Многонациональный характер наполеоновской армии хорошо известен любому читателю, немного знакомому с военной историей. Вспомним хотя бы «нашествие двунадесяти языков» в Россию в 1812 г. Впрочем, существенные иностранные контингенты служили во Французской армии и ранее – в период консульства, директории и республики. В их рядах попадались как энтузиасты-добровольцы, привлеченные под трехцветные знамена Франции революционными идеями «свободы, равенства и братства», так насильно завербованные французами местные жители и военнопленные из различных европейских армий. Такими «солдатами генерала Бонапарта поневоле» стали, в частности, бойцы Мальтийского легиона (LegionMaltaise), участвовавшие в его неудачном походе в Египет, а также сотни мальтийцев, служившие в других французских формированиях.

Французская армада, насчитывавшая 13 линейных кораблей, 14 фрегатов и более 400 транспортных судов бросила якоря у берегов Мальты 8 июня 1798 г. Со времен Великой осады острова в 1565 г. войсками Османской империи скалистые берега острова не видали такого мощного флота! На борту находилась почти сорокатысячная армия под командованием 28-летнего генерала Наполеона Бонапарта, имя которого грозно гремело на полях сражений Европы с 1793 г. Направляясь для завоевания Египта (вассального Османской империи), восходящий военный гений Франции был намерен «походя» взять под контроль важнейший стратегический пункт на пересечении морских путей Средиземноморья – Мальту.

Покорение Мальты Бонапартом, ставшее для него одной из самых скоротечных блестящих кампаний, заслуживает отдельного рассказа, тем более, что эти события практически не освещены ни в отечественной, ни в зарубежной историографии. Однако для данного очерка они представляют интерес лишь настолько, насколько имеют отношение к судьбе будущих мальтийских солдат знаменитого полководца.

К 1798 г. Мальта уже более двух с половиной столетий находилась под властью Суверенного военного ордена рыцарей-госпитальеров Св. Иоанна Иерусалима, Родоса и Мальты (Sovrano Militare Ordine Ospedaliero di San Giovanni di Gerusalemme di Rodi e di Malta), проще говоря – Мальтийского ордена. С течением времени богатое и относительно мирное существование на Мальте ослабило боевой потенциал этого военно-духовного ордена, превратив некогда бесстрашных воинов и моряков в хитроумных дипломатов, искусных строителей и учредителей разнообразных католических благотворительных заведений. Французскому вторжению орден мог противопоставить только 332 «воинствующих братьев-рыцарей», около 50 из которых, выражаясь современным языком, давно вышли из призывного возраста. Немаловажным фактором в падении Мальты стало и то, что, по меньшей мере две сотни орденских братьев являлись выходцами из Франции. Многие из этих людей, несмотря на принадлежность к знатным дворянским фамилиям, горячо сочувствовали гуманистическим идеям Французской революции и были склонны ассоциировать с ними агрессивную армию Бонапарта. Великий магистр Ордена Фердинанд фон Хомпеш, первый немец и первый невоенный человек на этом посту, не верил в перспективы обороны острова и уповал на «дипломатию выгодной капитуляции». В этих условиях основной силой, готовой встать на защиту Мальты, являлись орденские воинские части и ополченческие формирования, укомплектованные коренными мальтийцами. По жестокому стечению обстоятельств именно из них впоследствии были набраны мальтийские солдаты Наполеона.

Мальтийцы, сыгравшие ключевую роль в легендарной обороне острова от турок в 1565 г., с тех пор активно привлекались рыцарями-госпитальерами к военной службе. Жители Мальты, глубоко верующие католики и приверженцы старинных традиций, в большинстве своем были лояльны к Ордену. Они видели в нем оплот своей веры. Несмотря на то, что высокомерие аристократов-рыцарей, занимавших на острове почти все ключевые посты, изрядно досаждало простолюдинам-мальтийцам, сочувствующих революционным идеям Европы среди жителей Мальты было довольно мало. В пришедших с моря войсках далекой страны, казнившей своего короля и превратившей множество церквей в непонятные «храмы разума», патриархальные и простодушные мальтийцы видели «безбожников и разбойников».  Складывалась парадоксальная ситуация: мальтийцы были готовы драться за рыцарей, а сами рыцари – едва ли готовы драться вообще.

Вооруженные силы Мальтийского ордена в конце XVIIIв. были весьма скромными. Элитным подразделением считалась личная Гвардия великого магистра, в которой служили представители лучших мальтийских семей, потомки героев обороны 1565 г. Это подразделение, примерно соответствовавшее структуре гренадерского батальона, в 1798 г. было укомплектовано не полностью и насчитывало несколько десятков офицеров и «кадетов» из числа рыцарей и около 200 нижних чинов-мальтийцев. Несшие охрану резиденций великого магистра и других важных объектов, гвардейцы-гренадеры имели неплохую строевую подготовку и умели демонстрировать бравый вид на парадах. Для этих потомственных солдат, считавших службу Ордену делом своей жизни (скромное жалование едва ли представляло стимул для представителей зажиточных и уважаемых семейств) был характерен неплохой боевой дух, однако их боевая подготовка была не более чем удовлетворительной. Гвардейцы великого магистра щеголяли в роскошных красных мундирах с белым прибором и желтым приборным металлом, под которые надевались белые жилеты. Их головные уборы украшали бело-красные кокарды и пышные плюмажи той же расцветки. Офицеры и кадеты носили под мундирами алые жилеты с изображением белого мальтийского креста – своего рода наследие гордых рыцарских плащей госпитальеров средневековья.

Главной силой сухопутных войск Ордена являлся Мальтийский пехотный полк (ReggimentodiMalta), созданный в 1776 г. и насчитывавший на момент «пришествия Наполеона» едва 500 солдат и офицеров из 1 200 положенных по штату. Нижними чинами полка становились в основном мальтийские бедняки, которых привлекли на службу не столько довольно скудное жалование и дармовая кормежка, сколько гарантированный рыцарями «социальный пакет» для их семей. В частности, солдатские жены обеспечивались оплачиваемой работой, дети получали бесплатное начальное образование, а также снабжались одеждой и предметами первой необходимости. Карьерный рост для мальтийца в этой части defactoдостигал чина лейтенанта. Современники признают, что мальтийские пехотинцы были неплохо дисциплинированы, однако их подготовка представляется столь же непропорциональной, как и у гвардейцев. Они умели сносно ходить в строю, но скверно стреляли, а своим навыкам в рукопашном бою были обязаны скорее народной забаве - бою на палках, чем упражнениям со штыком. Оружие орденской пехоты – мушкеты образца 1754 г. фирмы «Жирард и Компания Св. Этьена», произведенные более 30 лет назад (поступали на Мальту с 1759 г.), устарели и находились в плохом техническом состоянии. Форма Мальтийского полка, тем не менее, была весьма красива – белые мундиры с красным прибором и желтым приборным металлом, белые жилеты, треуголки с бело-красными кокардами и плюмажами, черные кожаные гетры до колен на пуговицах (у офицеров – сапожки с отворотами). Офицеры носили серебряные эполеты, а их униформа была расшита галунами. 

Весьма оригинальным формированием орденской пехоты был Полк мальтийских стрелков (ReggimentodiCassiatoriМaltesi), комплектовавшийся по милиционному принципу из местных добровольцев. Его бойцы получали от казны только оружие и униформу, а все остальные расходы должны были нести сами. Проживавшие у себя дома и в свободное от службы время занимавшиеся гражданскими делами, стрелки должны были выполнять задачи по охране побережья и фортификационных сооружений, полицейские функции, а также по сигналу становиться в строй в полном составе. Учения полка проводились в основном поротно, по территориальному принципу. Стрелки, являвшиеся выходцами из мальтийской мелкой и средней буржуазии, являли собой типичную национальную гвардию конца XVIIIв. Им были присущи соответствующие черты: высокая сознательность и дух соперничества с регулярными частями с одной стороны, и недостаточная боевая подготовка – с другой. Впрочем, относительно последнего у современных военных историков Мальты существуют разные мнения. Ричард Мифсуд, исследователь участия мальтийцев в наполеоновских войнах, называет выучку стрелков «слабой». В то же время реконструктор этого полка Сэвиор Гарсиа утверждает, что мальтийские стрелки были обучены егерской тактике и, благодаря отличному знанию местности и умению действовать в составе своих территориальных рот, представляли значительную боевую силу. В 1798 г. полк насчитывал около 1 200 чинов, причем все офицеры, за исключением «почетного полковника»-рыцаря, были мальтийцами. Стрелки имели униформу егерского образца – зеленые куртки с белым прибором, расшитые белым шнуром, широкие красные кушаки, короткие сапожки и головные уборы типа цилиндров с общими для орденских вооруженных сил бело-красными кокардами и плюмажами. Офицеры носили серебряные эполеты и треуголки с красно-зелеными или целиком красными плюмажами.

Милиционные компоненты обороны Мальты были представлены, кроме того, городским и сельским ополчением (Milizie Urbana и Milizie di Campagna), основанным на выборочной воинской обязанности населения в возрасте от 16 до 60 лет. Общая численность этих частей выглядела весьма внушительной: шесть полков и один батальон в городах и две бригады по три полка каждая в сельской местности, всего от 10 до 13 тыс. штыков. От Ордена ополченцы получали оружие и, в случае с некоторыми городскими контингентами и офицерами – небольшое жалование. Полковыми и бригадными командирами назначались рыцари, остальной командный состав был представлен мальтийцами из числа наиболее авторитетных людей. Боевая подготовка ополченцев велась очень нерегулярно, особенно – в составе подразделений. Тем не менее, они активно привлекались к охране побережья и гарнизонной службе в отдаленных укреплениях, которую несли вахтовым методом. Ополченцы, как правило, неплохо стреляли: свои ружья они без стеснения использовали для охоты на кроликов и прочую мелкую дичь. Большинство ополченцев не были униформированы, за исключением офицеров и, возможно, некоторых городских рот, имевших голубые мундиры с белым прибором.

В боевом расписании сухопутных сил Ордена значились еще кавалерийский полк и отряды конных «тюркопильеров» (всадников, снаряжение которых имитировало таковое турецких воинов) и «бандольеров», однако они не были укомплектованы нижними чинами. Инженерный корпус тоже был представлен в основном квалифицированным командным составом и рассчитывал на рабочую силу местных ополченцев.

Артиллерийский корпус объединял сухопутных и морских канониров и состоял примерно из 400 человек. Орденские пушкари имели темно-синие мундиры и брюки (в остальных частях брюки были белыми) с красным прибором и золотым приборным металлом, а также красные жилеты. Знаком отличия офицеров-артиллеристов были золотые эполеты.   

Военный флот Мальтийского ордена, в свое время наводивший ужас на турецко-османское и берберийское судоходство Средиземноморья, к концу XVIIIв. значительно сократился, но все еще был способен решать задачи береговой обороны. Главные силы парусной флотилии состояли из двух 64-пушечных линейных кораблей – «SanZacharias» и «SanGiovanni», а также 40-пушечных фрегатов «SantaElisabetta» и «SantaMaria», из которых только последний не был в хорошем техническом состоянии. Силы флота дополняли несколько малых кораблей и галерная флотилия, гребцами на которой служили как невольники-мусульмане, так и каторжники-христиане. Общая численность вольнонаемных матросов, преимущественно мальтийцев, достигала 1 200 чел. Флотскими офицерами становились почти исключительно рыцари. Кадровые моряки на парусных кораблях носили голубые мундиры, на галерах – красные.

