В приступе ярости оторвал себе кусочек пениса. Подробный account of the accident: очень длинная футболка, чересчур просторные трусы, неудобная ширинка джинсов.

Долго копошился пальцами в хитросплетении хлопка и денима, пытаясь извлечь пенис наружу, в то же время думая о чём-то отвлечённом, как водится. И что-то там у меня запуталось и не получалось; ткани слишком много. И накрыл меня приступ ярости и ненависти и бешенства, что я даже член вытащить не могу без проблем; и я просто схватился за тот участок пениса, что был доступен, и дёрнул его со всей дури, чтобы он, наконец, извлёкся.

Всё, что я извлёк, был кусочек кожи с пениса, который оторвали мои острые когти. По здравому размышлению деним и хлопок были вдумчиво распутаны, и излишняя вода смешалась с капельками крови на фаянсе, и подумалось, что вот, я уже действительно разрываю себя на кусочки, превед.

Потом представилось, что если бы тело было податливым, как хлебный мякиш, я бы ободрал его весь минут за пятнадцать, и раскатал бы на шарики. Может быть, пострелял бы эти шарики из бумажных трубочек. Или слепил бы шахматные фигурки.

И был бы счастлив. А-а-а.

Третий день депрессии, ненависти, и необоснованного (или обоснованного?) страха. Ум похож на машину для убийства, а душа — на выгребную яму, в которой тухнет прошлогодний улов рыбы. В газетах пишут, что появился рыбий грипп, от которого нет спасенья — дайте мне скорее эту гриппозную рыбу, дайте, сделайте одолжение. Ни одного человека на улице не могу видеть без отвращения, раздражения, агрессии, и ярости. Бормочущие рты, корявые букли, визгливый смех, пузыревидные гласные, щебёнчатые словечки, развратные щёчки, пошляческие пальчики. Пулемётов сюда, пулемётов. Мортир, гаубиц. Горчичного газу.

* * *

Английский лётчик Ричард Хиллари сгорел в своём "Спитфайре", и полтора года провёл в госпитале, где хирурги делали ему новые веки из кожи левой руки, а новые губы — из кожи правой руки. Обгоревшие пальцы не могли держаться прямо, и были всегда скрючены, как птичьи когти. Он всё равно вернулся в строй, и продолжал летать, но уже не на лёгких "Спитфайрах", а на неуклюжих "Бленхаймах", где силы его костлявых пальцев не хватало, чтобы повернуть ржавый рычаг тормоза, или древнее колесо для выпуска шасси — чтобы выпустить шасси, колесо нужно было вручную повернуть более сорока раз.

Аэродром Чартер Холл был разбросан на площади в несколько квадратных миль, под зимним блёклым небом, где постоянно дули штормовые ветры с моря. Чтобы только добраться до самолёта, нужно было идти пешком, по московским меркам, примерно одну станцию метро. В ванных комнатах не было затычек для сливных отверстий, а технический персонал рассматривал работу в Чартер Холл как ссылку. Другие лётчики смотрели на Ричарда Хиллари как на прославленного героя, в священном ужасе — в результате он оставался в полном одиночестве. "Это край земли, конец мира," — писал Хиллари матери. Через несколько дней после этого письма, 8 января 1943 года, во время тренировочного полёта, его "Бленхайм" сорвался в штопор по неизвестным причинам. Возраст: 23 года.

* * *

Если осмелиться провести аналогию, на что, в общем-то, у меня нет никакого права, то у меня сейчас — Чартер Холл. Зимние ветры и в ваннах нет затычек. Сорок раз поворачивать колесо, чтобы выпустить шасси. Скрюченные пальцы и боль. Ненавижу.

Franz Ferdinand — You Could Have It So Much Better (2005).

Franz Ferdinand — The Fallen.

Franz Ferdinand — Do You Want To.

Franz Ferdinand — This Boy.

Franz Ferdinand — Walk Away.

Franz Ferdinand — Evil And A Heathen.

Franz Ferdinand — You're The Reason I'm Leaving.

Franz Ferdinand — Eleanor, Put Your Boots On.

Franz Ferdinand — Well, That Was Easy.

Franz Ferdinand — What You Meant.

Franz Ferdinand — I'm Your Villain.

Franz Ferdinand — You Could Have It So Much Better.

Franz Ferdinand — Fade Together.

Franz Ferdinand — Outsiders.

Что характерно, для выражения ненависти слов почему-то не хватает. Для любви — полным-полно. А для ненависти — нет. Мерзкий спазм в нижней части горла, как когда хочешь протошниться, а не оно не тошнится, и выходят только сдавленные хрипы.

Что нехарактерно, ненависть охватывает всё — от ватного синюшного неба до собственной дурацкой головы. Сдавленные хрипы не прекращаются, и в глазах плывут радужные круги.

Когда же это кончится, когда, когда.

Ушёл ненавидеть всё остальное, что попадётся по дороге между мною и кроватью.

А мы с тобою погуляем по трамвайным рельсам. Ночной город, родной в каждом камне. А почему. Потому что я по этим трамвайным рельсам ездил в 2001 году, курьер банка "Тульский промышленник", хоть всего и три летних месяца.

Зато в один из тех месяцев зарплату выдали сияющими десятирублёвыми монетами с портретом Гагарина, как сокровище Тома Сойера, и на эти три тысячи рублей я увёз бывшего на уикенд в Суздаль, который был одновременно подарком ему на день рожденья.

Отчего же сейчас так скверно, гадко, и отравлен ненавистью, как ботулизмом. Дурацкие дома, дурацкие автомобили, дурацкие строительные краны. И впереди то же самое. Людей и сабак люблю. Остальное - нет. Включая самоё себя. Ненавистный я шагает среди ненавистных домов по ненавистной мостовой до ненавистного дневника, который давно пора уничтожить.

* * *

Вторая мировая война. 1940 год. Германия лихо завоевала Нидерланды, Бельгию и продвигалась к Франции. Массивное наступление. У немцев приподнятое настроение. Привал. Пошла губная гормошка, типичные немцы на привале и их очень много. И тут, из-за леса, из-за гор, в полном парадном платье, с лентой через плечо выходит худенькая женщина, за ней жмутся человек десять придворных. Это Великая Герцогиня Шарлотта Люксембургская.

Немцы вообще не понимают кто это, и что она хочет. Шарлотта вынимает бумагу и срывающимся голосом начинает читать, что Германия нарушила границы герцогства Люксембург, и что она и ее государство объявляет Германии войну. Одна. Против тысячи германцев. Эти немцы конкретно вообще не знали, что они несколько часов назад, между делом, завоевали еще одно государство.

А Шарлотта стоит, готовая умереть, и десять человек придворных смыкаются в кольцо, готовые защитить Шарлотту. Она ждала всего, физической гибели прежде всего... Короче, они начали смеяться. Дикий ржач над маленьким государством и смешной герцогиней с огроменным чувством долга.

