, на новый 2005-й год. Это мы его так отмечали, и заодно протестовали в защиту Ходорковского.

В общем, прошла пора битья стекла в моей жизни, если только я не заведу себе семейную жизнь, что маловероятно.

Трудная......................................................... и убойная.

x x x | 4 8 x | x 1 x ...... x x x | 7 x x | x 1 x
x 8 x | x x x | 3 5 x ...... x x 6 | x x 5 | 8 x x
1 5 x | 7 6 x | x x x ...... 9 x x | x x x | x 6 x
--------------------- ...... ---------------------
5 7 x | x 4 x | x x x ...... 3 x x | 1 9 x | x 2 x
x x 8 | x x x | 1 x x ...... x x 2 | x x x | 6 x x
x x x | x 3 x | x 6 2 ...... x 9 x | x 5 2 | x x 3
--------------------- ...... ---------------------
x 4 x | x 5 8 | x 7 3 ...... x 5 x | x x x | x x 2
x 6 5 | x x x | x 9 x ...... x x 1 | 3 x x | 4 x x
x x x | x 7 6 | x x x ...... x 8 x | 5 x 7 | x x x

Первый в своей жизни компьютер я увидел году где-то в 1988, в так называемом учебно-производственном комбинате, где раз в неделю, вместо уроков, нас учили столярничать, слесарничать, токарить и сверлить дырки в железных листах. Вырезанные мною железные болты, наверное, до сих пор держат хлипкие железные оградки на каких-то московских крышах. Наряду с фрезеровочными (да! да! я знаю что такое фреза, и как ею надо фрезить!) и чертёжными классами, учили и обращению с компьютером. Запомнились языки программирования с волнующими названиями типа "Кобол" или "Паскаль". Мышек тогда не было, это точно, потому что для каждого действия надо было нажимать F7 или F11 или подобные им клавиши, в чьём количестве снова проявилась старая добрая двенадцатеричная система исчисления древних вавилонян.

Ближе к падению Советского Союза, уже в другой школе, был класс с IBM AT/XT, и у них были живописные мышки без колёсиков, с тремя клавишами. Я был в особой панике оттого что так и не усвоил, для чего нужна была средняя клавиша. Преподаватель командовал, "А теперь все нажали правую клавишу мышки!" — все нажимали, и почтительно дожидались следующей команды из учительского горла. В общем и целом остались воспоминания о Нортон-коммандере, текстовом редакторе "Лексикон" с разноцветными страничками, и как в конце урока клавиатуры бережно закрывались прозрачными пластмассовыми крышками. Оставить клавиатуру незакрытой грозило записью в дневнике и подозрением во вредительстве.

Больше всего запомнился особый озоновый запах в компьютерном классе, полностью отсутствующий в прокуренных офисах и кибер-кафе, где с тех пор довелось побывать. Стены компьютерного класса были облицованы белыми квадратными плитами из прессованного папье-маше с множеством мелких дырочек, что внушало ещё больше благоговения; компьютерный класс всего чуть-чуть не дотягивал до языческого святилища.

Fast forward на несколько лет. Я в должности помощника офис-менеджера в крупной западной корпорации — должность, которая свалилась на меня на втором курсе университета благодаря тому, что эта самая офис-менеджер была соседкой по даче у моего первого бывшего, и они там где-то умудрились переспать, и я с ней заодно познакомился тоже. Середина 1990-х, и Пентиум-2 был компьютерным эквивалентом космического корабля (сколько они стоили? Тысячи полторы?). Примерно тогда в The Newsweek появилась статья про мышку с колёсиком, придуманную неугомонным Майкрософтом.

В те годы Майкрософт так люто ненавидели, что в интернете нередко встречались сайты со значком "Сделано без использования продуктов Microsoft". Гугль только-только проявился покупкой (и фактическим уничтожением) сайта

Coldplay — Parachutes (2000).

Coldplay — Don't Panic.

Coldplay — Shiver.

