Оказазавшись в незнакомом помещении, я всегда прежде всего подхожу к окну, потому что нет в мире двух одинаковых видов из окна, как нет двух одинаковых отпечатков пальцев. Окна тоже бывают разные — венецианские и полуциркульные, овальные и бесформенно-эклектичные, люкарны в куполах и слухи в шатровых колокольнях, панорамные громады и прищуренные бойницы. В мире окон есть и свои призраки — ложные окна, чьего присутствия на фасаде иногда требует тот или иной архитектурный ордер, вопреки логике интерьера, и тогда сандрики и наличники обрамляют слепой кусок стены. Правда, ордерная архитектура мертва уже более полувека, но призраки живучи — выдранные с мясом дубовые рамы дворянских особняков плачут сухими слезами крошащейся штукатурки, прежде чем уступить место безжалостным шеренгам надменных и спесивых иноземных стеклопакетов.

Когда смотришь из окна, то глаз первее всего отмечает небо — как точку отсчёта координат, — и к ней возвращается, считав открывающийся пейзаж. Это следует считать признаком душевного здоровья, потому что только нездоровый человек может, посмотрев в небо, предпочесть удалиться от него, бросившись на землю. В мире окон есть свои аристократы — и, как истинная элита, они пребывают в вечном изгнании, и мало кто способен распознать их истинную сущность. Можно долго и искренне восхищаться пропорциями расстреллиевских и казаковских фасадов и объёмов, или подкупающе наивной простотой деревянных резных наличников в Кижах, но мало кому придёт в голову обратить внимание на обычные чердачные окна с деревянными решётками вместо стёкол — но, тем не менее, именно чердачные окна, которые иногда по ошибке именуют "слуховыми" — короли оконного братства.

Когда сидишь на пыльной, рассохшейся чердачной балке, которую срубили ещё тогда, когда твой прадед в канотье, с хризантемой в петлице, читал Минского и Бальмонта томной прабабушке в пыльном городском саду губернского города Астрахани — когда сидишь в добродушной, тёплой чердачной мгле, и смотришь в чердачное окно — видишь только небо, многоликое и вечное, как Бог. Нет городского пейзажа, изуродованного тоскливыми бетонными коробками времён энного съезда КПСС, нет разноцветных жуковатых автомобилей и бестолково насаженных деревьев; не видно земли и нет ничего земного — только полукруг неба на фоне жестяно-стропильной черноты — полукруг, небрежно отмеренный циркулем архитектора, когда проект дома был уже готов. Что в чердачном окне? — техническая деталь, простое устройство для того, чтобы зимой тёплый воздух не скапливался под коньком крыши, и чтобы снежные глыбы не рушились на головы прохожих внизу, на панели. А на самом деле этот полукруг небесной голубизны, или облачной, дымчатой серости, или хрусткой морозной звездистости — разве не кажется он горлом кита для Ионы за минуту до того, как тот выйдет из чрева на Божий свет? Разве это не глоток свободы, более прекрасный, чем все глупые пентхаусы и прочие чванливые апартаменты? А безупречная геометрическая форма — идеал эпохи Ренессанса, хоть и с потрескавшейся краской. Наскучив созерцаньем, в это окно можно выйти, и тогда город кинется тебе в глаза со всех сторон, откроется своими жемчугами и язвами, и будет плескаться о жестяной берег у твоих ног, и будет реветь, фырчать тысячью выхлопных труб, пищать тысячей далёких голосков. Чердачное окно подобно порталу в параллельный мир; оно — как кислородная подушка в бензиновом аду, исчерченном вертикалями власти и графиками роста курсов валют, исписанном похабщиной и бессмысленными лозунгами, скованном злобой, жадностью, предрассудками, ненавистью.

А там, наверху — чистота и свобода. Скорей бы ласковое лето.