Потом, войска Люксембурга численностью около 300 человек, в составе американских войск, освободили Люксембург.

* * * История рассказана юзером (name withheld) * * *

Противоядие от ботулизма ненависти.

В то утро он сел в поезд из Лаймингтона в Солсбери. Примерно в 11.30 утра 21 августа 1930 года Кристофер Вуд вошёл в бар отеля "Каунти" в Солсбери и набросился на некоего майора по фамилии Бекли, который совершенно случайно снимал там комнату. Вуд сказал майору: "Могу я побеседовать с вами сейчас, так как через полчаса я ожидаю свою мать?" Майор объяснил, что это какая-то ошибка, потому что он никогда не видел Вуда до этого момента, и не желал иметь с ним никаких дел. Остальное время Вуд провёл, шагая взад-вперёд по вестибюлю гостиницы, пока снаружи не послышался женский голос. Он тут же вышел на улицу и заговорил с женщиной, которая справилась о его здоровье, на что он ответил, что чувствует себя превосходно, и что "через полчаса они решат, что делать дальше".

Затем Кристофер пообедал с Клэр и Бетти Вуд в Солсбери. О чём они говорили, неизвестно. Фроска позднее писала Уинифред Николсон, (очевидно, со слов Клэр Вуд), что он сказал матери, что его преследуют, и что он слышит голоса, убеждающие его покончить собой. После обеда Бетти отвезла всех в автомобиле на вокзал, где Вуд приобрёл билет до Лондона. Носильщик по имени Альфред Хибберд видел, как автомобиль подъехал к вокзалу примерно в 1.40 пополудни. Кристофер Вуд выпрыгнул на мостовую, и автомобиль уехал. Хибберд видел, как Вуд попрощался с Бетти, но не был уверен в том, что Вуд успел попрощаться с матерью, потому что в этот момент его позвали внутрь вокзала, где ему сказали, что его ожидает пассажир с багажом. Этим пассажиром и был Кристофер Вуд. Носильщик отнёс его багаж на платформу №2, с которой поезд отправлялся на лондонский вокзал Ватерлоо.

Мальчишка-продавец в газетном киоске "Смит и сыновья", по имени Лесли Смэйлз, продал Вуду книгу за восемь шиллингов и шесть пенсов. Он позднее сообщил, что Вуд выглядел взволнованным и покрасневшим; он сел на табуретку рядом с киоском, но был слишком рассеян, чтобы читать — он захлопнул книгу, встал, и начал ходить взад-вперёд по платформе. Он находился всего в двух футах от газетного киоска, когда поезд въехал на подъездной путь.

По показаниям Смэйлза, в этот момент Вуд "типа побежал, и прыгнул, и нырнул, и закричал". Он прыгнул прямо под паровоз.

(с) Sebastian Faulks, The Fatal Englishman.
Перевод мой.

Так закончилась жизнь Кристофера Вуда.
Ему было 29 лет. В год он рисовал до 400 картин — view

Чернющая мизантропия. Если бы работал в гестапо,
меня сегодня точно оттуда выгнали бы за излишнюю жестокость.

Впервые за пятнадцать лет явился в школу, на собрание одноклассников. Здравствуйте, я **** *****, переводчик, гей и алкоголик. Остальной класс — дипломаты, военные, гос-чиновники, и прочие крутые люди. Костя Громов мачо и стоматолог. Саша Б. (девушка) — мент, причём честный, о чём перешёптываются не без ужаса. Даша тоже была, которую всем лиру чуть не спасли два года назад от мужа-алкоголика (хотя бы без синяков была, и то хорошо).

Быстро накидались коньяком в кабинете химии. Самое обидное, что не было Аллы Вадимовны, которая в 1987 году заканчивала урок русского языка словами "Урок закончен, господа". Классная руководительница, Ирина Николаевна, сейчас учит английскому студентов Плехановской академии. Милая, милая Ирина Николаевна. Лет пять назад я успел-таки ей занести цветов, просто, без повода, и гордо ей отрапортовал, что её предмет стал предметом моей жизни, и никак иначе.

Была Полина Б., единственная девушка, которую я любил, и с которой всякое было. Сейчас замужем за эстонцем. Выпили с нею за умершую любовь. На вопрос, не женился ли я, я честно ответил, что после неё стал геем, и в том качестве до сих пребываю. Фурор был необыкновенный. Четыре раза пришлось подтверждать, что я не шучу.

А вообще очень жаль, что из всего класса пришло человек семь. На первом этаже школы дореволюционный шестиугольный кафель заменили каким-то современным дерьмом, от которого уже отлетают кусочки. Зато на втором этаже шестиугольный кафель остался, и я всласть на нём покатался — разбежался, а потом едешь. Где мой 1987 год, где.

Ритуально прошли по всем четырём этажам, и я признался, что это я стырил классный журнал в 4-м классе, из-за чего нам грозили разными карами. Повсюду какие-то выпускники, кто 1961-го года, кто 1974-го, дядечки в пиджаках и тётеньки в манто. Особенно трогательно, что от 1987-го остались таблички на дверях кабинетов с названиями на английском, Chemistry, Literature. И расписание по-прежнему на третьем этаже.

Милая, милая, родная школа, мужская гимназия 1912-го года, мраморные ступени выщерблены, резные входные двери, которые я ещё помню, заменены на что-то невнятное, обитое рейками, но те же лестницы с коваными перилами, те же коридоры с четырехметровыми потолками, те же классы, те же тяжёлые двери кабинетов.

Николай Марьянович Франкевич, чудесный человек, директор школы, которому я с диким трудом сдавал историю Англии, умер два года назад. То же самое про Виктора Аполлоновича, учителя физкультуры, который, юным дембелем после войны, учил лазать по канату и скакать через коня моего отца, а потом ужасался моей неспособности подтягиваться на перекладине, уже на излёте Советского Союза. Анна Оганезовна, которая вела продлёнку, армянка с громадными глазами, в которую был влюблён другой учитель физкультуры, сейчас где-то в мин-образования. А вот алгебраичка на месте, и, случайно встретив её в коридоре, почему-то спрятался коньяк за спину, и бородатая улыбка до ушей, и глупые слова, слова, ни про что, но смысл, "люблю".

Поляки — неблагодарные сволочи, и правильно их Сусанин в болото завёл. Тупые придурки, и язык у них дурацкий. И алфавит дурацкий. И в истории они очень много выказывались, с лжедмитриями и проч. Тупые, завистливые сволочи. В Российской империи им было плохо, понимаешь. Ненавижу поляков. А ещё Европой себя считают, ублюдки. Дрянной народец, приговорённый к вырождению. Лех Валенса обещал уничтожить всех геев — кажется, сжечь. Очень художественно, да — см. опыт Третьего Рейха. Я действительно не понимаю, почему Польшу ещё не задавили танками, и не вернули в состав Российской Федерации. Польша — дурная страна.

