Очень неприятно, когда выворачивает весь желудок, когда его сжимают, как детскую клизму, до отказа, снова и снова, когда уже пустой. Никому не пожелаю. Для комментария — это сразу после 14 часов сна подряд, и пары кружек чая по пробуждении.

На подгибающихся коленках выполз из с/у, сел на трюмо. Мама смотрит. Ещё пара позывов, ложных, потому что весь чай давно плывёт по трубам в неведомую даль. Мозг долбит одно — грейпфрутовый сок. Холодный, прозрачный, красный. Хриплю, "Полжизни за грейпфрутовый сок. Полжизни, честно. Полжизни." Ноль реакции. Просить не решаюсь. Отдышавшись, натягиваю сапоги, майку, куртку, ползу в магазин — 50 метров от дома.

Беда. Там 130 человек на трёх продавщиц. Худой и озабоченный рабочий десять минут выбирает марку сардин. Продавщица новая, весёлая, старательно ему читает, что написано на банках. Было так плохо, что даже не хотелось никого из них убить. Когда ничего хорошего и не ждёшь, и весь ад сошёл на землю. Потом рабочий долго выбирает марку макарон. Потом продавщицы приносит два куска халвы, и спрашивает, какой из них нравится рабочему. Я плачу. Рабочий медленно, с сомнением, вертит в руке сначала один кусок халвы, потом другой, потом обратно первый, и его выбирает. Хоть и не хотел убивать, но если бы он не взял тот кусок, я бы его убил, или не убил бы, а со слабым визгом бросился бы на его спину, отталкивая и его, и ужасную халву, и вышло бы некрасиво.

— О! Два сока, литровых, джей-7, апельсин и грейпфрут! скорей! любых макарон, хлеба, молока, сардин ЛЮБЫХ!, скорее!

— Грейпфру-ута-а и а-апе-ельсина-а, ка-аа-жетсяа-а-а, не-е-ет. — Девчонка молоденькая, лет 17, совсем новая, и ей страшно нравится, что на неё смотрят и спрашивают.

Ложусь грудью на витрину, чтобы рассмотреть шестьсот шеренг фруктовых соков. — ААААААААА! Грейпфрут! Вон там! Выше! Правее! Да! Вон он! Я его вижу! Апельсиновый любой! — там, кажется, у вашей ноги виден, давайте!!! У правой ноги! Нет, у правой! Да! Да-а!

Девчонка принимается степенно укладывать хлеб и соки в пакет. Плачу: пробивай, я сам! (бросаю всё, как в братскую могилу)

— 158 ру-у-убле-е-ей пя-атьдеся-а-ат ко-о-опе-е-ек...

Любезно швыряю заранее отсчитанные 160 рублей и бегу, бегу, бегу, пугаю до смерти подростков у подъезда, звоню, звоню в дверь, чуть ногой не топчу, мама отпирает, вываливаю пакет на пол, хватаю грейпфрутовый пакет, сворачиваю ему крышку, и ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ ПЬЮ.

Нет букв и цифр, чтобы описать это счастье. Как заливной поросёнок для Бухенвальда. Как Соня Мармеладова для Раскольникова. Как взятие Парижа для Александра.

Недаром мозг вопил, "грейпфрута!" — через полчаса я перестал падать на пол по дороге в клозет — а знаете, как унизительно падать по дороге от слабости, особенно когда рядом maman стоит и смотрит на тебя, как на величайшее проявление греха, хоть и непонятно какого.

Через полчаса научился ровно сидеть и даже сварил лапшу. Потом, в полночь, чаю. Чай велик, он вторым по необходимости после хлеба в Российской империи считался. Потом яичницу. Дочитал книжку. Сейчас, кажется, ещё лучше.

Какой мерзкий анекдот получился.