Когда мне было лет 20, я как-то беседовал с одним парнем, который вроде как претендовал на отношения. Неспешно прогуливаемся по Большой Татарской; стоит пасмурный, угрюмый полдень. Он меня спрашивает — "тебе, наверное, такая погода больше всего нравится?" — я аж подпрыгнул с изумления такому ходу мыслей, — "с чего ты взял?! Терпеть не могу серый цвет, и страшно люблю солнце, и вообще!" Короче, моё недоумение разделила вся Европа (с).

Сейчас открывается, что я действительно до ужаса люблю серый цвет, чтобы со стальным отливом, гладкий и безупречный, как зимнее утро в гостях, в незнакомом районе, когда вроде бы уже не трезв, но ещё не пьян, или вообще всякие неожиданные сумерки, когда, очнувшись, не отдаешь себе отчёта, кто ты и что ты, а просто принимаешь тело и сознание как данность и как средство узнать, где раздобыть сигарет и горячего чаю, и который сегодня день.

Этот сумеречный момент, когда не знаешь день и год и ближайшее метро, заслуживает отдельной поэмы, как воплощение истинной свободы, и серый, смутный свет — непременный его атрибут. Ночью станет тревожно, ярким днём — стыдно, а на рассвете — гадко от сравнения себя с красотой золотисто-розового великолепия. К тому же серый — цвет серебра, столь благородного против мещанско-рыночного золота.

Казённым учреждениям и литературным критикам предлагается в уничижительном смысле употреблять другие цветовые аллегории — бледно-зелёный, к примеру, или синюшный, или вообще поганочно-бледный.