Германия, о-о, это песня. Если в Европе есть страна с трудной судьбой, то это Германия. Каспар Хаузер, Гёте, Кант, Шуманн, о-о-о, готика галоре, прощай, Берлин, ах, мой милый Августин.

Для начала, Германия — это гнездник язычества и протестантства. Тыкать немцев в морду первой и второй мировой войнами так же неприлично, как выволакивать калеку на тротуар и громогласно смеяться над его культями. Где-то году в 2000-м, за барной стойкой клуба "Центральная станция", я разговорился с немцем лет 60-ти, который пригласил меня к себе домой на Смоленскую, или куда-то в центре. Я ему тут же выкатил весь свой запас немецкого языка, от Deutchland über alles до Ein Führer, ein Reich, ein Volk. Он ужаснулся и спросил, зачем я говорю гадости.

Не помню, что как получилось, но он зачем-то сунул мне 200 рублей и исчез в толпе. Я изорвал 200 рублей на мелкие кусочки, сложил кусочки в пепельницу, а мускулистый обнажённый до пояса бармен, ничтоже сумняшеся, тут же вытряс пепельницу в какой-то большой бак. Я сказал ему, что там покоится 200 рублей в кусочках, и что если ему угодно, он может их оттуда выловить. В те годы на 200 рублей можно было неплохо жить, как минимум, день.

Германия немного ёбнутая страна, потому что пока Романовы железной рукой правили над территорией от Охотского до Балтийского моря, Германия была сборищем глупых княжеств, пока их не собрал Бисмарк в одну горсть, которую он, Бисмарк, опрометчиво поименовал Германской империей. Вот ведь дурак. Германская империя звучно грохнулась в 1918 году, а потом ещё и в 1945 году — то есть, по историческим меркам, почти назавтра. Немцы, кажется, уяснили урок, и с тех пор впадают в дипломатическую ярость от одного слова "война".

Что ассоциируется с Германией? Фассбиндер, Манн, Гессе. Кант и Кёнигсберг — кусочек, который мы, русские, от Германии отгрызли, и ни за что не отдадим. Ещё в немецком языке есть многосложные слова, обозначающие понятия, для которых в русском или английском нужно много слов — например, zeitgeist.

В английском есть даже выражение — "для этого должно быть особое немецкое слово", и комментаторы The Guardian или The Observer частенько им пользуются, к пущему удовольствию читателей.

Германия сейчас — бегущая Лола, причём Лола живая, а вот улицы, по которым она бежит — мёртвые. Хоть с одного краю, хоть с другого, Германия — мёртвая страна, хоть как бы ни были блистательны Бранденбургские ворота. В ней нельзя жить.

Нидерланды — нечто вроде бродячей собачки, которой пнёт или кто хлеба даст, тот и хозяин. Да, у них там полная либеральность ниибацо, но вот евреев-то своих они фашистам сдали сразу же, — и всех евреев отправили в Освенцим, или в Дахау, или куда-то туда. Бесхребетная страна, у которой даже название во множественном числе.

В прошлые века было веселее. Была Голландия, чрезвычайно торговая страна, и наш царь Пётр там учился канаты плести и доски стругать. Сейчас же эта страна окунулась в полный упадок, с наркотиками и гомосексуализмом, и только тем и примечательна, — а больше и ничем, разве что там убили исламские фанатики режиссёра анти-исламского фильма, а член парламента, сомалийская африканка, ходит под охраной, потому что её тоже обещали убить.

Когда убивали режиссёра, он умолял убийцу, в типичной голландской манере, "давай поговорим об этом!". Убийца не пожелал говорить, а убил во славу аллаха и скрылся. So much for talking.

Ещё в Голландии разворачивается действие рассказа Eurotrash. Не помню, кто автор; кажется, Паланик, но не уверен. В рассказе герой прибывает в Амстердам, устраивается портье (или кем-то) в один отель, а в свободное время ищет себе любовницу, и находит, но любовница занимается только анальным сексом, объясняя, что вагинальным сексом не может заниматься, потому что туда один раз засунули бутылку, а бутылка возьми и разбейся там внутри, и всё изрезать. И только когда эта любовница умерла, кажется, от передоза, герой приходит на похороны, и узнает что Крисса это на самом деле Кристофер, из благородной английской семьи, a rotten apple in the cart, и герой переживает некие эмоции, и в итоге признаёт себя как Eurotrash, евромусор, который валяется там и сям, и с которого нет никакой пользы.

В общем, по сравнению с Голландией, Россия, или точнее, Москва — это страж нравственности и благочестия. Хотя, возможно, в Голландии-то всё честнее, но это же не значит лучше.

Бельгия — это как Франция, только хуже. Один свет в окошке — Эркюль Пуаро. Остальное мрак. В Брюсселе заседает евросоюзовская бюрократия, которой постыдились бы и восемьдесят брежневских министерств. Прибалтика сейчас опрометчиво вбежала в ЕС, и тут же получила по морде, извините. Эстонии выписали штраф за то, что на складах чересчур много сахара. Эстонцы побежали в Брюссель, чтобы штраф отменить, и повезли с собою много банок варенья, чтобы доказать, что сахар нужен для варения варенья. Редкостный сон разума. О, Вергилий, где ты?

Франция незаслуженно считается тем, чем она считается. Для начала, там была совершенно дурацкая революция, которую они почему-то до сих празднуют 14 июля. Бастилию, памятник архитектуры, уничтожили, и радуются. После разрушения Бастилии французы бросились делать проекты, достойные Туркмен-баши: переименовывать месяцы, переделывать церкви в "Храмы Согласия и Процветания", и всё это в промежутках между гильотинированием аристократии, включая старух и детей.

Умно, умно.

Далее: Франция так и не выиграла никакой войны, кроме как войны за место на страницах глянцевых журналов. Дурацкий Наполеон позорно прогорел дважды — в Москве и у Ватерлоо. В английском языке с тех пор даже устоялось название туалета — loo, как сокращённое от Waterloo. А что Александру Романову до сих пор нет настоящих почестей, так то на совести неблагодарных русских. А французы до сих пор своим Наполеоном гордятся, хоть он и не француз вовсе, и правильная его фамилия Буонапарте, то есть, фамилия итальянская.

Франция знаменита сырами, винами, и кинематографом. Впрочем, слава кино в прошлом — где последний французский фильм, чтобы тронул сердца миллионов? Разве что "Необратимость", физиологическое тошнотворное кино, от которого тут же, в лиру, тошнились тысячи человек. Что мне оно понравилось, ну так я же извращенец, мне можно — кадр из этого фильма я сделал своим аватаром. А в остальном французское кино прекратило своё существование. Бессон после "багровых рек", это вообще за гранью добра и зла.