Coldplay — Spies (La Femme Nikita soundtrack).

Coldplay — Sparks.

Coldplay — Yellow.

Coldplay — Trouble.

Coldplay — Parachutes (0-46 min).

Coldplay — High Speed.

Coldplay — We Never Change.

Coldplay — Everything's Not Lost
(shorter version; originally includes hidden track Life Is For Living).

Coldplay — Life Is For Living (taken from 2006 album After After Before).

Призыв! Спасём мышку! Каждый комментарий важен!
Комментировать здесь!

Забавная паника была с солью. Сейчас по радио говорят, что в Волгограде то же самое с сахаром. За килограмм 40 рублей.

Такое ощущение, что люди принялись играть в давно забытые деццкие игры, что-то наподобие ностальгии по очередям и карточкам покупателя (были такие в Москве, на закате 1980-х, без которых ничего купить было нельзя). Если тенденция продолжится, то никакая рыночная экономика не поможет. Рыночная экономика на том и стоит, что человек покупает столько, сколько нужно на 2-3 дня, а не на десятилетия. Из детства помнится, что макароны закупали килограммами, а потом хранили на шкафу в большом кожаном портфеле. Кажется, я эти макароны потом и выбросил, вместе с портфелем, году где-то в 1993-ем.

Лично мне глубоко плевать и на сахар, и на соль, потому что я их не ем, и ни разу для себя не покупал, но если в городе кончится мясо, то это будет проблема.

С другой стороны, если с закупок соли и сахара народ перекинется на остальные продукты питания, то тотальный дефицит приведёт к голоду, а потом к революции. Впрочем, при капитализме такого не должно случиться, всё-таки.

Смешно подумать — через несколько лет я буду вспоминать ледяную Москву-2006 с аффектацией и нежностью, как время, когда был жив и счастлив. Что же мешает быть счастливым сейчас, что? что? То что сейчас ужасает, неизменно, по прошествии времени, обращается в воспоминания до того сладкие, что из них можно делать леденцовых петушков и сахарную вату, хотя бы и с примесью перца и коньяка. Если от варенья слипаются кишочки, то от памяти слипаются извилины, а будущее выглядит огромным грязным бульдозером.

В знак протеста против мозгового произвола пойду скакать по сугробам и смотреть в глаза людям и собакам. Berserker! Только мирный. Пусть всё насилие останется в черепной коробке.

Странное выражение, "черепная коробка". Почему именно коробка? Почему не корзинка, не кулёк, не кузовок? А почему грудная — клетка? Кого они там держат, в этой клетке? И почему берцовые кости? Причём тут милицейские сапоги, известные как 'берцы'?

Особое состояние — нахальное игнорирование реальности. The dog of abject despondency is out to score a kill. Люблю английский язык за то, что в нём есть выражения, которые в русском можно объяснить только парой абзацев. К примеру,

Damaged goods — название человека, которого "изломала" жизнь. Происхождение термина — таможенная категория, "повреждённый товар", который, по понятным причинам, облагался пошлинами по особой шкале. Как в рецензии The Guardian Review о книжке про девушку, которую в детстве кто-то татуировал с ног до головы — by the time she turns thirty, she's definitely damaged goods.

Drifter — о человеке, который занимается по жизни то тем, то этим, и ничем в особенности. Характеристика скорее негативная, потому что нередко встречается в заголовках наподобие Drifter jailed for murder of two backpackers.

Black dog — образное именование депрессии, очень меткое. Как в письме в The Independent читатель отстаивает достоинства какого-то антидепрессанта, — The next time the black dog comes my way, I know I can rely on this chemical.

Морозная глазурь на тротуарах, грузовики возят по городу груды снега, мимо мчится на бешеной скорости Москвич-407, весь в неоновых огнях. Автобус с рёвом переваливает через трамвайные пути. Троллейбус-призрак не берёт билетов. Полнолуние.

Mylène Farmer — Anamorphosée (1995).