Кроме того, имелось два батальона морской пехоты, один из которых нес службу на линейных кораблях и фрегатах, второй – на галерах. Общая численность этих частей достигала 500 чел.

Основой обороноспособности Мальты, делавшей ее «крепким орешком» даже для опытной Французской армии, были ее укрепления. За 268 лет пребывания на острове рыцари-госпитальеры покрыли его сетью превосходных фортификационных сооружений, особенно сильных в районе основных портовых городов – Ла Валетты, Витториозы и др. Там берега буквально оскалились неприступными бастионами. Некоторые из крепостных орудий, установленных на них, впрочем, были изготовлены еще в XVIIв., однако они вполне годились в дело. Показательно, что Этьен Пусселж (EtiennePoussielgue), шпион, отправленный Бонапартом на Мальту незадолго до вторжения, так оценивал ее обороноспособность: «Несмотря на ограниченные силы Ордена,… его не удастся застать врасплох. Мальта вполне способна оказывать сопротивление открытому вторжению, пока другая страна (скорее всего, Великобритания или Россия – прим. автора) не придет ей на помощь». Уже после захвата острова главный инженер армии Бонапарта генерал Луи Каффарелли дю Фалга (LouisCaffarelliduFalga) cоблегчением заметил: «Нам повезло, что нашлось кому открыть нам ворота». Ворота французам открыли сами мальтийские рыцари во главе с великим магистром фон Хомпешем…

Скоротечная военная кампания, приведшая к падению Мальты и капитуляции Ордена, заслуживает отдельного рассказа, не являющегося задачей данного очерка. Однако отдельного упоминания заслуживает то, что мальтийские солдаты и ополченцы проявили гораздо большую волю к сопротивлению, чем их командиры-рыцари. В целом ряде случаев высокопоставленным «орденским братьям» пришлось долго уговаривать защитников острова сложить оружие и сдать свои укрепления уже после того, как 12 июня 1798 г. вступил в силу мирный договор.

Согласно условиям сдачи Мальтийского ордена, включавшим, в частности, солидные единовременные пособия и пожизненные пенсии великому магистру и французским рыцарям, сохранявшим также всю личную собственность, мальтийские войска Ордена подлежали разоружению. Статья 5-я прилагавшейся к договору «диспозиции» предусматривала передачу Французской армии всех фортификационных сооружений, артиллерии, арсеналов и «стратегических бумаг», а статья 6-я предписывала солдатам-мальтийцам «оставаться в своих казармах до дальнейших распоряжений». Таковые последовали 13 июня, когда всем офицерам и солдатам Ордена «местного происхождения» было приказано выстроиться для смотра в городе Биркиркара близ Ла Валетты. С французской стороны парад побежденной практически без боя армии принимали шеф бригады Ланн и генерал Дюгуа (Dugua). Последний направил Бонапарту рапорт о том, что на смотр прибыли только 147 гренадеров Гвардии великого магистра, 417 стрелков, 172 морских пехотинца и 60 солдат Мальтийского пехотного полка при 18 офицерах. Остальные сочли унизительным для себя маршировать перед захватчиками и остались в казармах или разошлись по домам. Из прибывших же только 25 человек выразили желание поступить на французскую службу.

Столь скромные результаты генерал Бонапарт справедливо расценил как сигнал тревоги. Мальта едва заполучила новых хозяев, а ее солдаты уже были настроены недружелюбно. Отрапортовав Директории в Париж о своем блестящем успехе, честолюбивый французский полководец готовился продолжить выполнении основной задачи своей экспедиции – отплыть в Египет. Держать покоренный остров в повиновении предстояло 4-тысячному гарнизону. Из соображений безопасности французам было выгоднее изолировать наиболее подготовленных бойцов Мальты – забрать их с собой. Кроме того, мальтийцы, язык которых, относящийся к семитской группе, схож с арабским, могли пригодиться на новом театре военных действий в качестве переводчиков. Да и вообще на войне несколько сотен профессиональных солдат никогда не бывают лишними! Руководствуясь этими соображениями, генерал Банопарт 14 июля издал прокламацию, которую французским оккупационным властям на острове следовало довести до сведения всех и каждого. Регулярным солдатам Ордена, покинувшим свои части, предписывалось в 48-часовой срок вернуться на службу. Новый смотр мальтийских частей был назначен на 5 часов вечера 16 июня в форте Св.Эльма, расположенном на берегу главной портовой Великой гавани острова. Солдатам предписывалось построиться в полной форме и, естественно, без оружия. Не явившимся грозило наказание в виде года на галерах. Этим же указом распускались мальтийские стрелки и ополченцы, которым надлежало сдать находившееся у них на руках оружие. Одновременно Бонапарт приказал приготовить на кораблях французской эскадры  «помещения с надежными запорами» для транспортировки мальтийцев в Египет. Согласно его плану, бывшие гвардейцы и пехотинцы Ордена приписывались к французским сухопутным войскам, а моряки и морские пехотинцы переходили в подчинение флота.

Разумеется, предписание Бонапарта было выполнено лишь частично. Как известно, если крестьянин решил спрятать оружие, заставить сдать «стволы» невозможно ни угрозами, ни посулами. Именно старые орденские мушкеты в руках бывших стрелков и ополченцев несколько месяцев спустя заставили французский гарнизон ретироваться под защиту стен Ла Валетты, когда на Мальте вспыхнуло народное восстание против захватчиков… Однако с навербованными из самой бедноты пехотинцами и происходившими из авторитетных фамилий гвардейцами дело обстояло несколько иначе. Многие из них, конечно, бежали и перешли на нелегальное положение, но другим не позволила сделать это необходимость обеспечивать свои семьи или превратно понятая гордость. К тому же им и в голову не могло придти, какую жестокую участь уготовил им Наполеон Бонапарт. 16 июня 1798 г. 119 гвардейцев-гренадеров и 358 пехотинцев выстроились в форте Св.Эльма, откуда им суждено было начать долгий путь скитаний по дорогам наполеоновских войн.

Внезапно мальтийцев окружили шеренги французских солдат со штыками наизготовку. Под угрозой расстрела их разбили повзводно и заставили погрузиться на различные корабли французского флота. Поняв, что их ждет расставание с милой родиной, многие оказали отчаянное сопротивление. Генерал Каффарелли свидетельствует, что против «зачинщиков» пришлось применить оружие и несколько человек были ранены штыками, а другие – сильно избиты. Некоторые из мальтийцев бросились в воду со сходен и, мастерски ныряя, попытались скрыться вплавь. Однако у французов на этот  случай были приготовлены шлюпки с матросами, которые вылавливали беглецов. В конечном итоге всех «новобранцев поневоле» водворили в трюмы и посадили под замок.

Несмотря на проявленную жестокость, Французская армия была еще не чужда революционным идеям гуманизма. Декретом генерала Бонапарта от 17 июня семьям насильно мобилизованных мальтийцев было назначено денежное содержание. Жены солдат каждые 10 дней должны были получать по 20 су, а дети до десятилетнего возраста – по 10 су. Для унтер-офицерских семей выплаты составляли 30 и 15 су соответственно. Для покрытия этих расходов из жалования каждого мальтийского солдата Французской армии удерживалось по одному сантиму ежедневно. Об этой инициативе в восторженных выражениях писала учрежденная французами газета «JournaldeMalte», но современные мальтийские историки сомневаются, что выплаты реально имели место.

Французская армада вышла в море. Мальтийских солдат продержали в трюмах до тех пор, пока берега их родины не скрылись за горизонтом. Однако, когда их наконец выпустили на палубу, несколько человек снова бросились в море. Наверное, они надеялись, что за французской эскадрой следуют на рыбачьих лодках их родственники и друзья, которые подберут их. Вылавливать пловцов пришлось французскому бригу «Naiade». Здесь надо отдать должное человечности французов: они вполне бросить «мятежников» в открытом море, но спасли их. Впрочем, наказание за новый мятеж было жестоким: мальтийцев снова на сутки заперли в трюмах, на сей раз без пищи и воды. После этого непокорные солдаты с маленького острова наконец смирились со своей участью и провели остаток плавания к берегам Египта без открытых возмущений.    

1 июля Французская армия начала высадку на берег близ Александрии Египетской. На следующий день город был захвачен и генерал Бонапарт с главными силами выступил на Каир. С похода 5 июля им был отдан приказ командиру 69-й полубригады (Demi-Brigade) генералу Дюмуе (Dumuy) организовать мальтийских солдат в единый пехотный батальон из девяти рот. Новая часть должна была именоваться Мальтийским легионом.

Мальтийцы в это время находились в Александрии, где комендант генерал Клебер задействовал их на строительстве новых и ремонте старых укреплений. В десятых числах июля переформирование было завершено, и в командование новой иностранной частью на французской службе вступил шеф батальона Бурбель (Bourbel, ранее служил при штабе армии). Офицерами были назначены в основном бывшие мальтийские рыцари французского происхождения, перешедшие на службу Директории. Историограф Мальтийского легиона Ричард Мифсуд заявляет, что на этом этапе был только один младший офицер-мальтиец. К офицерскому чину можно приравнять и другого мальтийца - врача Легиона Салву Сперанца. Общая численность личного состава, включая приданных французских военнослужащих, достигала 500 чел. Первая элитная рота получила название «гренадерской». Мальтийские легионеры продолжали носить свои красочные орденские мундиры, белые с красным и красные с белым. Вероятно, они были вооружены вывезенными с Мальты орденскими мушкетами: во всяком случае, один из инспектировавших Легион французских офицеров напишет, что ружья у легионеров «старые и негодные», в то время, как стрелковое оружие французского производства в Египте было вполне удовлетворительным.

17 – 20 июля гренадерская рота Мальтийского легиона приняла боевое крещение. Она выступила в составе мобильной колонны генерала Дюмуе в направлении на Даманхур и была вовлечена в ожесточенные бои с атаковавшими колонну отрядами мамелюкской конницы. В конечном итоге Дюмуе был вынужден вернуться в Александрию, причем мальтийские гренадеры составили арьергард. Описывая это сражение, французский очевидец отмечает, что мальтийские легионеры «подвергались постоянным атакам, и несколько из них были убиты». Наградой их мужеству стала сдержанная похвала генерала, отметившего в рапорте, что его новые солдаты «превосходно выстояли под неприятельским огнем». Однако до конца августа мальтийцы продолжали использоваться преимущественно на тяжелых работах в дневное время: комендант Клебер резонно полагал, что, выросшие в условиях жаркого климата, они больше подходят для этого, чем французы. Лояльности к французскому триколору легионерам это явно не добавляло.