Сыры и вина — хорошо, но что в них толку? Швейцария делает часы, а Валдай — колокольчики, и что с того? Вот и звереют те, кого во Францию занесло — жгут автомобили и мучаются от неразрешимости бытия. Тупиковая страна.

Ну, во-первых, Америка. Для большинства господ россиян — Буш, Ирак, Югославия, и прочие гадости. Не любят Америку. А как можно не любить Америку?

Чудесные, небесные автомобили. Инопланетные автомобили 1950-х, 1960-х. Автомобиль сделал Америку, это они сами, американцы, говорят. Генри Форд изобрёл конвейер и подарил миру автомобиль. Ещё в Америке курить нельзя, это грех почище матрицида, но жрать гамбургеры, а потом помирать в 40 лет от сердечного приступа, вызванного ожирением — можно. Даже назло врачам придумали какой-то чудовищный бургер с трёхдневной нормой жиров — и вуаля, коммерческий хит, уже известный как "инсульт в тарелке", или как-то так.

Если отмести гамбургеры, то останется Джек Лондон, суровые мускулистые золотоискатели, Том Сойер и Гекльберри Финн, пароходы на Миссиссиппи (кажется, так пишется), и богема нью-йоркского Гринидж-Виллидж, о которой писал ещё О'Генри — девушка сбежала от парня, написала ему письмо, что выбирает жизнь богемы, а потом он к ней вваливается в квартиру, и говорит, ну, поехали обратно, хватит дурака валять. Она ему — как ты меня нашёл!?, а он ей — ты писала про какую-то богемию, но я же не дурак, посмотрел на штемпеле, а там "Нью-Йорк" написано.

Ещё еврейский параноик Вуди Аллен, Тельма и Луиза, Вудсток, и hobo — отдельный класс бродяг, что ездят по Америке исключительно на товарных поездах, и в 1920-х даже издавали свою газету. Ещё гениальный Гас ван Сент с "Мой личный штат Айдахо" и "Слоном", и где ещё есть такая страна, где школьники время от времени приходят в школу, чтобы разрядить отцовский парабеллум в одноклассников, и это такая же проза жизни, как очередной взорванный поезд или обвалившийся рынок в снежной России?

Только в Америке мог быть придуман термин autocide — самоубийство с помощью автомобиля. Только в Америке мог быть придуман институт психоаналитиков, которые гребут бешеное бабло (бабло — есть что-то французское в этом слове, bableau, но о Франции потом) за то, чтобы просто поговорить об отобранных в детстве ведёрках и обкаканных простынках. А ещё Америка разрешила обе европейские мировые войны, причём, что характерно, оба раза вмешивалась в самом конце, как взрослый папа, у которого чересчур заигрались дети, и вообще надоели тут под боком драться, peace and quiet, please.

А эти восхитительные гангстеры, шикарные фетровые шляпы, Мэрилин Монро, Гэри Купер, Джонни Депп? Правда, Депп теперь живёт в Париже, ренегад, но есть слухи, что его очень сильно "сексуально оскорбляли" в детстве, так что мы его простим. А Фрэнк Синатра? Плюгавый прыщ, от которого женщины падали в обморок, и со связями в тех же самых гангстерах. Rat pack, запонки, костюмы, умереть можно.

В какой ещё стране могли снять сотню серий про приключения мускулистого парня и говорящего автомобиля? Парень с какой-то немецкой фамилией, не помню, как-то на Ш. А Памела Андерсон? Это же песня. Уже от одного имени смешно, а от сисек ухохотаться можно. Где ещё сын-полицейский, увидев на видеоленте со скрытой камеры, что его отец ограбил банк, и скрылся на маминой машине, сдаст отца с потрохами на пожизненное? А ещё этот Арнольд Шварценеггер, который оказался редкостной дрянью, хоть и с мускулами? Однополые браки запретил, родному австрийскому городку показал "фак", хорошо хоть, что президентом не выберут, потому чтобы быть президентом, надо родиться в США, а иначе довольствуйся губернаторством.

Господа, без Америки было бы скучно на географической карте. Где бы иначе Кастанеда жрал свои кактусы? Где в другом месте жил бы Джим Моррисон, где Джими Хендрикс захлебнулся бы собственной блевотиной, пережрав красненького? Где ещё Трумэн Капоте написал бы "Хладнокровное убийство"?

И, в довершение картины, есть такой сайт, fugly.com. Там разные американские негодяи дурят американских дураков, и выкладывают результаты. К примеру, заходит автор в феминистский чат, и пишет, "у меня тут намечается ребёнок, не знаю, что делать, аборт это не по-христиански, а ребёнка я ещё содержать не могу". Ей сразу отвечают:

— Избавиться от нежеланного ребёнка, это твоё святое право!
— Правда?
— Правда!
— Щас, погодите.
(проходит 3 минуты)
— Вот, уже избавилась.
— В смысле?
— Я его придушила.
— Как!? Он же не родился!?
— Ну почему, ему было уже три года.
— Боже мой! Скорей звони 911!

Ну как можно не любить этих людей.

Катя Метелица употребила выражение "тайный орден близоруких", или как-то так. Поддерживаю! Абсолютно! Близорукие — единое братство, наподобие масонской ложи или рыцарского ордена. Если полузнакомый человек оказывается близоруким, тут же начинаешь чувствовать в нём друга и брата, чего совершенно не происходит, скажем, на почве политических убеждений или расовой принадлежности.
У Метелицы -8, точно как у меня, и она тоже принципиально ходит без очков и линз, отчего у меня сразу же пропала к ней всякая вражда, и появилась нежность.

Также верно, что близорукие имеют чрезвычайно тонкий слух. Мне трудно заснуть в комнате, если в ней тикают наручные часы. (Представляете, какой кошмар мне сейчас жить в комнате, под окном которой вечно грохочут автобусы). Также много раз приходилось невольно подслушать комментарии на собственный счёт, вовсе для моего слуха не предназначенные, что весьма полезно при отсеивании псевдо-друзей. Вывод: близорукие наслаждаются куда как более искренними отношениями с окружающими, и испытывают искреннюю ненависть к большегрузному транспорту.

Как заметила чудесная девушка Ася на лампином дне рожденья, надевший очки близорукий человек моментально впадает в чернющую депрессию от того, что окружающий мир вдруг оказывается корявым, грязным, непропорциональным, шершавым, и немытым. С -8 в обоих глазах, много грязи, мрази, дряни и отребья просто не замечается, как будто этого и нету вовсе. Например, идя ночью по грязной мостовой, в темноте, есть чёткое ощущение, что идёшь по твёрдой темноте, что не может не внушать священный ужас.