Mylène Farmer — California.

Mylène Farmer — Vertige.

Mylène Farmer — Mylène S'En Fout.

Mylène Farmer — L'Instant X.

Mylène Farmer — Eaunanisme.

Mylène Farmer — Et Tournoie.

Mylène Farmer — XXL.

Mylène Farmer — Rêver.

Mylène Farmer — Alice.

Mylène Farmer — Comme J'Ai Mal.

Mylène Farmer — Tomber 7 Fois.

Mylène Farmer — Laisse Le Vent Emporter Tout.
* * *

Mylène Farmer — L'Instant X (One T Remix).

Доктор Григ спрашивал про смерть, и соответствующие образы. Я несколько раз едва не умер, но, видимо, умирал недостаточно, чтобы доставить истории про туннели и прочее. Есть теория, что видения туннелей и благостных родственников возникают как галлюцинация в мозгу, которому не хватает кислорода. Один раз были видения туннелей и туманных фигур, когда я упал в обморок, или, точнее, сполз по стенке, и то совершенно случайно, и нет оснований доверять такому свидетельству.

Самое близкое к настоящей смерти, а это был 1996 или 1997 год, когда меня настиг сердечный приступ, которого, в общем-то, я сам сдуру и захотел. Если припомнить, то ничего страшного в том не было. Немеют руки, ноги, немеют щёки, так что вместо слова "бей!" получался какой-то хрип ("бей", это просьба бить сильнее по рёбрам, чтобы внутренняя машинерия наконец заработала как обычно). Когда мой первый бывший всё-таки сделал рестарт моему глупому сердцу, уже после того стало страшно. Минут через двадцать приехала скорая, которая вселила ещё больший ужас — не знаю, кто их вызвал, может, Стас успел сбегать куда-нибудь попросить позвонить.

Правы были римляне, что сжигали своих мёртвых. Что толку в теле? Всего лишь молот, выпавший из руки мёртвого кузнеца. Можно понять привязанность родителей к телу дитя. Остальное всё язычество. Грех против первой заповеди. Прах он и потому прах, что его развеивает ветром или разъедает землёй.

Недавно в одной газете была история, или точнее, интервью с кем-то, где рассказана была история, как мальчишки украдывали конфеты с кладбища, и угощали девчонок, и как те конфеты съели, так им потом говорили, откуда угощение, с предсказуемыми последствиями.

Если руководствоваться хотя бы сугубым материализмом, то конфеты, пролежавшие ночь на кладбище, не должны иметь никакого ни на кого действия, отличного от конфет, пролежавших пару недель на складе. Однако же имеют.

Тысячу лет после крещения Руси, язычество is alive and kicking, и заразительный страх смерти по-прежнему на месте. Чем меньше лет, тем больше смеха в адрес смерти, и хоть с возрастом соотношение меняется, мелкое языческое жертвоприношение в виде кондитерских изделий на могилах предков процветает в среде, или, скорей, в оградах акционерных обществ, что есть кладбища.

Я знаю, что говорить "ностальгия" про время — неверно, потому что ностальгия, по определению, тоска по месту, а не по году или веку. То же самое про образ жизни. Но всё равно не могу не испытывать ностальгию по ранним двухтысячным.

Три-четыре дня нету дома, это норма. Взамен несвежих носков покупались новые, и переодевались на переднем сиденье такси. Несвежие носки бесцеремонно выбрасывались из окошка авто на мостовую Фрунзенской набережной или Ленинского проспекта. Питание исключительно блинами с курицей и сыром, которые продавались в вагончике на Пятницкой, которого уже давно нет. Питание блинами было столь регулярным, что мой бывший едва не женился на Ольге, которая делала блины в том вагончике. Когда он купил ей цветы, я от ревности едва не съел свои ботинки вместо блинов. Сейчас у бывшего по-всякому протекает жизнь, но он хотя бы научился избавлять меня от подробностей. Spare me the details.

