Единственная в моей жизни собака была моей всего минут пятнадцать. Мне было около двадцати лет; ярким майским полднем я шёл по нашей улице — много зелени, живописный парк, весна, сердце поёт — и на траве лежала моя собака. Точнее, не собака, а крупный щенок с густой красивой шерстью цвета горького шоколада. Он дёргался в судорогах — очевидно, несколькими минутами ранее его сбила машина. Я тут же схватил его на руки и припустился дома, до которого оставалось метров 200. Так бегом и взбежал в свой этаж, мама открыла дверь, изумилась — что это? — я положил собаку на пол в прихожей и попытался дать ему воды, но он не пил, я только едва заметно дышал. Через несколько минут он умер.

Так у меня и не было собаки, а сейчас я чересчур ленив и инертен, чтобы отвечать за животных. После того как умерла моя боевая кошка, осталась молодая кошка, которую очень любила покойная бабушка — моё общение с этой кошкой ограничивается тем, что инога со скуки я её поглаживаю, или немного трясу ею в воздухе, приговаривая "Ну что, Мурко? Попалась?" — а Мурка висит безвольно, как портьера, и смотрит на меня со священным ужасом в глазах. Она кошка трусливая до безобразия, но ужасно пушистая и оттого смешная, особенно из-за своей пугливой манеры — мне от неё смешно, и в итоге я её приласкиваю, а она мурчит, оправдывая своё имя. Знаете салонных собачек XIX века? Вот Мурка такая же салонная и беспомощная кошка — на улице она не прожила бы и десяти минут. Любимое её занятие — лежать в пластмассовом тазу на полу в кухне, а в случае воображаемой опасности прятаться под буфет и шипеть оттуда.

Я только недавно вернулся домой после более чем годового отсутствия; мама была рада тому, что эта изнеженная кошка боится меня, как дьявола. Пока мама жила без меня, кошка вила из неё верёвки, орала ночи напролёт, не давая спать всему подъезду, и нарочно мочилась каждый раз в новом месте. Теперь она боится выйти из своего таза, а на двор ходит исключительно в указанный мною лоток в ванной комнате. Если ванная комната по недоразумению оказывается запертой, кошка мужественно терпит и дожидается её открытия.

В общем, кошка прилагает все усилия, чтобы оставаться незамеченной, причём небезудачно, а вот что нет собаки, это грустно. Теперь уже я и не возьму собаку — вдруг снова придётся метаться по съёмным квартирам, или ещё что-нибудь такое. Оторвавшись от корней, можно побегать по огороду и вернуться на то же место, но этого корни не прирастут обратно — что порвано, то оторвано, и едва ли это можно изменить.

Вот если бы у нас была Калифорния, то можно было бы спать в поле, как Джек Лондон в 1898 году, и большая тёплая собака делила бы со мной свободу и еду. А в русскую зиму, которая в этом году так хищно выказала свои клыки, мы с собакой просто замёрзли бы на пару, и кому было бы от этого хорошо.

Хорошо бы тепло, свободу, и собаку.
С густой шоколадной шерстью.