В церкви тоже хорошо — видишь всё красивое, а огни свечей расплываются чудесными золотыми шариками, и не видно трещин в штукатурке, грязи на оконных стёклах, или пятен на ризе священника. И на солнце пятен тоже не видно.

Я мог бы миллион раз купить очки, но эта мысль даже не приходила в голову, настолько комфортабелен и прекрасен близорукий мир, где все очертанья плавные, цвета мягкие, и нет места жестокости и зазубренным краям. Единственные два недостатка — не видно ценников на продуктах, если они за прилавком, у задней стенки, и есть подозрение, что продавцы этим пользуются и иногда беззастенчиво обсчитывают. Ну и Бог с ними, им тоже детей кормить надо, и жизнь по съёмным комнатам тоже не сахар, это известно из собственного опыта.

Второй недостаток — не видно номера автобуса или троллейбуса, пока он не подберётся вплотную (иногда чересчур вплотную, как вчера). На этой почве выработалась привычка никогда не бегать за автобусом, чтобы ненароком не попасть в неправильный автобус, или с разбегу не промахнуться мимо дверей, что тоже бывало, а вместо беганья спокойно дожидаться следующего. Gentleman will walk, but never run — эта чудесная фраза из песни Стинга давно уже стала одной из маленьких личных скрижалей, несмотря на то что в остальных аспектах эпитет gentleman едва ли мне годится.

В общем и целом, близорукость — это божественный дар, а не недостаток. Дейл Карнеги тоже вот советует жить в отрезке одного дня, и не мучиться будущим. Вот если близорукость политическая, или экономическая, то это скверно, но, с другой стороны, никто никогда не видел экономической или политической долгоногости. Вот долгорукость — есть, как свидетельствует имя родного нашего князя Юрия, которому давно пора памятник поставить. Если говорить об антонимах, то альтернативой прямохождению должно быть кривоползание, но это к дефектам зрения явно не имеет никакого отношения.

А единственный минус близорукости — невозможность водить автомобиль, потому что у меня ещё и астигматизм, дефект строения хрусталика (слово-то какое восхитительное — хрусталик!), из-за которого, при ношении очков глаз перестраивается так, чтобы видеть всё размытым, как раньше. Таким образом, с помощью очков, в детстве и довели меня до -8. Последние очки я выбросил в 17 лет, что совершенно не помешало мне в дальнейшем нормально влюбляться и изучать английский, и сейчас не мешает писать вот эту запись.

Близоруким всех стран — сердечный привет. C хрусталиком!

Стандартную 24-часовую штормовую депрессию, вызванную свиданием с моим бывшим, можно официально считать закрытой. Эта депрессия потому стандартная, что неизменно возникает после любого свидания с ним, и штормовая, потому что в такие 24 часа я готов признать свою вину во всём, начиная от предательства Рима варварам и заканчивая расстрелом царской семьи, и пребываю в точнейшем убеждении, что я мерзкий грешник, и гореть мне в аду.

Пишу про это, потому что даже самому любопытно, отчего оно так происходит.

А вот если посмотреть честно-честно внутрь себя, то там будет большой белый потолок, а на нём крохотные буковки, "мне всё равно". И не нужно телескопа, чтобы их прочитать. Мотивация вымерла, как мамонт. Мона-Лизу на портянки? Давайте.

Грустно, что сейчас нет дворянства, и нет возможности прожить Печорина, который умер где-то в Персии. Да и дворянство-то было по большому счёту дрянное, за редким исключением.

Всё равно.
Всё равно.
Всё равно.

Западный ветер.
Западный ветер.

Интересно, а куда Страшный суд определяет господ, кому "всё равно"? Если смотреть, что Бог создал всех такими, какие они есть, то как после этого их же и судить? Это всё равно что я растерзаю яишницу, только потому что она не удалась мне так как мне бы её хотелось. Яишница же не виновата, что я не умею её делать.

И зачем давать возможность думать? Зачем думающая яишница? Чтобы яишница строила храмы и почитала тебя, своего создателя? Чем плох животный мир, кто не думает, а методично жрёт тех, кто ниже по пищевой цепи.

Нет ответа, нет ответа.

Сегодня второй раз в жизни мой бывший приехал ко мне на станцию метро, чтобы я сделал ему домашнее задание по английскому языку. Ещё одна медная двушка в копилку памяти: после того как я сделал задание за столиком в "Ростиксе", пока он ел пельмени и картоху. Потом он купил мне пару пива и мы обозревали площадь у станции метро, где паркуются автобусы, и бубнили о своём.

— Правда, у нас тут хорошо на Речном? — спрашивал я.
— Почти как в Кузьминках — патриотично отвечал он.
— Нет, у нас лучше, чем в Кузьминках! — настаивал я.
— Ну, у вас тут такая же промзона — отвечал он
— С какого перепугу, какая промзона? — пугался я.
— Ну, вот там вот, на Хорошёвском шоссе — махал рукой он.
— Хорошёвское шоссе это же совсем другая ветка! — кипятился я.

Как хорошо, что больше не надо мять ногами дверцы такси, чтобы доказать, что люблю. Нет, я его и сейчас люблю, но как-то по-другому. В памяти, наверное. В том, что он может приехать. В том, что он может мне всё рассказать, глядя на огни на площади, и я знаю, почему он не смотрит в глаза — потому что я меня взгляд тяжёлый. Бывший, бывший. Какое скверное слово. И как же я его люблю, всё равно люблю, просто так случилось, так получилось четыре года назад, и с тех пор оно так, а когда он искренне начинает рассказывать интимное, я затыкаю ему рот словами "Алекс, избавь меня от подробностей", и он понимает это, и не говорит детали, и мы потягиваем пиво, или кофе, или что заказано, и призраки прошлого вокруг нас можно перекапывать лопатами, потому что они густые, тягучие, и по-разному пахнут.

Общественный транспорт настиг в лице троллейбуса №5, который тронулся с остановки на площади Савёловского вокзала аккурат в тот момент когда я эту площадь переходил. Троллейбус несильно ткнул меня в правый бок своей мордой, за что и был отшлёпан диккенсовским "Дэйвидом Копперфильдом" по лобовому стеклу. Копперфильд, впрочем, куда-то потом всё равно делся, прочитанный всего лишь наполовину. Есть мысль справиться в 11-ом автобусном парке, а то вдруг он там лежит и меня дожидается, чтобы быть дочитанным. Он же всё равно на английском, и водителям автобусов не представляет интереса.

Один раз я раскрутил на секс паренька в 5 утра. Когда потом об этом рассказывал своему другу, петербургскому профессору психологии, она сказал, "пять утра — время, когда человек имеет минимум защиты. Пять утра — время, когда всё возможно".

В общем и целом, я очень не люблю 5 утра, потому что летом уже светло, а потом следует гадкое 6 утра, когда троллейбусы уже вовсю катаются по Ленинградке, сотрясая мои несчастные оконные стёкла, а потом наступает 7 утра и полномасштабный армагеддон автомобильных шин.

