Между прочим, эти замерзшие оконные стекла были для меня источником нескончаемого искушения. Мне не хотелось бы вспоминать, сколько раз мне приходилось «щелкать» пальцы за то, что я забыл, что я ни в коем случае не должен предаваться своему любимому развлечению — делать «цепочки из наперстков». Я не совсем понимаю, в чем было или есть очарование, но по сей день я считаю почти невозможным пройти мимо замерзшего оконного стекла с наперстком в поле зрения и не остановиться, чтобы сплести хотя бы несколько таких волшебных цепочек в которым радовалось мое детство.

Какая жалость, казалось, что прикосновение моих пухлых пальцев к прозрачному стеклу запачкает его и что моя мать, художественный вкус которой был не так развит, как мой, не позволила бы развлечься.

В это особенное новогоднее утро мороз был необычайно густым, и на подоконнике стоял наперсток моей сестры Мэри. Именно предостерегающий голос отца спас меня, как раз когда я собирался сделать чудесную цепь, которая должна была соединить два прекрасных морозных замка.

«Береги себя», — сказал он. «Подумай, как жаль, если какой-то чулок, который я видел висящим в углу у камина, должен будет висеть там весь день только потому, что маленькая девочка забыла».

Я отложил наперсток с восклицанием ужаса. Что, если бы я снова забыл? Мать распорядилась, чтобы чулок, который мне так хотелось рассмотреть, оставался нетронутым до завтрака, потому что на Рождество я так «сошел с ума» по своим подаркам, что не смог позавтракать. На мгновение я забыл о чулке, хотя все утро думал о нем, и, если бы не отец, беда была бы сделана.

Я подошел к нему, чтобы выразить свою радость по поводу того, что он спас меня, и спросить его наедине, действительно ли он верит, что завтрак когда-нибудь будет готов и съеден, а молитвы окончены, и тогда я смогу получить свой чулок.

Он рассмеялся и спросил меня, думаю ли я, что когда-нибудь научусь терпению. — Я полагаю, — серьезно сказал он, — что в один прекрасный день для вас время потечет достаточно быстро. Я помню, как раньше неделя казалась мне длиннее, чем сейчас целый год».

— воскликнул я. Я сказал, что думаю, что год — это действительно очень долгий срок; что я действительно был почти обескуражен со временем, оно шло так медленно. Я сказал, что мне казалось, что я ждал этого дня полжизни.

Он снова засмеялся, сказал, что я в нетерпеливом возрасте; затем с серьезным видом повторил следующие строки:

«Тысяча восемьсот сорок восьмой теперь навсегда в прошлом: тысяча восемьсот сорок девятый улетит так же быстро».

«О, Боже мой!» Я сказал. — Если он не будет летать быстрее, чем этот, я не знаю, что мне делать. Кажется, слишком долго ждать Рождества и Нового года; Я бы хотел, чтобы у нас было два таких за год».

Вместо того чтобы посмеяться над моей глупостью, отец, видимо, решил дать мне подумать о другом. Он сидел возле двери на кухню, где работала моя мама. Стены кухни были покрашены. «Мама, — сказал он, — можно писать на стенах, а на окнах нельзя?»

«Я не думаю, что это было бы большим улучшением письма на окнах», — сказала моя мать, но, говоря это, улыбнулась. Было очевидно, что это имело большое значение для моей матери, чей план должен был быть осуществлен; она никогда не вмешивалась ни во что, что решил сделать мой отец. Он выбрал из коробки рядом прекрасную сосновую доску, гладкую, как сланец, и протянул мне.

«Вы можете использовать это, а я воспользуюсь стеной, — сказал он, — и мы посмотрим, кто быстрее напишет наш стих».

Я писал уже два года и гордился скоростью и аккуратностью своей работы, но задолго до того, как я закончил строки, они появились на стене.

«Тысяча восемьсот сорок восьмой теперь навсегда в прошлом: тысяча восемьсот сорок девятый улетит так же быстро».

-- Да, -- сказала моя мать, останавливаясь в своих быстрых движениях, чтобы взглянуть на куплет, -- так и будет. Это уже началось; первое утро летит слишком быстро для меня. Приходи завтракать».

Я долго не мог добраться до этого ожидающего чулка, но это соответствует продолжительности времени, которое мне пришлось ждать. Тогда мне казалось, что это дольше, чем оглядываться назад. Наконец сокровище было в моих руках. Как вы думаете, что в нем содержалось? Прелестная куколка ростом с мою ладонь, прекрасно одетая, не как модная дама, готовящаяся к вечеринке, а как милая домашняя малышка, в длинной белой кофточке с оборками на шее, совсем как когда-то мои собственные кофточки. -- правда, потом я узнал, что он сделан из куска одного из них. Полагаю, я никак не могу заставить вас понять, как дорого мне было это маленькое существо.

Я полагаю, вы представляете себе восковую куклу с «настоящими» волосами, прекрасными голубыми глазами и розовыми щечками? Нет, она не была сделана из чего-то столь же холодного и твердого, как воск. Это была тряпичная малышка — конечности, лицо и все такое, — сделанная дорогой рукой моей матери, выкроенная по выкройке, которую она сама вылепила. Какая это должна быть работа! Я никогда не осознавал этого до тех пор, пока несколько лет назад не попытался вырезать выкройку куклы для своего маленького сына.

Эта работа была сделана прекрасно. У моего ребенка были черные глаза и черные волосы, и то, и другое было тщательно нарисовано пером и тушью! Красные чеки у нее тоже были, и прелестные розовые губы. Интересно, станете ли вы любить ее меньше, когда я признаюсь вам, что они были приготовлены из свекольного сока?

О, но она была милашка! Самая тщательно сделанная кукла, которая у меня когда-либо была. До сих пор я довольствовался маленькой маминой шалью или ее длинным чистым фартуком, свернутым и заколотым; теперь у меня была кукла, для которой была сделана не только одежда, но и руки и ноги; и в самом деле платье на ней было не сшито, а расстегнуто и сошло, и пошла аккуратненькая ночнушка.

Никогда в жизни я не был счастливее, чем когда сделал это последнее венчающее открытие.

Я назвал ее — вы не догадались, как, поэтому сразу скажу — Аратуза Анджелина, и мне показалось, что это имя красивое.

-- Береги ее хорошенько, -- сказал отец, глядя на нее с улыбкой бесконечного сочувствия, -- ведь неизвестно, что с ней может случиться, пока "тысяча восемьсот сорок девятая" не улетит.