2 августа Мальтийский легион вместе с гренадерской ротой 69-й полубригады выдвинулся из Александрии в Абукир. Соединению была поставлена задача обезопасить коммуникации Французской армии в направлении на Розетту (Рашид). Поход сопровождался постоянными стычками с арабскими партизанскими отрядами, лояльными мамелюкским правителям Египта. Мальтийцы потеряли трех человек убитыми и 11 ранеными. Среди выбывших из строя оказался и их командир Бурбель. Как только французская хватка на горле Легиона ослабла, солдаты с Мальты начли «показывать характер». Генерал Дюмуе докладывал о «скверном поведении определенного количества мальтийских солдат, которые угрожали своим офицерам и злонамеренно подавали дурной пример товарищам». Генерал также предложил отправлять мальтийцев на все задания совместно с французами, высказывая опасения, что «иначе они могут дезертировать». Хотя, собственно говоря, куда бедолагам было бежать в чужой стране, да еще посреди пустыни?

После того, как в ночь с 1 на 2 августа британский флот адмирала Нельсона атаковал врасплох и практически уничтожил стоявшую в заливе Абукир близ устья Нила французскую эскадру, на долю мальтийских легионеров выпало особенно мрачное и неблагодарное задание. Бойцы легиона были задействованы для сбора и захоронения плававших в воде трупов французских моряков и выуживания среди прибитых к берегу обломков «всего, что еще годилось к употреблению». Согласно свидетельству современника, работать им приходилось по пояс в воде, от чего обувь многих солдат вскоре пришла в негодность. Также отмечалось, что мальтийцы, как глубоко верующие люди, проявили большое уважение к погибшим. Засыпание каждой могилы они сопровождали общей молитвой. Возможно, это было обусловлено и тем, что среди жертв сражения при Абукире вполне могли оказаться их земляки и вчерашние товарищи по вооруженным силам Мальтийского ордена. Хотя «приватизированные» французами орденские корабли в этой несчастливой битве не участвовали, многие из мальтийских моряков и морпехов, мобилизованных во Французский флот, служили на разгромленной Нельсоном эскадре адмирала де Брюи. Кстати, те из них, кто попал при Абукире в плен к британцам, были без лишних формальностей зачислены в Королевский флот (RoyalNavy) как потенциальные враги французов.

11 августа мальтийцы вместе с французской ротой вышли из Абукира, сопровождая транспортный конвой в Розетту, куда благополучно прибыли 13 числа. С 18 по 25 августа последовал новый переход по пустыне – на сей раз в Эль Раманию, который, за отсутствием командира части, был осуществлен под началом капитана гренадерской роты. Достигнув цели, Легион получил приказ разбить укрепленный лагерь и обеспечивать из него безопасность в зоне Александрийского канала. После того, как мальтийцы завершили строительные работы, был проведен их первый строевой смотр в Египте и составлена строевая записка. Согласно этому документу, в Легионе числились «21 офицер, включая врача, 20 сержантов, включая оружейного мастера, 38 капралов, 4 барабанщика, 228 рядовых – итого 311 всех чинов». В документе значилось, что «большое число» мальтийцев оставались в гарнизонах Александрии и Абукира в качестве «рабочих, ординарцев, пекарей и денщиков».

30 августа Мальтийскому легиону был назначен новый командир, колоритная личность которого заслуживает отдельного описания. Бернард МакШихи (BernardMacSheehey), сын мятежных ирландских католиков, бежавших во Францию от британских притеснений, он вступил на французскую службу в 1796 г. За плечами у этого офицера было выполнение секретного задания в Ирландии, а в активе – репутация отчаянного храбреца и неуправляемого упрямца. Прозвище, закрепившееся за бессменным командиром Мальтийского легиона во время Египетской кампании – «Огонь МакШихи» - может свидетельствовать не только о его пылком нраве, но и об огненно-рыжей шевелюре. Словом, новый шеф батальона был под стать своим дерзким подчиненным.

Первые отзывы нового командира легионеров о своей части были вполне благоприятные. «Качество младших офицеров отменное; офицеры демонстрируют отличный боевой дух», - пишет МакШихи Бонапарту, напоминая, тем не менее: «Мой генерал, очень важно, чтобы вы проинформировали меня о своих планах касательно недостатка офицеров, так как есть несколько рот вовсе без офицеров».  «Дисциплина и обучение являлись постоянным предметом моих забот, и я могу доложить вам, мой генерал, что Мальтийский легион находится в этом отношении на достойном уровне, лучшем, чем я ожидал увидеть по прибытии».

«Огонь МакШихи» сразу же вскрыл серьезные злоупотребления в снабжении: французские интенданты в Египте, не способные прокормить даже собственные войска, «каких-то мальтийцев» вообще посадили на голодный паек. «Легион не получил ни одного су со времени моего прибытия, - доносил шеф батальона своему командующему. - Чтобы обеспечить моих людей чем-нибудь, кроме хлеба,… я был вынужден просить друга одолжить мне деньги для выплаты солдатского жалования». Одновременно, желая довести до максимума боевой потенциал своей части, МакШихи добился возвращения в ряды всех разнорабочих и денщиков (приказ от 2 сентября), а также откомандирования из Абукира нескольких десятков «спешенных» мальтийских моряков, переживших разгром французской эскадры.

Дальнейший боевой путь Мальтийского легиона описан в рапорте шефа батальона МакШихи генералу Бонапарту от 14 вандемьера (5 октября) 1798 г. Вот типичная выдержка из этого документа: «Мы должны были выступить в тот же день, выбрав один из нескольких маршрутов, все из которых были равно опасны. Арабы опять атаковали нас, и мы понесли новые потери. Несколько человек, среди которых – капитан и лейтенант, были убиты и ранены в ряде сражений против бедуинов...

Мой генерал, со времени формирования эта часть (мальтийский легион – прим. автора) не знала не единого периода отдыха и неизменно доказывала свою храбрость и стойкость перед лицом самых жестоких испытаний». 

На основании рапорта шефа батальона МакШихи можно сделать заключение, что вплоть до поздней осени 1798 г. служба Мальтийского легиона состояла в основном в сопровождении французских транспортов и патрулировании коммуникаций в районе Эль Рамании. Легионерам зачастую приходилось вступать в бой, причем как с сохранявшими верность прежним правителям Египта партизанами, так и с промышлявшими разбоем бедуинами. Потерь с обеих сторон в таких стычках было предостаточно, чего нельзя сказать о славе, ласкавшей своими лучами только главные силы Французской армии на Востоке (Armeed’Orient). Нередко привлекались легионеры и к разнообразным тяжелым работам. Очевидно, что привыкшие к жаре мальтийцы более других подходили для этого, и французские воинские начальники использовали их «по полной».  

Условия, в которых подневольным солдатам с маленького острова приходилось нести службу, были очень нелегкими. Французские мемуаристы Египетской экспедиции свидетельствуют, что, помимо тяжело переносившегося европейцами пустынного климата, инфекционных заболеваний и нападений арабских повстанцев, войска особенно страдали от изношенности обмундирования и недостатка провизии. Остро ощущалась нехватка мяса: оно отпускалось солдатам только когда падала лошадь или какое-нибудь вьючное животное (верблюд или осел). Крайне редкими стали выдачи алкоголя. Вместо пришедших в негодность мундиров и головных уборов армейские умельцы кроили куртки из толстой льняной ткани или парусины и изготовляли подобие киверов из овечьей кожи. Башмаки шили из старых ранцев и шкур забитых животных. Мальтийских легионеров, обеспечивавшихся по остаточному принципу, все лишения коснулись в превосходной степени. «Многие солдаты босы, другим не хватает одежды, - отмечает в совеем рапорте Бернард МакШини. – Некоторые солдаты являлись ко мне и без брюк, и без мундиров… Действительно, имела место выдача нового обмундирования…, но этого недостаточно, и ни один солдат не имеет полной формы». Некоторые источники свидетельствуют, что, взамен изношенных мундиров Мальтийского ордена, некоторые легионеры получали темно-зеленые куртки с красным прибором, парусиновые брюки и головные уборы с красными гренадерскими плюмажами. Однако большинство из них продолжали донашивать свою старую форму, постепенно превращавшуюся в лохмотья.

Нельзя сказать, чтобы французское командование совсем не заботилось о поддержании боеспособности Мальтийского легиона, который, к тому же, не раз доказывал свою полезность. 12 сентября генерал Бонапарт лично отдал генералу Клеберу приказ вербовать для восполнения потерь среди мальтийцев итальянских моряков с нейтральных кораблей, стоявших в Александрии, «обещая каждому по луидору вперед». Командиру легиона предписывалось откомандировать для этого «толкового офицера и двух унтер-офицеров». Забегая вперед, отметим, эта затея провалилась: добровольцами записались только несколько человек, ранее служивших в войсках Папской области. Тем же распоряжением предписывалось отправить в Александрию еще одного офицера «для исполнения приказов, касающихся мальтийских дезертиров». Очевидно, что количество таковых к началу осени уже заставило обратить на проблему внимание. 

22 ноября 1798 г. генерал Бертье отдал Мальтийскому легиону приказ немедленно выступить в Каир. В укрепленном лагере Эль Рамания мальтийцев сменил 2-й батальон 69-й полубригады, и вечером 24 ноября они выступили в направлении на Каир. В строю к этому моменту насчитывалось всего 13 офицеров и 208 остальных чинов: остальные либо были больны, либо погибли, либо бежали. Однако по прибытии в столицу Египта даже из этого небольшого состава командир Легиона должен был выделить 10 отборных бойцов на формирование Полка дромадеров (Regimentdes Dromadaires) – создававшегося Бонапартом отряда наездников на верблюдах. Кое-кто, воспользовавшись случаем, перевелся также во французскую кавалерию, где служба была престижней, а довольствие – лучше.

В начале 1799 г. Французская армия готовила вторжение в Сирию, находившуюся под властью Османской империи, и накапливала силы на восточных границах Египта. В рамках этого плана мальтийцы, оставив небольшое подразделение в гарнизоне Каирской цитадели, в середине января заступили в сопровождение транспорта генерала Жюно, шедшего в Гизу. Переход был сильно осложнен нападениями бедуинов и сложными погодными условиями, в частности – внезапно разразившейся песчаной бурей. Было потеряно немало повозок и вьючных животных. 29 января Жюно вместе со своими измученными солдатами все-таки прибыл в Суэц.

Мальтийскому легиону и раньше не очень-то везло с гарнизонными стоянками, но Суэц оказался особенно мрачной дырой. Провизии было в обрез, и та скверного качества. Но главной проблемой была вода. Единственным ее источником были дожди, а хранилась она в старых каменных цистернах, где быстро портилась и становилась источником желудочных заболеваний. Местное население было настроено к французам враждебно, партизаны регулярно нападали на отдаленные посты и небольшие подразделения.

Словом, гренадерской роте Легиона, которая в феврале выступила в поход вместе с генералом Жюно, очень повезло. Мальтийские гренадеры, которых генерал сделал своим личным эскортом (еще один аргумент в пользу неплохого качества этих солдат), пошли с ним через Библ и Эль Ариш, а затем были оставлены гарнизоном в Газе. Там они простояли три месяца, после чего с главными силами Французской армии, откатывавшимися от выстоявшей Акры, отступили в Аль Ариш. Там рота дислоцировалась до июня 1799 г., пока не получила приказ соединиться с остальными подразделениями Мальтийского легиона.