"Как же мерзко быть геем", думал я на следующий день, виновато объясняясь с пареньком, хотя впоследствии, после объяснения, естественно, я винил исключительно время суток. Вина — странная штука. У меня её так много, в самых разных аспектах, что уже почти привык её игнорировать. Типа, как если шагать по очень грязной грунтовой мостовой, то нелепо винить ботинки за то что они стали грязные — это виновата мостовая, и большевики, которые её не замостили.

Постоянно в чём-то виноват. Везде виноват. Кругом виноват. От счетов за ЖКХ до войны в Ираке. Maman вообще имеет смысл жизни в том, чтобы ходить за мной, и внушать, распространённо, с обоснованиями, в чём я виноват. Сегодня я произвёл невинный эксперимент — maman пришла рассказывать, как я во всём виноват. Я встал и через коридор прошёл на кухню, чтобы сделать чай. Сделал чай. Вернулся. Всё это время maman ходила за мной, чтобы рассказывать, какой я ужасный сын, и как я виноват во всём скверном, и умоляла "не доводить до совсем скверных отношений", притом что всё то время что я дома, я делаю только три вещи: делаю себе купленную собою же еду, курю свои же сигареты, и трямкаю по клавишам, перемежая оное занятие с судоку. Упс, четвёртое занятие: просить оставить меня в покое. Нет, я в же виноват в том и в этом и вон в том, и иногда кажется, что maman убьёт меня, как Тарас Бульба сына Андрия, за то что тот предаётся трямканью на лэптопе, разгадыванью судоку, и совершенно не выказывает интереса к экстенсивному духовному поиску maman, основанному на передачах радио "Радонеж".

И первый, и второй бывший тоже рассказывали, в чём я виноват. Первый, в свои 30 лет, сейчас уже почти сделал себя инвалидом, считая себя таковым (кажется, это снова проблема бытия и сознания all аfresh and anew), хоть, к счастью, без моей помощи (подозрение падает на его папу, редкостного параноика), в то время как второй бывший чрезвычайно мил, но, когда я его вижу, чувство вины просыпается откуда-то совсем заново, как если встречаешь своего незаконного ребёнка в детдоме, и не знаешь, чем ему помочь. Он в основном просит меня помочь с английским языком, но научить его английскому, это примерно как научить кенгуру вызывать лифт. Непонятен лифт, непонятен дом, непонятно, откуда вся эта английская напасть взялась.

Вина, вина. Повсюду. Кругом виноват, кругом виновен, везде подсудимый, везде осуждённый. Culprit. Я всего лишь прошу немножко права на свою собственную жизнь, прожить пол-горстки лет, что у меня есть в запасе — ВСЁ.

И эта пол-горстка лет не будет посвящена шумным парти, I can reassure you. Если уж совсем хочется знать, у меня кирдык сердечку, кирдык давний и врождённый, и ничего с ним не поделать. Последнее время всё сильнее и сильнее запинается, и что с этим делать? Ни под какой нож я не лягу, нет, спасибо. И курить не перестану, потому что лучше прожить несколько лет, как нравится, чем три десятилетия на протёртых кашках, с причитаньями и прихрамываньями и мультивитаминами по будильнику.

Пусть жизнь будет полна и сильна и полноводна, — всё что можно про неё сказать. Беда в том, что сам страх смерти вызывает этакое лёгкое омерзение, как против команды напёрсточников. У меня зрение -8, и я не ношу очков или линз, потому что так привык с 1993 года. И ничего, под машину не попал. Это принцип.

ОК, поскакать спать. И не буду сдаваться за дёшево. Я пока живой, и набью лицо тому, кто скажет противное. Или кто покусится на свободную волю. Человек должен жить так, как он может жить, или как считает должным жить.

Любые сочувствия будут встречены крайне грубо.

В ленте — фото гор Перу, лесных озёр Байкала, Атлантического океана. Протестую. Долго ли можно прожить на берегу озера Онтарио, как красиво бы оно ни было? Я вырос в подмосковных помойных лесах, пиписька у меня проснулась среди отсыревшей лепнины поздне-советского Покровского бульвара, а остальная жизнь прошла в непосредственной близости от Третьяковки и Новослободской.

Иногда, с опаской, выбирался за пределы МКАД — Владимир, Суздаль, Иваново — но там всё настолько по-другому, что страшновато, хотя и неплохо, но не моё. Широкие поля, густые леса, мускулистые люди, сказочные шпили церквей — но не моё, не моё. Вот Пятницкую, Новокузнецкую, Болотную площадь, Тверской бульвар — готов видеть вечно, а смог бы вечно гулять по суздальской Красной площади? День-два три, а на четвёртый дайте мне Тверской бульвар, дайте мне Пречистенку, дайте мне хотя бы захудалую, замусоренную московскую Лихоборку.

В этом мироощущении, наверное, есть что-то викторианское — Индия это чудесно, там растёт чай, и бродят удивительные слоны, но отъезжающего туда провожают, как хоронят.

В противовес этому консерватизму есть старая мечта, писал про неё много, — Америка, руль, некуда ехать, но просто ехать куда глаза глядят. Петербург тоже представляется чрезвычайно увлекательным, особенно в возможностях депрессии, но, говорят, там ужасные северные ветры, а летом ужасные белые ночи, чего я категорически отказываюсь понимать — как же это, три часа утра, а светло? Это противоестественно. Летние тёмные ночи — главная отрада для души, а вдруг и этого нет — извольте купаться в полярном свете, и нет отрады в звёздах и луне? Кому как, а мне это форменное безобразие, которого не должно быть.

Позитива мало, особенно в метро, но иногда негатив пробивает, как торпеда. Вот, к примеру, поезд, 11 утра, умеренно народу. Едет группа детей — подростков, скорее — лет по 14-15, три человека на одной скамейке, три напротив, мальчики и девочки. Одна девочка стоит в проходе между ними, сильно расторможенная, в каком-то жутком синтепоновом пальто а-ля новогодняя ёлка блевотного стёганого цвета, и ведёт себя, как третьесортный комик — не затыкается ни на минуту, притом все слова кричит, сыплет матом, переживает, изображает позы — ни один член её тела не остаётся в покое хоть на полминуты.

Из прокрикнутых слов ясно, что она сегодня именинница, а остальные подростки едут с нею на её день рожденья. Причем все они — тихие, спокойные, сидят, и очевидно смущаются поведения именинницы, а она от их смирности только ещё больше звереет, очевидно, пытаясь их развеселить. Глаза безумные какие-то. В отличие от своих гостей, она не понимает, что вагон метро, это скверная сцена для представления, и разве что не пляшет между двух хромированных поручней, одного друга берёт за руки, другую подругу обнимает, "ты моя заинька", у третьего отнимает подарок, "а то проебёте, чего доброго", и продолжает приплясывать и кривляться с подарком в ярком картонном пакете.