В том, что жизнь стремительно течёт сквозь пальцы, есть какое-то особое упоение, как в сражении, или как в интимных обстоятельствах, или как за рулём автомобиля. Нет времени думать на пять минут назад или вперёд. Всё решается и происходит сейчас, и никак иначе. Давно пора отвыкнуть, да и мой бывший уже продвинулся от слесаря шестого разряда до менеджера по продажам, и на месте Ольги с блинами давно чернеет асфальтовый простор. Всё снесёт Лужков, построит всё новое, где уже и не будет места, чтобы случайно предаться ностальгии.

Дом моего бывшего по документам вообще не существует. Мой дом скоро снесут. Кафе "Эльф" на Садовом, где мы пили шампанское за его день рожденья, тоже снесено, теперь там котлован и тысяча квадратных метров рекламы "Мегафона". Теперь приходится выбирать памятники архитектуры, чтобы встречаться, наподобие бессмертного (хочется надеяться) Проекта ОГИ или "Готье Нищий" на той же самой любимой Пятницкой — чтобы потом было на что поплакать.

Не секрет, что подростки занимаются онанизмом, как правило, "на" что-то, обычно на что-то наподобие порно-журналов. Похожим образом, иногда хочется поплакать "на" дом, "на" тротуар, "на" вид, что открывается с перекрёстка на Пятницкой. В чужих городах проблема в том, что все сооружения видятся в первый раз, и нет на что радоваться или грустить. Плакать на воспоминания трудно получается, тем более что память куда как более текучая штука, чем кирпич.

Можно возразить, что "зачем плакать?", но так ведь кто доживёт до 30 лет без плаканья, тот уж очень подозрительный человек. Как если, проснувшись, съедает завтрак прежде чем выкурить сигаретку, или у которого во все моменты времени кухня чистая.

Странно думать о своём теле. Самый прекрасный и совершенный инструмент, но иногда чужой и непослушный. Причудлива сама концепция — сознание сидит в черепной коробке, как нечто навроде паразита, и за него, за тело, отвечает. Если паразит покидает своё место, тело превращается в бубнящего слюнявого идиота, немногим лучше глупого малярийного комара. Или в никому не нужный труп, который быстро растворяется в окружающей среде.

Сознание несёт ответственность. Кормить, поить, умывать и одевать. Использовать его для других, более интимных целей. Дизайн своего тела можно настраивать, как дизайн дневника, или как интерьер гостиной, хотя и с ограничениями, и тело с благодарностью будет выполнять твою волю, но к старости предаст, и превратит в своего раба, как ты его ни украшай в студенческие годы.

А ведь как коварно обманывает тело своего хозяина. Как сладко потянуться на крахмальных простынях. Как славно прочихаться или поплакать. Как неповторяемо прекрасно похрустеть костяшками пальцев, или закурить натощак любимый сорт сигарет. Извержение неправильных веществ, по недоразумению попавших в желудок, тоже имеет черты облегчения страданий, а остальные хорошие вещи лучше оставить несказанными.

Тело трудно отравить, а вот сознание — на счёт раз. Даже этот пост в какой-то степени отравительный для сознания, хотя всего лишь хотелось поделиться радостью бытия. Вот тело не умеет самое себя отравлять, хоть и говорят, что оно вырабатывает для себя наркотики, и даже необходимую дозу спирта, несколько десятых долей грамма в сутки.

Как любое государство, полагающееся на импорт, тело перестаёт вырабатывать свой C2H5OH, едва разведав внешние ресурсы. Раб ленив, а господин безрассуден, рецепт для несчастья. Можно провести множество параллелей, но всё это излишне, излишне. Скорее, сознание похоже на капитана парохода, который видит, как стирается палуба под его ногами, как ржавеют заклёпки, как захлёбываются изношенные бойлеры.