Для основной же части мальтийских солдат Бонапарта в Суэце начались томительные дни гарнизонной тоски, перемежавшиеся различными работами и стычками с арабскими партизанами. Однако 27 апреля события внезапно приняли роковой для мальтийцев оборот. На траверзе Суэца появились 50-пушечный британский линейный корабль HMS«Centurion» и 18-пушечный бриг HMS«Albatross». Первым делом они загнали в гавань французские канонерские лодки и попытались преследовать их шлюпками с морской пехотой, но безуспешно из-за незнания здешних мелей. После этого англичане стали на якорь, своим внушительным видом нагоняя панику на французов в Суэце. Гарнизон принялся поспешно возводить укрепления на господствующей над гаванью и городом высоте. Мальтийцы, разумеется, были выдвинуты на самый угрожаемый участок. И тут терпению этих не раз испытанных в боях солдат пришел конец. Смутные слухи о том, что жители их родины восстали против французов и перешли на сторону Великобритании, и ранее долетали до легионеров. Чтобы прояснить обстановку, они выбрали из числа бывших матросов орденского флота нескольких отличных пловцов, понимавших к тому же по-английски, и тайно послали их вплавь на британскую флотилию. Командовавший «Центурионом» капитан Джон С. Реньер приказал поднять «делегатов» на борт и первым делом накормить и угостить ромом. Британский командир подробно рассказал мальтийцам о положении на их острове, о том, что повстанцы блокировали французские оккупационные войска в Ла Валетте, и что англичане и португальцы помогают мальтийцам в их борьбе. Единственное, что Реньер мог честно пообещать перебежчикам из Мальтийского легиона – это зачисление в экипажи своих кораблей. Однако, отметил капитан Реньер, британский флот часто заходит на Мальту, и бывшим легионерам скоро удастся побывать дома, а там и перевестись в формируемые офицерами Его Британского величества мальтийские части.

Известия о результатах переговоров с англичанами произвели в Мальтийском легионе эффект разорвавшейся бомбы. В первую же ночь многие мальтийские часовые бросили свои посты и вплавь добрались до английских кораблей. На следующую ночь солдат с Мальты ставили на посты только дублируя французами. Однако мальтийцы продолжали бежать, отвлекая внимание французских часовых или врасплох нападая на них и выводя из строя. Попытка командования суэцкого гарнизона пресечь дезертирство едва не привела к открытому мятежу. Легионеры отказались выполнять приказы французских офицеров и строить укрепления. Даже «огонь МакШихи», ранее живший со своими подчиненными душа в душу, не смог взять их под контроль. Впрочем, среди мальтийцев нашлись и сохранившие верность французам. Например, 20 легионеров, составлявших гарнизон форта Аджеруд, решили, что англичанам нельзя верить, бежать будет «бесчестно», и вновь встали под ружье.

Обеспокоенный ситуацией в Суэце, генерал Дюгуа, командовавший во время похода Бонапарта в Сирию оставшимися в Египте французскими силами, направил на помощь «пошатнувшейся твердыне» 3-й батальон 69-й полубригады. С помощью вновь прибывшего батальона французское командование в Суэце сумело принудить Мальтийский легион к повиновению. Но стоило только генералу Дюгуа отозвать подкрепление (высадка британцев началась значительно южнее, и войска срочно понадобились там), как мальтийцы снова начали бунтовать. Оскорбленный подобным поведением своих солдат, шеф батальона МакШихи подал рапорт, требуя «избавить его от командования этими ничтожными людьми». Точное число мальтийских солдат и унтер-офицеров, перешедших в Суэце на сторону англичан, не известно, но, вероятнее всего, их было не меньше нескольких десятков. Большинство из этих людей впоследствии долгое время служили в Королевском  флоте, Королевском мальтийском полку (RoyalMaltaRegiment) и других британских или британско-мальтийских частях. Кстати, в списке отличившихся в знаменитом Трафальгарском сражении членов экипажа флагмана адмирала Нельсона HMS«Victory», числятся четверо мальтийцев.

Когда пробная попытка англичан высадиться на египетском побережье была отбита, генерал Дюмуе, под командованием которого Мальтийский легион около года назад впервые вступил в бой, прибыл в Суэц, чтобы лично разобраться в ситуации. В отличие от горячего и несдержанного ирландца МакШихи, Дюмуе проявил подлинную объективность и вынес справедливую оценку. «Они действительно голодали, мясной рацион был выдан лишь однажды за пять месяцев, проведенных ими в Суэце, и чувствовался постоянный недостаток воды, - отмечает Дюмуе в рапорте на имя генерала Бонапарта. – Множество раз храбро сражаясь лицом к неприятелю, они никогда не бывали поощрены, а, наоборот, использовались на самых грязных и унизительных работах. Таким образом, когда британца предложили им возможность вернуться домой, они сочли, что их дезертирство совершенно оправдано… Никогда мне не доводилось встречать среди преднамеренных дезертиров лучших солдат».

Генерал Дюмуе предложил расформировать Мальтийский легион и распределить его поротно между французскими полубригадами. Таким образом, с одной стороны, ненадежная часть была бы ликвидирована, а с другой – преодолены недостатки в снабжении мальтийцев, которые отныне получали бы довольствие как и все остальные подразделения. Вняв здравым советам Дюмуе, Бонапарт распорядился вывести мальтийцев из Суэца в Каир, а 12 июля 1799 г. издал приказ о роспуске Мальтийского легиона. Его личный состав был прикомандирован к девяти различным полубригадам. К этому моменту потери мальтийских солдат на французской службе в Египте составили, согласно обобщенным данным, не менее 99 убитых в боях и 36 умерших от чумы. Так как эпидемия чумы поразила французские войска на пути в Сирию, можно предположить, что большинство жертв этого страшного заболевания среди мальтийцев были в гренадерской роте, единственной, участвовавшей в сирийском походе. Мальтийский историк Ричард Мифсуд полагает, что реальные цифры безвозвратных потерь Легиона гораздо больше, так как статистика убыли велась не всегда.

Об участии мальтийцев в кампаниях завершающего периода боевых действий в Египте можно только догадываться, анализируя боевой путь французских частей, в которые они были включены. Так или иначе, не сохранилось свидетельств о том, чтобы французские командиры в 1799 – 1801 гг. жаловались на качество мальтийских солдат. Но единственным документом, рассказывающим о конкретном бое, в котором отличились солдаты с Мальты, является картина духовного содержания, хранящаяся в соборе Пресвятой Божьей Матери в городке Меллиха на Мальте. Это так называемая «ExVoto», т.е. живописное воспроизведение чудесного спасения, преподнесенная Св.Марии из Меллихи сержантом Мишелем Табуни, ветераном кампании в Египте. На полотне изображена Дева Мария с Младенцем Христом на руках, появляющаяся среди облаков, нависших над пустынным пейзажем Египта. Она осеняет своим покровом небольшой отряд солдат в белых и красных мальтийских мундирах (в задних рядах видны и французы в синем). Они выстроились фронтом по четыре под командой офицера, также облаченного в красный мундир бывшей Гвардии великого магистра, и беглым огнем отражают атаку сильной колонны арабских повстанцев, пытающихся переправиться через канал. Подпись под картиной гласит: «30 августа 1799 нас было сто мальтийских и французских солдат, шедших из Рамании к Александрийскому каналу, когда мы были атакованы огромным числом арабов и спасены вмешательством Благословенной Девы Марии из Меллихи. Мы воззвали к Ней и победили, а неприятель бежал». Изображение Божьей Матери выполнено очень профессионально. Батальная же сцена принадлежит кисти неплохого рисовальщика, но работавшего в наивной манере и явно не имевшего представления об искусстве живописи. Тем не менее, фигурки бойцов прорисованы до мельчайших деталей, их оружие, одежда и позы запечатлены в величайших подробностях (даже заплаты на выгоревших мундирах и ободранные на коленях брюки), что свидетельствует о близком знакомстве автора картины с военным делом. Считается, что, вернувшись на Мальту, ветеран Мальтийского легиона сержант Мишель Табуни в память о незабываемой победе написал «ExVoto», и только образ Божьей Матери не решился рисовать сам и пригласил профессионала.

Мальтийцы участвовали в сражениях Французской армии в Египте до самого конца, уже после бегства генерала Бонапарта (август 1799 г.) и высадки британского экспедиционного корпуса (март 1801). Известно, что нескольким из них, попавшим в плен в неудачном для французов сражении при Александрии 21 марта 1801 г., посчастливилось увидеть родину раньше, чем остальным. 11 июня 1802 г. британский транспорт «Зефир» доставил на Мальту 166 французских военнопленных. Среди них был врач Мальтийского легиона Салву Сперанца, отказавшийся покинуть раненых на поле сражения и захваченный англичанами. Также на «Зефире» находились бывшие гренадеры Гвардии великого магистра Клавдиу Аззопарди и Микель Циклуна, и Франсис Риццо, в прошлом служивший в Мальтийском пехотном полку Ордена. Еще один экс-солдат Мальтийского полка, Джанни Спитери, прибыл на Мальту на транспорте «Изабель» с очередной партией пленных французов. Итого – всего четверо бойцов и один нонкомбатант. Несмотря на то, что сражавшимся в Египте мальтийским солдатам было теперь хорошо известно об изгнании с Мальты французов, они явно не горели желанием сдаваться британцам. Возможно потому, что французское владычество на Мальте сменилось английским, более мягким, но, тем не менее, таким же колониальным.

Остававшиеся в живых мальтийцы в полном составе попали в плен, когда 2 сентября 1801 г. вступила в силу капитуляция французских войск в Египте. Согласно условиям сдачи, подписанным генералом Мену де Бюсси, все французы подлежали репатриации на родину, а их иностранным союзникам было предоставлено самим выбирать себе дорогу. Тогда, после более чем трехлетних скитаний в далеком краю, большинство уцелевших экс-легионеров смогли вернуться на родину. На Мальте их встретили как героев и мучеников, несмотря на то, что они волей судеб оказались на стороне неприятеля. Те из них, кому позволяло здоровье, были зачислены британскими колониальными властями в так называемый Корпус ветеранов (CorpsofVeterans) – полувоенное полуполицейское формирование, занимавшееся охраной общественного порядка и публичных зданий. Все офицеры Корпуса ветеранов (кроме адъютантов рот – англичан) были природными мальтийцами, так что многие сержанты бывшего Мальтийского легиона получили производство во вторые лейтенанты. Экс-легионеры продолжали служить в Корпусе вплоть до его расформирования в 1815 г., а потом получили от британский короны пенсию. Среди соотечественников ветераны Мальтийского легиона Бонапарта неизменно пользовались большим уважением. Прошедшие через тяжкие испытания и потерявшие на своем пути очень многих товарищей, эти старые солдаты наконец могли сказать, что Фортуна повернулась к ним лицом.