Чувствуется, что это её день, и она самозабвенно выжимает из него всё что может, и не понимает, отчего никто не ликует, не пляшет с нею между сидений; не понимает, что делает из себя грустное посмешище.

* * *

Я тоже не всегда был хорош в общественном транспорте, в этом следует признаться. Тошниться не тошнился, потому что со мной этого вообще никогда не бывает, кроме как если отравился, но есть и более стыдное вспомнить. Смутно помню, но в маршрутке я съездил кому-то по лицу, то ли из-за замечания какого, то ли за отдавленную ногу, что-то вроде того. Мужчина, которому я съездил по лицу, видимо, был интеллигентный, и не стал бить обратно, а начал возмущаться, а вместе с ним вся маршрутка. Водитель сработал профессионально — он тут же остановил авто, вышел, открыл дверь салона, обхватил меня за торс, вместе с руками, аккуратно вынес на тротуар, поставил на него, закрыл дверь, сел на водительское место, и оставил меня на тротуаре в полном недоумении, что это вообще было.

Сказать, что мне на следующий день было стыдно — это ничего сказать. Два дня я не решался выйти из дому, и добрых две недели ездил исключительно автобусами, из страху, что ударенный мною мужчина обязательно попадётся в салоне маршрутки и подвергнет меня унизительному публичному позору, как дебошира и драчуна.

Что рассказываю, это тоже воспитательная мера, чтобы этого больше никогда, никогда не повторилось.

Не понимаю, почему, каждый раз, когда я слышу притворно-надрывный, просчитанно-чувственный, нарочито-понимающий голос Андрея Макаревича, меня обуревает дичайшая, какая-то первобытная ненависть к этому, хм, персонажу. Фальшивка, дрянь, дешёвка, популярщина. И — неизменно. В любом настроении, в любом состоянии, от звуков "Поворота" или "Пусть этот мир прогнётся под нас", меня начинает жестоко плющить, с зубовным скрежетом и заламываньем рук.

Не понимаю, зачем я это написал, но явление ненависти к Макаревичу настолько неизменное, настолько безусловное, что вечно мечущемуся мне уже просто на самом деле интересно — в чём причина? И одинок ли я в этой ненависти?

В юности очень много думалось о смерти.
Со смаком, с вкусом, с прочувствованно и поэтично.
Книги, музыка, кино, всё бралось на борт:

And thou art dead, as young and fair... (Byron)

And Like a dying lady, lean and pale,
Who totters forth, wrapped in a gauzy veil,
Out of her chamber, led by the insane
and feeble wandering of her fading brain... (Shelley).

A rose for the dead... (Theatre of Tragedy).

В общем, Gothic galore, ночные кладбища, тёмные аллеи, и прочие художества, в безопасном знании, что смерть далече, и оттого загадочнее. Суть в том, что со временем приходит какое-то более здравое понимание этого явления. Осознание, что смерть — это не стихи, не пиво на кладбище, не готический рок в наушниках, а вовсе такая себе реальная штука, которая может случится хоть здесь, хоть сейчас, и никакая Лакримоза, никакой моцартовский Реквием не будет иметь к этому никакого отношения.

Из этого осознания рождается острая, как бритва, радость жизни, наслаждение бытием такое, что было недоступно лет в восемнадцать. Не понимаю, почему радость жизни обычно ассоциируется с шумными праздниками, кегельбанами, попойками, сексом, и дебошем. Любовь к жизни, как любая любовь — она интимная и глубоко запрятанная, как любая настоящая любовь.

Если включать людей, то с одними эта любовь к жизни оживает внутри, и хлопает в ладоши (хотя, если смотреть на образ, мне почему-то представляется что у любой любови — лапки, а не ладошки), а с другими людьми она либо безразлично дремлет, либо пугается и заползает в норку; причём последнего сорта людей, безусловно, много больше. Не потому что они плохие, а потому что тех, от кого хочется хлопать в ладоши, их очень — чрезвычайно — мало.

Это всё сугубо личное мнение, и никто лично не имеется в виду, кроме синей_лампы, которую давно пора переименовать в синий_александрийский_маяк или в синюю_путеводную_звезду.

Последнее, что есть сказать про смерть, это про одиночество в оной. Умирать в одиночку — это всё равно метаться на палубе громадного тонущего парохода, на котором таинственным образом ты оказался абсолютно один. Горят огни, в обеденных салонах сыплются на пол тарелки, со свистом рвётся пар из труб — а вокруг НИКОГО. Это действительно ужасно. Недаром же русские придумали пословицу "на миру и смерть красна". Пока есть сознание, можно сколь угодно убеждать себя в том, что в одиночку смерть предпочтительнее, но я уверен, что в самый последний момент очень захочется, чтобы кто-то был рядом.

И, разумеется, самое главное счастье — не знать, когда она, смерть, наступит. Каждый день — как выигрышный лотерейный билет, как новогодний подарок. Как чудесная, увлекательная игра.

— Дети наследуют грехи предков до четвёртого колена. А спасётся лишь один род из тысячи! — сказала мне сегодня мама безо всякого на то повода, с какой-то странной радостью в голосе.
— Где это написано в Писании? — поинтересовался я.
— Не знаю. Отец Герман так сказал. Он знает, где написано.

"Странно," — подумал я — "если дела и правда обстоят именно так, то нет смысла стараться, и можно без сожаления прикрыть лавочку и отправиться домой пить чай." Это такое образное выражение в английском — to shut up shop and go home. Но вслух ничего не сказал, потому что в том не было бы никакой пользы.

Потому что если брать категорию везучести, то с вероятностью 1/1000 мне незачем даже и близко туда подходить, поскольку род у меня буйный и дикий — цыгане, эстонцы, осетинские евреи, беглые крестьяне, сотрудники НКВД, и прочие иноверцы с полудюжины конфессий.

Году в 1998 я тусовался с готами. В сети. С американскими готами, потому что в то время интернет находился по большей части в США. Была такая ньюзгруппа в Usenet'e, называлась alt.gothic. Среди прочих вещей, я из неё знаю, как правильно резать вены, чтобы никакая "скорая" не спасла, и прочие изыски.

Дважды мне удалось поставить всех готов на уши. В первый раз я запостил опрос, 'do you fear deathe?', который набрал штук 150 ответов (комментов, если сравнивать с дневниками). Из них запомнился один, "No, it's the people who add Е's where they are not necessary that I fear most".