Впрочем, и в мире мореходства есть удивительные примеры долголетия. К примеру, в 1956 году некрупный шведский пароход "Стокгольм" протаранил громадный итальянский лайнер "Андреа Дориа", который и затонул к чёртикам. А "Стокгольм" до сих пор плавает, сменив дюжину владельцев и национальных флагов. Последнее что я о нём слышал, в 2005 году этот ветеран делал круизы по Карибскому морю.

Нехватка чувства меры, или, скорее, полное отсутствие оного — настолько мой недостаток, что это просто неотъемлемая часть личности. Я только недавно задумался на эту тему, и нашёл множество доказательств в пользу того, что если мне что-то нравится, то я буду стремиться к этому ad infinitum, а если что-то хоть немного не нравится, я быстро превращаю это в объект самой живой и непосредственной ненависти.

По здравом размышлении, вчерашняя идея уничтожить Тимирязевскую улицу имеет под собой лишь то основание, что на ней чересчур много светофоров (16 или 17). С противной стороны, например, мне нравится курить, и в один момент я могу судорожно жевать валидол потому что сердце вдруг стало мямлить и запинаться, а час спустя без вопросов высадить пачку сигарет.

Так было всегда, сколько я себя помню. В детстве я был тот самый ребёнок, который, дорвавшись до варенья, оказывается в больнице с несварением кишок (да-да, всё хрестоматийно слиплось, или что-то типа того). На первом курсе университета ничего не стоило нажраться водки вместо второй пары, в компании таких же reckless друзей. Есть подозрение, что невозможность иметь бесконечное количество всего, чего хочется, лежит в основе постоянной депрессии.

Меня приводят в ужас рассказы о том, как в войну всё было по карточкам, и приходилось есть гнилую картошку. С содроганием вспоминаю, как в 1989-1990 годах maman кормила меня исключительно пшённой кашей, потому что ничего другого невозможно было купить. Представляю, как тогда мучились курильщики, ведь государство взяло на себя благородную миссию определения, сколько именно сигарет должен выкуривать среднестатистический гражданин СССР.

С другой стороны, исследования показывают, что дети военного времени вырастали куда здоровее и выносливее, чем поросль 1960-х и 1970-х годов, хоть и кушали суп из капусты и чай из моркови. Наверное, война учит самодисциплине. Или генетика виновата. Или у них не было достаточно табаку, что закурить себя насмерть. Или человек обладает способностью развращать себя изнутри. Жаль, нет такой статьи в Уголовном кодексе.

Мда-с. Вчерашняя ночь выдалась урожайной на депро-тексты. Заколочу-ка их досками, хоть в этом и мало помощи.

Колёсами печально в небо смотрит круизёр. Последний раз, когда слышал эту песню, то был тот самый автобус 90-го маршрута. Много хороших песен. Вот щас на мне джинсы, впервые за много лет, и хочется прыгать и вообще жить в полный сила, но ведь нельзя-с.

Остаётся мотать хайром под Franz Ferdinand.
Разодрать хайр и мозг одинаково.

*

Franz Ferdinand — Franz Ferdinand (2004).

Franz Ferdinand — Jacqueline.

Franz Ferdinand — Tell Her Tonight.

Franz Ferdinand — Take Me Out.

Franz Ferdinand — The Dark Of The Matinee.

Franz Ferdinand — Auf Achse.

Franz Ferdinand — Cheating On You.

Franz Ferdinand — This Fire.

Franz Ferdinand — Darts Of Pleasure.

Franz Ferdinand — Michael.

Franz Ferdinand — Come On Home.

Franz Ferdinand — 40'.

Quelque fois, on va se suicider.
C'est inevitable, c'est tout.

Бляттть. Не хочу!
Или хочу.

Quelque fois, il faudra qu'on poursuit cette ligne de conduite.

Даже если не хочется, то придётся, а-ля дурная карамзинская Бедная Лиза. Нет ничего хорошего впереди, нету, нету. Почему, почему, почему вокруг столько гадости? Почему столько дряни? ПОЧЕМУ?