Иначе сложилась судьба их товарищей, в 1801 г. решивших остаться со своими французскими братьями по оружию. Несколько мальтийских солдат, в основном – бессемейная молодежь, тогда отправились из Египта во Францию вместе с армией. Кое-кто из них по прибытии предпочел оставить службу. Остальные, мотивируемые парадоксальной преданностью наполеоновских солдат своему вождю, последовали за ним из похода в поход. Современники упоминают, что в составе одного из наиболее колоритных контингентов императорской гвардии Наполеона - эскадрона мамелюков (Les Mamelouks de la Garde Impériale), служили несколько мальтийцев. Можно предположить, это были бывшие бойцы Полка дромадеров, имевшие кавалерийские навыки и принятые в мамелюки из-за сходства их языка с арабским. Одинокий мальтиец оставался на службе Франции даже в 1812 г. Он больше не маршировал по дорогам Европы с пехотой и не скакал в полях с кавалерией. Ветеран Мальтийского легиона в чине старшего сержанта спокойно нес гарнизонную службу на острове Корфу в батальоне так называемых Восточных стрелков (Chasseurs d’Orient), созданном из экс-бойцов Коптского и Греческого легионов давно ушедшего в прошлое Египетского похода… После падения Наполеона Восточные стрелки были расформированы, и следы последнего мальтийского солдата императора затерялись. Хочется верить, что и он наконец нашел свой путь на родину.

______________________________________________________________________________Михаил Кожемякин

 

                                               Л И Т Е Р А Т У Р А:

1. R. Mifsud. Napoleon’s Maltese Legion. Marsa, 2009.
2. J. Scicluna. Malta Surrendered. Valetta, 2011.
3. D. Destremau. Malte Tricolore. 2005.
4. P. Willing. Napoleon et ses Soldats. 1er Tome. Paris, 1986.
5. C. J. Herold. Bonaparte in Egypt. London, 1962.
6. P. Strathern. Napoleon in Egypt: The Greatest Glory. London, 2007.
7. N. Burleigh. Mirage. New York, 2007.
8. Е. В. Тарле. Наполеон. М., 1991.
9. А. З. Манфред. Наполеон Бонапарт. М., 1986.

И Н Т Е Р Н Е Т – Р Е С У Р С Ы:

http://www.hrgm.org/

http://www.degreeminiatures.com/index.html

  

Опубликовано в газете "Моя Мальта" №25, Март 2012.

Март 1942 г. стал для Мальты одним из самых тяжелых месяцев Второй мировой войны.  Массированные бомбардировки итало-германской авиации не ослабевали с 11 июня 1940 г., принося все новые жертвы и разрушения. Муссолини и Гитлер вознамерились покончить с маленьким непокорным островом, лежавшим всего в десяти минутах лета их эскадрилий от Сицилии. Против Мальты, которая служила важнейшей базой для британских операций на Средиземном море, были брошены до 390 боевых самолетов 2-го авиакорпуса Люфтваффе и крупная группировка итальянских ВВС. Защитники мальтийского неба, пилоты и зенитчики, сражались на пределе сил. Несмотря на прибытие 7 марта 16 отличных британских истребителей «Спитфайр», ряды «мальтийских соколов» страшно редели. Главной бедой оставалась катастрофическая нехватка боевых материалов, в первую очередь – авиационного топлива.

Доставка на остров каждой тонны грузов дорого обходилась Союзникам. Конвоям приходилось отбиваться от авиации и подводных лодок противника, буквально «отгрызавших» от них корабль за кораблем. Постоянной угрозой в начале 1942 г. оставался и итальянский надводный флот, который, несмотря на ряд поражений от британцев, сумел сохранить значительные силы.

В истории конвоев, прорывавшихся на Мальту в годы «второй великой осады», важное место занимает вышедший 20 марта 1942 г. из Александрии и получивший кодовое название MW10. Героизм его моряков, выдержавших сражение с мощной итальянской эскадрой и множество воздушных атак, соседствует с фатальным невезением. Преодолев полный опасностей путь, все транспорты погибли у самых берегов Мальты.  

Четыре быстроходных судна - британские «Бреконшир», «Клан Кэмпбелл», «Пампас», и норвежский «Талабот» - должны были доставить истекавшей кровью Мальте 26000 т. горючего, боеприпасов, продовольствия. В их охранение заступили 4 британских легких крейсера, крейсер ПВО и 18 эсминцев под командой адмирала Вайэна.

Итальянские подлодки засекли конвой между Критом и Киренаикой. На его перехват с базы в Таранто вышла сильная итальянская эскадра адмирала Иакино – огромный линейный корабль «Литторио», 1 легкий и 2 тяжелых крейсера, 8 эсминцев. 22 марта над MW10 разверзлись небеса. Итальянские торпедоносцы сменялись немецкими бомбардировщиками Ju-88. Уклоняясь, транспорты отчаянно маневрировали, эскорт закрывал их дымовой завесой, на раскалившихся от стрельбы стволах зениток горела краска. В разгар боя появился передовой отряд итальянской эскадры, удачным маневрам увлекший английские крейсера и эсминцы под огонь страшных 381-мм орудий линкора «Литторио», 203- и 152-мм снаряды крейсеров. Британцы могли отвечать лишь калибром 133- и 120-мм. Казалось, разгром MW10 неизбежен. Однако в сражении, известном как Второй бой в заливе Сирт, британские моряки поддержали свою славу. Спасая уходившие полным ходом транспорты, крейсера вступили в неравную дуэль с фашистским линкором. Эсминцы, прикрыв их дымовой завесой, смело ринулись в торпедную атаку. Море вокруг них кипело от разрывов. Флагманский крейсер «Клеопатра», эсминцы «Кингстон», «Хэйвок» и «Лайвели» были серьезно повреждены итальянскими снарядами, еще 2 британских крейсера и 3 эсминца пострадали меньше; погибли 39 моряков. Однако транспорты были сохранены.

С наступлением темноты итальянский адмирал Иакино получил из штаба флота штормовое предупреждение и приказ возвращаться в Таранто. Итальянская эскадра вышла из боя без серьезных потерь, но на обратном пути ее настиг такой ужасный тайфун, что не выдержали даже сталь и дизели ХХ века. В битве со стихией все корабли были повреждены, а 2 эсминца погибли со своими экипажами (было всего 9 спасенных).

Уклоняясь от итальянской эскадры, конвой сильно отклонился от курса и не успел прибыть на Мальту в ночь 22-23 марта под покровом темноты. Задержка на 4 часа и последние мили пути стали роковыми. С рассветом Люфтваффе обрушилось на него с новой силой. «Казалось, в небе кружат все имеющиеся на Сицилии вражеские самолеты», - вспоминал командующий воздушной обороной Мальты сэр Хью Ллойд. Его малочисленные истребители вели жестокие воздушные бои, пытаясь защитить транспорты. Однако удача отвернулась от британцев. «Бреконшир», пораженный бомбой, потерял ход, а «Клан Кэмпбелл» был потоплен. Прикрывавший их эсминец «Лиджен» был тяжело поврежден и выбросился на берег.   

Транспорты «Пампас» и «Талабот» сумели войти в Гранд Харбор. Собравшиеся на берегу мальтийцы, не обращая внимания на град бомб, радостно приветствовали суда, с которыми была связана их надежда на победу. Но 24-26 марта сильнейшие бомбежки продолжались. Несмотря на отчаянное сопротивление британских пилотов и зенитчиков, гитлеровские пикировщики Ju-87 добились попаданий прежде, чем была осуществлена разгрузка. «Талабот» загорелся и был затоплен экипажем, чтобы предотвратить взрыв многих тонн боеприпасов в опасной близости от жилых кварталов. «Пампас» затонул на мелководье, и его груз частично уцелел.

Героическая попытка привести на Мальту обездвиженный «Бреконшир» провалилась, при этом эсминец «Саутволд» погиб итальянских минах. Транспорт все же удалось взять на буксир, но близ Марсашлокка его настигли и потопли самолеты. Был добит и эсминец «Лиджен».

Из 26000 т. груза Мальта получила не более 5000. Тем не менее, они помогли острову выстоять. В частности, прибыло ценное медицинское оборудование, а защитники острова с радостью встретили весть о доставке большой партии рома.

__________________________________________________________________________________________________Михаил Кожемякин

    

Опубликовано в газете "Моя Мальта" №27, Май 2012.

       Когда бродишь по тихим улочкам городов Мальты, взгляд нередко останавливается на трогательных памятных знаках, поставленных жителями своим родным, близким, соседям, унесенным вихрем войны. Выбитые на мраморе даты рождают у наших соотечественников чувство причастности – 1940, 1941, 1942, 1943… Мальта, выдержавшая в годы Второй мировой войны мощное трехлетнее итало-германское воздушное наступление и морскую блокаду, пережившая гибель почти 1,5 тыс. жителей и разрушение 30 тыс. зданий, получила почетное прозвище: «средиземноморский Сталинград». Память о войне для этого маленького острова так же крепка и трагична, как для России, Украины или Белоруссии. Экспонаты времен Второй мировой бережно сохраняются в собраниях многих музеев Мальты. Зачастую они действительно уникальны. Каждая из коллекций имеет свою специфику и по-своему интересна.

            Музей «Мальта в войне» (MaltaatWarMuseum) расположен в помещениях старинных казарм в крепостных стенах Витториозы (Биргу), где в 1940-43 гг. помещались различные службы гражданской обороны. Его экспозиция посвящена повседневной жизни и борьбе мальтийцев под фашистскими бомбардировками. С поразительной точностью воссозданы условия быта в подземных бомбоубежищах, где, наперекор войне, люди продолжали верить в победу и надеяться на лучшее. Гостей музея ждет реконструкция подземного госпиталя и даже подземного родильного отделения. Реальность им придают застывшие в драматических позах восковые фигуры, облаченные в одежду военных лет. В кинозале непрерывно демонстрируется историческая хроника, повествующая о стойкости и страданиях осажденной Мальты. Особого упоминания заслуживает то, что этот музей создан неправительственными общественными организациями острова при поддержке городской администрации Биргу.

            Несколько иную картину представляет Национальный военный музей Мальты (National War Museum), который занимает казематы форта Св. Эльма в Ла Валетте. Его «конек» - история обороны острова силами Британского Содружества, военная техника и боевые реликвии. С первых шагов посетители погружаются в гордую атмосферу воинской доблести. Их встречает легендарный британский истребитель «Глостер Гладиатор», единственный уцелевший из трех однотипных бипланов, составлявших всю воздушную оборону острова в первые дни фашистских налетов в июне 1940 г. и получивших от мальтийцев имена «Вера», «Надежда» и «Милосердие». На его фюзеляже заметны следы пулевых пробоин. В экспозиции представлены изрешеченный осколками авиабомб корабельный колокол британского авианосца «Илластриес», ремонтировавшегося под бомбами в доках Ла Валетты; легкий торпедный катер, использовавшийся итальянскими диверсантами во время неудачного рейда на Мальту 26 июня 1941 г.; обломки британских и германских боевых самолетов, поднятые со дна моря. Строгая выправка и застывшие лица фигур в британской форме в полумраке залов рождают аллегорию с призраками погибших бойцов, внимательно всматривающихся в черты жителей нового века. «Звездой» коллекции Военного музея является Крест Св. Георгия, которым британский король Георг VI в 1942 г. наградил жителей Мальты «за мужество и беспримерный героизм». С тех пор изображение этой награды украшает красно-белый национальный флаг Мальты. Там же – большая коллекция боевых наград, принадлежавших мальтийцам, сражавшимся во Второй мировой.