Второй случай был, когда я написал, что у меня серая с чёрными полосками кошка, и что я хочу её покрасить в чёрный цвет, чтобы было совсем готично. Если бы я жил в Америке, то непременно оказался бы на скамье подсудимых или что-то типа того. Кажется, меня неоднократно обещались убить. Провокация удалась на сто тысяч процентов, потому что крашение материи подразумевает её кипячение. Вся готическая Америка моментально уверилась, что если я решу покрасить кошку в чёрный цвет, то, недолго думая, шваркну её в кастрюлю с реагентом, как та супружеская пара, которая решила после купания просушить щеночка в микроволновке, а потом отсудила энное количество тысяч долларов у Самсунга.

Это всё, собственно, к чему. С тех пор мне всегда и непременно хочется писать "deathe" с 'Е' на конце. За исключением разве что переводов на английский, где это было бы непрофессионально и неуместно, потому что текст чужой, и никто не поймёт личных взаимоотношений с этим исключительным словом.

* * *

За словом кроется понятие, и с ним есть тоже особенные взаимоотношения. К примеру, на Страшном суде, где, согласно Писанию, восстанут все мёртвые, я наверняка будут бегать в страшном любопытстве, дёргать Октавиана Августа за тогу, расспрашивая о подробностях того как ему удалось стать первым императором, Диккенса к пущему его ужасу расцелую неоднократно, а Лермонтову предложу партию в штосс, с тем чтобы он сначала объяснил бы мне правила. Подумать только, какие возможности таятся в загробном мире. Даже если попадать в ад, то можно плюнуть Берии в пенснэ, а Сталина подёргать за усы и нахлобучить фуражку. Если увижу Ульянова, то и орда диких дьяволов не удержат от того чтобы растерзать его сифилитическую тушку (или, скорее, душку?) на тысячу бесполезных клочков, несмотря на вопли анемичной дуры Крупской. На Шикльгрубере попрыгать можно, Наполеону щелбан отвесить, Маккиавелли за нос ущипнуть.

Впрочем, следует признать, что, несмотря на простор адского выбора, у меня может просто не быть времени на дерганье усов и тог, потому что всю дорогу мою душу будет жевать какое-нибудь чудище, или колоть вилами какой-нибудь дурацкий чёрт, или другими путями будут мучить. А ещё, вот вдруг кто-то, наоборот, захочет меня растерзать, за что-нибудь, что я и забыл давно?

Жить страшно, умирать страшно, всё страшно, всё катится к чёртикам, все катятся к чёртикам, и оттого взамен агрессия, типа, "а вот назло, пока можно", а потом ответная мысль из подсознания — а твоё "я"-то откуда взялось? — дурдом, как бумажный кораблик в джакузи. В других людях видишь их гибель, а в себе нет, и берёт сомнение. Серьёзные всё вещи, а как с ними бороться, или, скорее, как в них вписаться, непонятно — это как если бы была громадная карта мира, а я живу в малюсенькой стране, и очень хочется найти на карте, где эта страна находится, а вот никак не получается, и безуспешно шарят пальцы по бумаге.

В помощь читателю книжки про "Лузитанию", краткий список пароходной терминологии на английском:

aft — ближе к носовой части.
amidships — в середине корабля.
astern — ближе к кормовой части.
beam — ширина корпуса судна.
blade — лопасть винта.
boatdeck — самая верхняя палуба, на которой находились шлюпки.
draft — осадка корабля.
bow — нос.
bulkhead (watertight bulkhead) — водонепроницаемая переборка.
collapsible lifeboat — лёгкая шлюпка.
crow's nest — воронье гнездо, кабинка высоко на передней мачте, откуда дежурные матросы круглосуточно ведут наблюдение
davit — Г-образная балка, с которой шлюпки спускаются на воду.
dead reckoning — расчёт положения судна на основании времени и скорости судна.
fix — расчёт положения судна на карте.
forecastle, fo'c'sle — носовая палуба.
founder — затонуть, лечь на дно.
funnel — дымовая труба.
galley — камбуз, кухня.
ground — сесть на мель.
helm — штурвал.
landfall — появление земли на горизонте.
launch — спуск корабля на воду, а также спуск шлюпок на воду при эвакуации или учениях.
lifeboat drill — учения по спасению пассажиров на шлюпках, должные проводиться перед каждым рейсом. Ни на "Лузитании", ни на "Титанике" не проводились.
line — 1) канат 2) пароходная компания.
list (heavy list) — крен (сильный крен).
lounge — салон.
Marconi — телеграфная компания, обеспечивавшая радиосвязь. Радисты формально не являлись членами экипажа, а получали жалованье от компании Маркони.
poop deck — приподнятая над основной палубой кормовая палуба.
port — левый борт; a-port — на левый борт.
run — регулярные рейсы между определёнными портами, например, New York — Liverpool run.
rake — наклон мачт или дымовых труб.
RMS — Royal Mail Steamship, аббревиатура для пароходов, перевозивших почту между США и Англией. Сейчас почту на кораблях не возят.
reading/writing room — условное название салона на борту, в котором находились преимущественно женщины, в противовес курительному салону, где собирались исключительно мужчины.
rudder — руль.
screw — винт.
sea trials — испытания, которые судно должно было пройти сразу после завершения его постройки.
smoking room — курительный салон, рассматривавшийся как мужской клуб.
speed (service speed, cruising speed, maximum speed) — максимальная скорость использовалась только для установления рекордов, и для записи в регистрационных документах. Рабочая скорость во время обычных рейсов всегда ниже максимальной.
starboard — правый борт; a-starboard — команда "право руля".
stern — корма.
suite (произносится как sweet) — каюта класса "люкс".
watch — вахта, также смена матросов на вахте.

А вот знаете, как называется авиакатастрофа на профессиональном жаргоне лётчиков? — "Полный рот земли".

* * *

(нас тут троё щас на этом аккаунте, и всем ужасно весело, и хочется чёрту отодрать рога, нарезать ломтиком копыта, и растерзать хвост на чулочные пристёжки).

(особенно удивительно, как мы втроём уживаемся на двух барных табуретах, а клавиатура летает туда-сюда, как челнок, и даже чуть один раз не сбила совсем полную бутылку немецкого, только я её поймал, потому что умею).

Сидит ГУВХ, слушает радио "Максимум", тихонечко трямкает по клавишам, ля-ля-ля, прикалывается над собой, покуривает. И тут, безо всякого предупреждения, издалека, с разбегу, на ГУВХа набрасываются два ревущих человеческих существа, схватывают в объятья и начинают, грубо говоря, тискать. ГУВХ вовсе не сразу распознал Калибана и Лт. Рипли, которые, по сугубому наитию, разыскали ГУВХа в его обычной hiding-hole.

Шок был глубокий, но я уже оправился (от шока).

Радио играет: Metallica — Until It Sleeps.

По дороге Лт. Рипли и Калибан чуть не растерзали кавказского таксиста, каковая новость была принята с максимальным восторгом. Соблазн велик, равно как и градус, имеющийся в запасниках. Пятница — таксистовский хлебный день. Растерзать мерзавцевъ.