            В столице Мальты расположен еще один интересный памятник военных времен. Галереи Ласкариса, комплекс вырубленных в стальных породах в XVIIв. казематов, в 1940-43 г. стали местом дислокации оперативного штаба обороны Мальты, а затем, в период высадки войск Союзников на Сицилии, оттуда осуществлялось руководство операцией. С 1985 г. общественными организациями и правительством Мальты была проведена многоэтапная работа по превращению этого стратегического объекта в военно-исторический музей. Сейчас в галереях Ласкариса досконально реконструированы оборудование и обстановка подземного штаба военных лет. Выразительности экспозиции добавляют манекены в военной форме, передающие сосредоточенную работу штабных офицеров, женщин-операторов, связистов. На Мальте искусственные образы людей Второй мировой – неизменный атрибут музейных экспозиций, посвященных этому периоду. Кажется, жители острова упрямо не хотят отпускать из мира живых храбрых солдат и невинные жертвы Второй мировой…

            Кстати, сохранились на Мальте и другие его славные защитники, тела которых созданы из авиационного дюраля и алюминия. В Мальтийском музее авиации (MaltaAviation Museum), расположенном на территории бывшей британской авиабазы в Та-Квали, истребители «Хоукер Харрикейн» и «Супермарин Спитфайр», герои воздушных сражений в мальтийском небе, и неутомимый труженик военных лет транспортный «Дуглас Дакота» спокойно дремлют заслуженным сном ветеранов.

            Памятники военных лет на Мальте, конечно, не исчерпываются этим списком. Они там повсюду! Например, в Соборе Божьей Матери в городе Моста, как свидетельство чуда, выставлена почерневшая от времени немецкая бомба. В 1942 г. она пробила купол, когда внутри собрались на мессу более 300 человек и... не взорвалась. Бомба была произведена на заводе "Шкода" в оккупированной Чехии. Возможно, Божественному Провидению помогли участники чешского Сопротивления. 

            Помните войну!

______________________________________________________________________________________________Михаил Кожемякин           

Живописная группа островов, общая площадь которых чуть больше 300 кв. км., окаймленная чудесными золотистыми пляжами, умиротворенно плещется в яркой синеве Средиземного моря. Тихая туристическая гавань, страна жизнерадостных смуглолицых людей, считающих себя потомками древних мореплавателей-финикийцев. Темная зелень садов и буйство красок ярких тропических цветов, старинные стены крепостей, сложенные из серого, чуть отдающего желтизной камня… И каждый камень здесь – немой свидетель доблести и страдания, отчаянной борьбы и несгибаемой твердости духа. Мальта - благодатный уголок земли, по которому за минувшие века дважды пронесся испепеляющий вихрь войны, разрушил строения и выжег сады, но не смог превозмочь высокой гордости людей. Стародавняя Мальта – оплот рыцарей-иоаннитов, о который в 1565 г. разбилась волна османского завоевания. Совсем недавняя Мальта – несдавшийся «средиземноморский Сталинград», о который в 1940-43 гг. обломали зубы Муссолини и Гитлер.

Рыцари Св. Иоанна Иерусалимского. Роскошные красные плащи с белыми крестами, знак принадлежности к военно-монашескому ордену госпитальеров, жители Мальты впервые увидели в 1530 г. Тогда император Священной Римской империи Карл V подарил ордену во владение Мальту и несколько соседних островов. Рыцарям Св. Иоанна Иерусалимского, или Св. Иоанна Милосердного, как называли себя братья этого основанного около 1099 г. ордена, императорский подарок оказался очень кстати. После участия в яростных «битвах креста и полумесяца» в Палестине в эпоху крестовых походов и на острове Родос, который они вынуждены были оставить в 1522 г. после упорной обороны от войск Османской империи, эти бесстрашные и безжалостные воины оказались в Европе на положении бездомных. Впрочем, дар был не безвозмездным. Закрепившись на Мальте, госпитальеры, слывшие мастерами морских сражений, должны были дать отпор бесчинствовавшим в водах Средиземного моря берберийским (северо-африканским) пиратам и воспрепятствовать распространению завоеваний могущественной Османской империи в регионе. Понимая, что новая битва с турками не за горами, госпитальеры принялись активно вгрызаться в каменистую почву островов, возводя мощные укрепления, береговые батареи, разветвленную систему подземных ходов. Их флот, состоявший из быстроходных хорошо вооруженных галер, вскоре нагнал страху на мусульманское судоходство в Средиземном море. Для турецких и магрибинских мореплавателей рыцари-корсары стали такой же постоянной угрозой, как для христианских кораблей – пираты Алжира, Марокко и Триполитании. «Око за око!», - философски ссылались на Ветхий Завет капитаны-госпитальеры, отправляя на дно незадачливого турецкого купца или алжирского пирата.
Однако орден Св. Иоанна Милосердного пробавлялся на Мальте не только военными приготовлениями. Следуя своему названию, госпитальеры активно открывали больницы и приюты для неимущих, занимались благотворительностью, выкупали из плена христианских невольников. В то же время сами «благочестивые братья» в XVI в. уже не отличались суровой аскезой первых «иоаннитов». Современники свидетельствуют, что орденские рыцари и «сержанты» (т.е. давшие монашеский обет воины недворянского происхождения), с большим удовольствием проводили свободное от боевой подготовки время за кружкой доброго мальтийского вина в обществе местных чернооких «дам сердца». Для молитв и ухода за болящими у ордена хватало «гражданских» монахов и священников. Так в ожидании решающей схватки, военном строительстве и буйных рыцарских увеселениях протекала жизнь на Мальте до 1565 г.
Султан Османской империи Сулейман Великолепный, старинный враг ордена, в 1522 г. выгнавший рыцарей с Родоса, решил, что пора убрать Мальту и иоаннитов с пути своей экспансии в Средиземноморье. Мощный флот из 193 османских военных галер, галиотов и галеасов выступил, чтобы покончить с упрямым островом. На борту находилась мощная сухопутная армия, ударные силы которой составляли 6 тыс. грозных султанских янычар и 5 тыс. конных спахиев (воинов, служивших за земельный надел, подобно европейским рыцарям), а общая численность простиралась до 30-40 тыс. воинов. Против этой армады великий магистр ордена Жан Паризо де ла Валетт мог выставить только 540 орденских рыцарей и сержантов, около тысячи союзных испанских и итальянских пехотинцев и аркебузиров, а также пару тысяч моряков и наемников. В этих условиях костяк обороны составили 4 тыс. ополченцев из местных жителей, готовых драться до конца за свой дом и свою веру, а также за своих сеньоров-госпитальеров, заслуживших на острове славу милостивых и веселых суверенов.
18 мая 1565 г. османский флот подошел к Мальте. Сухопутные войска султана под командой Лале Кара Мустафы-паши начали высаживаться на остров, разворачивать громоздкую артиллерию, возводить осадные сооружения. На берегу их ждал неприятный сюрприз: рыцари Св. Иоанна Милосердного свезли под защиту стен своих надежных крепостей все припасы и собрали туда все население, а источники воды завалили падалью. Турецкие воины вскоре стали болеть и испытывать жестокую нужду. Единственным выходом для них стал штурм. В течение месяца шла кровопролитная и изнурительная борьба за небольшой форт Св. Эльма, считавшийся ключом к главной твердыне защитников Мальты – крепости Св. Ангела. Под его стенами полегли до 8 тыс. османских воинов. Когда 23 июня турки наконец ворвались в разрушенный форт, из 600 его защитников в живых оставались только 60 израненных солдат. Турецкий командующий сумел спасти от расправы девятерых, остальных разъяренные тяжелыми потерями янычары изрубили ятаганами, а изуродованные тела погрузили на плоты и пустили через пролив «в подарок» защитникам твердыни Св. Ангела. В ответ госпитальеры казнили несколько сот захваченных турецких пленных. После этого в битве за Мальту никто больше не просил и не получал пощады. По преданию, после этой пирровой победы Лале Кара Мустафа-паша сказал, в сомнении взирая на мощные стены форта Святого Ангела: «Если такой маленький сын обошелся нам столь дорого, то какую цену нам предстоит заплатить за отца?»
Тем не менее, 15 июля турки начали общий штурм крепости с суши и с моря. В проливе лодки с турецким десантом встретили боевые пловцы, набранные из мальтийских рыбаков и ныряльщиков. Внезапно появляясь из воды, они сбрасывали с лодок турецких солдат и топили их. Атака была отбита, но артиллерийская дуэль продолжалась, не умолкая даже ночью. 7 августа турецким инженерам удалось подвести мину под стену форта Св. Ангела. Мощный взрыв уложил на месте множество защитников и проделал в ней широкий пролом, в который устремились ликующие янычары. Казалось, твердыня Св. Ангела вот-вот падет, однако магистр де ла Валетт бросил в бой свой последний резерв – 500 моряков, и приступ был отбит. Еще дважды ходили на штурм османские войска. Но защитники Мальты успели восстановить стены и частично восполнить потери тысячей добровольцев, которые на галерах прорвались к ним на помощь с Сицилии. Турки снова и снова отступали с тяжелыми потерями.
Вцепившись в остров бульдожьей хваткой, турецкий командующий был готов даже зимовать на Мальте, чтобы взять ее защитников измором. Однако эпидемия дизентерии косила ряды его солдат ужаснее, чем картечь обороняющихся, а флот вознамерился уходить в порты Магриба под предлогом приближения сезона штормов. Прибытие 7 сентября к берегам Мальты испанской эскадры, доставившей ее изнемогавшим защитникам 9-тысячное подкрепление, решило судьбу острова. Скрепя сердце, Лале Кара Мустафа-паша скомандовал общее отступление. Напоследок он подарил свободу девятерым личным пленникам – единственным выжившим из гарнизона форта Св. Эльма. Осенью 1565 г. турецкие войска очистили разоренный и усеянный неглубокими смрадными братскими могилами остров. Считается, что к родным берегам вернулись из этого несчастного похода лишь четверть османских воинов. Защитники Мальты дорого заплатили за свободу и победу: в боях полегли половина рыцарей-госпитальеров, множество простых солдат и моряков, а жителей острова – и ополченцев, и «гражданских» - во время осады погибло свыше 7 тыс. человек. Очевидец вспоминал, что выжившие напоминали «живые призраки, покрытые ранами, но с верой и радостью в глазах». Им еще предстояло поднимать из руин свой остров… В память о магистре госпитальеров, под мужественным руководством которого Мальта выдержала страшную осаду, заново отстроенная столица острова получила имя: Ла Валетта. 

 

 «Средиземноморский Сталинград». Над Мальтой проносились века, и рыцари Св. Иоанна Милосердного превратились из гордых воинов и корсаров в удачливых дельцов и интриганов (им удалось залучить в «почетные члены» ордена даже российского императора Павла I). В 1798 г. они были изгнаны с Мальты наполеоновскими войсками, а в 1800 г. Франция, в свою очередь, сдала остров Великобритании.
Более чем на полтора века Мальта стала оплотом Туманного Альбиона, средиземноморской базой Британского королевского флота. Мальтийцы и британцы легко нашли общий язык. Жители острова охотно служили в британских войсках и, особенно, на флоте, а консервативные гастрономические вкусы англичан поспособствовали тому, чтоб самым «ходовым» напитком в местных питейных заведениях стало не вино, а пиво.
С началом Второй мировой войны в размеренной и будничной жизни острова, второстепенной после Гибралтара оперативной и ремонтной базы британского флота на Средиземном море, произошло мало изменений. Основные театры войны казались бесконечно далекими, и английские войска на Мальте насчитывал всего 4 тыс. «томми», привычно переносивших скуку гарнизонной службы. Против воздушного нападения защитники острова могли выставить только несколько зенитных батарей и шесть устаревших истребителей-бипланов «Глостер Гладиатор» британских Королевских ВВС.
С вступлением в войну фашистской Италии (10 июня 1940 г.) провинциальный покой Мальты был в прямом смысле слова разорван в клочья. От Сицилии остров отделали всего 60 морских миль, которые боевые самолеты того времени покрывали за десять с небольшим минут лета. Муссолини полагал, что мощное воздушное наступление быстро поставит на колени «этот жалкий британский довесок, болтающийся в потенциально итальянских водах». На следующий день после объявления войны 55 итальянских бомбардировщиков в сопровождении 21 истребителя нанесли бомбовый удар по военной гавани Ла Валетты, аэродрому в Хал Фар и ряду других объектов на Мальте. Их появление было столь неожиданным, что мальтийцы, прогуливавшиеся по столичной набережной, поначалу приняли россыпь черных точек на горизонте за… птиц! А затем с неба посыпались бомбы. Погибли 6 британских военнослужащих и 11 мирных жителей, более полутораста человек были ранены. В грохоте взрывов, стонах искалеченных людей и яростном треске зенитных орудий на Мальту пришла война.
Авианалеты следовали один за другим. Спасаясь от разрушавших Ла Валетту бомбардировок, жители города уходили в сельские районы острова или укрывались в старинных катакомбах, выдолбленных в скальной породе при магистре ордена госпитальеров Жане де Ласкарисе – «галереях Ласкариса». Туда же приносили раненых, там же работал штаб обороны. Из шести истребителей защитников Мальты боеготовыми оказались лишь три, но они взлетали и дрались. Мальтийское предание гласит, что жители острова дали им трогательные имена: «Вера», «Надежда» и «Милосердие», а их молодых пилотов сравнивали в своих молитвах с рыцарями Св. Иоанна Милосердного. Итальянские бомбардировщики каждый день разрушали взлетно-посадочные полосы двух аэродромов острова – Луки и Хал Фар, но каждую ночь рабочие команды из местных жителей вновь засыпали воронки и восстанавливали покрытие. Солдаты не могли участвовать в этих работах: они окапывались и разматывали колючую проволоку на побережье, готовясь жестокой обороной встретить возможную высадку итальянских войск. Мальтийцы, как и во времена «великой осады» 1565 г., были готовы как один встать на защиту своей маленькой родины. Формировались новые батальоны. Когда скудные британские арсеналы на Мальте исчерпали запас современного оружия, милицию, т.е. ополченцев, стали вооружать старыми однозарядными винтовками «времен первой бурской войны».
Британское адмиралтейство с вступлением Италии в войну было уверено, что падение Мальты – всего лишь вопрос времени. Поэтому огромную роль в том, что сражающаяся Мальта не была покинута, сыграл лично премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль. Острым, как у ищейки-бигля, нюхом прозорливого стратега он осязал потенциал сопротивления маленького островного владения и его ключевую позицию на средиземноморских морских путях. «Со времен Нельсона Мальта была верным британским стражем, охранявшим исключительно важный морской коридор в центральной части Средиземного моря, - писал он впоследствии, - Стратегическое значение Мальты никогда еще не было так велико, как во время последней войны. Нужды огромной армии, которая создавалась нами в Египте, ставили перед нами важнейшие задачи обеспечить свободное прохождение наших конвоев через Средиземное море…»
В июле 1940 г. на помощь Мальте пришел флот Его величества. 12 истребителей «Хоукер Харрикейн» с авианосца «Агус» прорвались на помощь Мальте, существенно укрепив силы и подняв дух ее защитников. Затем последовали новые группы самолетов, многие из которых теряли ориентировку в пути и рушились в море. Новый, 1941-й год, Мальта встретила под бомбами, но с несломленной волей и верой в победу. И первая победа вскоре облегчила положение осажденного острова. 28 марта 1941 г. британский флот в сражении у мыса Матапан нанес тяжелое поражение главным силам итальянского флота и на всю оставшуюся войну «приковал» их к базам. Опасность с моря была снята, однако воздушное превосходство продолжало оставаться в руках фашистов, бросивших в бой сотни самолетов.
Малую эффективность массированных бомбардировок Мальты итальянское командование было склонно связывать с отсутствием в их военно-воздушных силах пикирующих бомбардировщиков, способных бить по целям на острове «с пистолетной дистанции». Для того, чтобы добить упрямый остров и воспрепятствовать британскому судоходству в Средиземном море на Сицилии в январе-феврале 1941 г. было развернуто 255 самолетов гитлеровских Люфтваффе, в том числе более 80 пикировщиков Ju-87 «Штукас». Германские пилоты привнесли в воздушное наступление на Мальту свое фанатичное упорство и боевое мастерство. К ним присоединились отряды первоклассных итальянских военно-морских диверсантов «черного князя» Валерио Боргезе, атаковавших военную гавань Ла Валетты. Потри защитников острова в воздухе и на земле росли с каждым днем, на исходе были запасы боевых материалов и так необходимого для обороны горючего. Жители Мальты давно смирились с тем, что все продукты, кроме пива, отпускались им по мизерным карточным нормам. И, тем не менее, борьба продолжалась. Периодически прорывавшиеся на Мальту британские конвои доставляли боеприпасы, запасные части к самолетам и подкрепления, а перелетавшие с авианосцев группы истребителей и торпедоносцев позволяли пополнить редевшие в воздушных боях ряды «мальтийских соколов». Главная заслуга защитников и жителей Мальты, выстоявших под бомбами в 1941 г., заключалась в том, что они оттягивали на себя значительную часть воздушных и морских сил Италии и Германии, «покупая» таким образом шанс на прорыв британских конвоев, обеспечивавших сражающиеся в Северной Африке войска Союзников. Кроме того, действуя с острова, британские воздушные и морские силы сами интенсивно атаковали итало-германское судоходство в Средиземном море.
В 1942 г. положение Мальты стало критическим. В апреле Гитлер и Муссолини на встрече в Берхтесгадене одобрили план «Геркулес», предусматривавший вторжение на остров силами одной германской, одной итальянской и одной сводной парашютных дивизий и морского десанта численностью до 70 тыс. итальянских солдат. Защитники Мальты могли противопоставить им только 26 тыс. бойцов, десяток танков и примерно 450 орудий береговой, зенитной и полевой артиллерии. Именно тогда, сравнивая героическую эпопею маленького британского владения в Средиземном море с разворачивавшейся в далеком городе на Волге эпической битвой Красной армии, Черчилль впервые произнес слова: «средиземноморский Сталинград». Мальтийцы, чувствовавшие в казематах под развалинами своей столицы духовное и боевое братство с советскими товарищами по борьбе, с гордостью подхватили эти слова. «Сталинград» стал на острове излюбленным названием. Офицеры советской военной миссии, оказавшиеся позднее в Ла Валетте пролетом в Александрию, с изумлением вспоминали, как мальтийцы и британские военнослужащие буквально выстраивались в очередь, чтоб только чокнуться с ними кружкой пива. Позднее этот эпизод был описан Валентином Пикулем в его историческом романе «Честь имею».
Между тем именно Мальте Черчилль отводил ключевую роль в британской средиземноморской стратегии, полагая, что после разгрома итало-германских войск в северной Африке она станет плацдармом для начала освобождения Союзниками Южной Европы. Потеря Мальты означала бы для британцев то, что для Советского Союза значила бы потеря Сталинграда, полагал британский премьер. Чтобы влить в жилы израненной Мальты свежую кровь военных и гуманитарных поставок, в августе 1942 г. был собран самый крупный британский конвой для этого направления – 14 быстроходных транспортов под охраной 29 кораблей флота Его величества. Его путь к цели стал одной из наиболее трагических военно-морских битв флота Союзников в истории войны. Германские и итальянские подлодки, сотни боевых самолетов и торпедные катера набросились на конвой, словно волчьи стаи, «отгрызая» от него корабль за кораблем. Тысячи моряков нашли вечный покой в обманчиво ласковых волнах Средиземного моря. И, тем не менее, пять транспортов, в т.ч. тяжело поврежденный американский танкер «Огайо», сумели прорваться в порт Ла Валетты. Они доставили 32 тыс. тонн грузов, в частности - 11 тыс. тонн авиационного топлива. С авианосца «Фьюриес» на мальтийские аэродромы перелетела первая группа отличных британских истребителей «Спитфайр», способных с успехом драться против всех типов германских и итальянских самолетов. Мальтийцы с ликованием приветствовали прибытие конвоя. Современники свидетельствуют, что многие из них увидели в это знак божественного чуда и предстоящего спасения. Теперь Мальта могла выстоять.
Вскоре число переброшенных на остров «Спитфайров» британских Королевских ВВС достигло сотни, и ход войны в небе стал резко меняться. Последнее массированное воздушное наступление на Мальту, предпринятое Люфтваффе в октябре 1942 г., было отбито британскими пилотами и зенитчиками с большими потерями для гитлеровцев. Резко ухудшавшаяся обстановка в Северной Африке заставила нацистов к ноябрю окончательно отказаться от планов высадки на Мальту. Последний воздушный налет был отражен защитниками острова 20 июля 1943 г. Тогда воздушная тревога прозвучала над руинами несдавшегося «средиземноморского Сталинграда» в 3340-й раз…
К этому моменту войска Союзников уже победоносно наступали на Сицилии, не за горами было падение фашистского режима Муссолини в Италии и начало освобождения Европы от нацизма. «Средиземноморский Сталинград» выиграл свою битву длинной в три года. Маленькая группа островков в Средиземном море и их небольшое по меркам всемирного противостояния 1939-45 гг. население внесли свой самоотверженный вклад в победу во Второй мировой войне. Вклад, оплаченный жизнями 2300 защитников и 1300 жителей острова, 30 тыс. разрушенных зданий и огромным величием духа.
_________________________________________________________________________________Михаил Кожемякин 

    

Королевские мушкетеры в сражениях эпохи Людовика XIV в пешем и в конном строю. (Фрагменты картин XVIII в.)
 

Наиболее известными из телохранителей западноевропейских монархов начала Нового времени, несомненно, являются мушкетеры Военного дома короля Франции (Mousquetaires de la maison militaire du Roi). Эти отважные и расфранченные дворяне-гвардейцы заслужили поистине всемирную известность не в последнюю очередь благодаря роману Александра Дюма-старшего «Три мушкетера». И хотя сам прославленный французский романист не раз утверждал, что «наращивает плоть собственной фантазии на костяк истории», создавая свою великолепную четверку – Атоса, Портоса, Арамиса и д'Артаньяна, он использовал черты четырех реальных исторических персонажей. Кроме того, старинная боевая и придворная слава роты королевских мушкетеров XVII-XVIII вв. возродилась в новом и более постоянном образе – в качестве славы литературной.
Популярность этого элитного подразделения не раз заставляла военных историков обращаться к его созданию и боевому пути. Среди отечественных авторов наиболее подробные и информативные работы на эту тему созданы И.А.Голыженковым («Роты мушкетеров Мэзон дю Руа», Библиотека ВИК №30, М., 1989) и Е.В.Глаголевой («Повседневная жизнь королевских мушкетеров», М., 2008). Не претендуя на энциклопедизм вышеуказанных трудов, следовало бы начать рассказ об исторических прототипах мушкетеров Дюма с краткой истории создания и развития элитного придворного подразделения, служба в котором стала для них жизненным кредо.
Рота королевских мушкетеров являлась частью так называемого Военного дома короля Франции, ведущего свою историю от ближней дружины франкских королей раннего средневековья. К началу XVII в., т.е. к отправной точке в истории королевских мушкетеров, Военный дом короля сочетал функции личной охраны особ царствующего дома и собственно гвардии в современном понимании этого слова – элитных привилегированных воинских частей. Отряды Военного дома в середине XVII в. подразделялись на «Стражу внутри Лувра» (Garde du dedans du Louvre), несшую охрану резиденции короля и непосредственно королевских покоев, и «Стражу вне Лувра» (Garde du dehors du Louvre), охранявшую монарха и двор «на выездах» и во время военных походов. К первой части принадлежал комплектовавшийся исключительно представителями лучших дворянских домов корпус Личной стражи (Garde du Corps, одна шотландская и три французских роты, созданы в 1440 – 1515 гг.) и отборная пешая швейцарская рота, так называемые «Сто швейцарцев» (Сent Suisses, создана в 1480 г.). Вторая часть состояла из роты тяжеловооруженных конных гвардейских жандармов (Gendarmes de la Garde, создана в 1609 г.), роты «шеволежеров», т.е. легкой конницы (Chevau-légers, создана в 1593 г.), собственно королевских мушкетеров и двух гвардейских пехотных полков – Французской гвардии (Gardes Françaises, создан в 1563 г.) и Швейцарской гвардии (Gardes Suisses, создан в 1616 г.). Практическое применение «Стражи в Лувре» и «Стражи вне Лувра» далеко не всегда соответствовало номинальному: к примеру, всадники Личной стражи в тяжелом вооружении сопровождали короля Франции на полях сражений (особенно до появления «специализированных» жандармов и мушкетеров), а караулы гвардейских полков несли службу в Лувре.
Мушкетерская рота (вернее, рота, впоследствии ставшая мушкетерской) была создана в 1600 г. королем Генрихом IV, первым Бурбоном на французском престоле, знаменитым «добрым королем Анри» (Bon Roi), прославившимся среди своих подданных не только как умный реформатор и удачливый полководец, но и как большой любитель «весело пожить». Так вот, «старый повеса Анри» (Le Vert Galant), всегда обходившийся без эскорта во время своих амурных похождений на узких парижских улицах, здраво полагал, что на поле сражения дополнительная охрана монарху не помешает. Поэтому, в дополнение к надежным, но недостаточно мобильным латникам из Личной стражи и проворным, но привыкшим драться преимущественно холодным оружием «шеволежерам», он создал роту карабинеров, вооруженных облегченными ружьями, из которых было удобно вести огонь с седла. В 1622 г. сын «доброго короля Анри», Людовик XIII, отдал приказ перевооружить карабинеров более дальнобойными мушкетами и переформировать их в роту мушкетеров Военного дома короля.
Мушкетерам надлежало сопровождать кортеж короля при выездах, следуя в конном строю в колонне по двое впереди всей остальной охраны. Небольшие мушкетерские караулы выделялись к королевским покоям в Лувре в порядке очередности с другими частями Военного дома. В военном лагере палатки мушкетеров разбивались по обе стороны от королевского шатра, причем даже свободные от караула солдаты этой элитной роты имели право отдыхать в них только держа под рукой обнаженную шпагу и заряженный мушкет. В случае, если король находился непосредственно в боевых порядках своих войск в ходе битвы, рота мушкетеров охраняла его особу в полном составе, или выделив отряд для участия в боевых действиях, по высочайшему усмотрению. Часть мушкетеров могла быть направлена в действующую армию в составе отдельного подразделения или сводного гвардейского отряда и в том случае, если король не находился при ней. Вплоть до последней трети XVII в. (война за испанское наследство) мушкетеры оставались классической «ездящей пехотой». Сражались они, как правило, в пешем строю, а боевые задачи по охране боевых порядков армии или сопровождению важных особ выполняли в конном строю. По старшинству части мушкетеры считались ниже Личной стражи короля и жандармов, однако наравне с «шеволежерами» и значительно выше пеших французских и швейцарских гвардейцев.
Рота мушкетеров комплектовалась исключительно дворянами, причем как французами, так и иностранными искателями приключений и славы. Известно, например, что некоторое время в королевских мушкетерах прослужил будущий польский король и выдающийся военачальник Ян Собеский (1629-1696). В 1620-х гг. штаты роты были определены в 100 рядовых мушкетеров, 1 капитана (командира роты), 1 лейтенанта (его заместителя), 1 корнета и 2 «маршалов-де-лож», т.е. сержантов. До 1629 г. должность капитана роты мушкетеров занимал «по совместительству» капитан-лейтенант (второй командир) роты «шеволежеров» Жан де Берар де Монтале, а затем король назначил его собственно капитаном мушкетеров. 3 октября 1634 г. традиция командования ротой оформилась окончательно: Людовик XIII принял чин почетного капитана мушкетеров, а реальный командир роты получил звание капитан-лейтенанта. С этой даты многолетним командиром и «полевым отцом» мушкетеров стал гасконский дворянин Жан-Арман де Пейре граф де Тревиль, отличный солдат и ловкий царедворец.
Вооружение «буйной паствы де Тревиля» в это время состояло из мушкета с сошкой, шпаги для действий в пешем строю и палаша для конного строя, пары пистолетов, различных видов кинжалов (как правило, «дага» - кинжал для левой руки, применялся при фехтовании одновременно со шпагой). Снаряжение для стрельбы – деревянные «натруски» с пороховыми зарядами для одного выстрела, пороховница, мешочек с пулями и фитили – крепились на плечевой перевязи из буйволовой кожи. В конном строю мушкетерам с 1634 г. полагалось выступать на серых кавалерийских конях, в обязательном порядке - на жеребцах. Униформа мушкетеров представляла собой знаменитый короткий плащ лазоревого (голубого) цвета, украшенный серебряным галуном и нашитыми спереди, сзади и на боковых лопастях белыми крестами. На концах эти кресты имели золотые изображения геральдических лилий французских Бурбонов, а у перекрестья – алые трилистники, один из католических символов. Небезынтересно, что покрой мушкетерского плаща именовался «казачьим» - «a la casaque». Европейские воины XVII в. хорошо знали этих прославленных украинских конников не только по армии Речи Посполитой, но и по их службе наемниками в некоторых европейских государствах (в частности, в армии герцога Валленштейна во время Тридцатилетней войны сражалось более 2 тыс. запорожцев, на французской службе тогда же находился полк из 2400 казаков). Трепетное отношение королевских мушкетеров к своим плащам, являвшимся для них символом их подразделения, широко известно. Однако изучение полотен французских баталистов XVII в., на которых запечатлены мушкетеры в бою, дает основание полагать, что, сражаясь в пешем строю, они снимали затруднявшие движения плащи. Помимо плаща, никаких обязательных предметов обмундирования вплоть до 1673 г. не было, и мушкетеры носили обычное для дворян того времени военное или придворное платье. Современники свидетельствуют, что король Людовик XIII мог отдать им приказ быть на определенной церемонии или смотре, например, в черном бархате или в кожаных колетах.
Вооружение (за исключением выдававшегося из королевских арсеналов мушкета), снаряжение и коня мушкетеры должны были приобретать за свои деньги. Для небогатых дворян все это было накладно, и во времена капитанства де Тревиля и его «наследника» д'Артаньяна в роте существовала своего рода «касса мушкетерской взаимопомощи», в которую более состоятельные товарищи делали добровольные взносы, и, кроме того, всеми отчислялся обязательный «налог» с выигрышей в азартные игры. Аренда квартиры (собственной казармы у мушкетеров не было до 1660-х гг.) и наем слуги также относились к статье личных расходов. Кстати, мушкетерские слуги заслуживают особого упоминания. На самом деле это были не хитрые пройдохи или глуповатые увальни, как выведенные Александром Дюма господа Планше, Гримо, Мушкетон и Базен, а вышколенные представители замкнутого сословия так называемых «военных слуг». Оно существовало в Европе со времен средневековья, следовало в иерархии феодального войска за благородными оруженосцами и рекрутировалось преимущественно из бывалых отставных солдат. Их главная задача заключалась отнюдь не в том, чтобы постирать хозяину рубашку или сварить суп, а в поддержании в идеальном состоянии его оружия, снаряжения и боевого коня. В бою вооруженные слуги следовали за «патроном», держа наготове его запасное оружие и всегда готовые прикрыть ему спину, что фактически удваивало число бойцов мушкетерской роты.
Получившие боевое крещение при отражении английского десанта на острове Рэ во время англо-французской войны 1627-29 гг. (на фоне религиозных войн между католиками и гугенотами во Франции), королевские мушкетеры участвовали в большинстве войн Франции XVII в. Исключение составляют, пожалуй, несколько последних кампаний Тридцатилетней войны в 1640-х гг., когда они оставались в Париже при особе малолетнего короля Людовика XIV, и, в частности, пропустили харизматическую для французской военной истории битву при Рокруа (1643 г.), а в 1646-57 гг. и вовсе были временно распущены. Мушкетеры стяжали славу отчаянно храбрых и неунывающих вояк, и расшитый мушкетерский плащ являлся предметом честолюбивых мечтаний многих молодых французских дворян, служивших в армейских и даже в пеших гвардейских полках. Немудрено, что гвардейцы этой прославленной роты были любимцами придворных дам и парижской публики.
«Один за всех, и все за одного», - с этим девизом бесстрашные королевские мушкетеры, а вернее - герои самого знаменитого романа Александра Дюма «Три мушкетера», бряцая шпагами, балагуря и распевая песни, много лет назад вошли и в наши квартиры – прямо с телеэкрана, из стремительно ставшего всенародно любимым сериала Георгия Юнгвальд-Хилькевича. С тех пор образы Атоса, Портоса, Арамиса и д'Артаньяна прочно связаны для нас с лицами замечательных актеров, сыгравших в этом фильме роли отважной четверки – Вениамина Смехова, Валентина Смирнитского, Игоря Старыгина и, конечно же, Михаила Боярского. Все они были очень талантливы, чертовски обаятельны в своих роскошных мушкетерских плащах, еще так молоды и с явным удовольствием жили на экране жизнью своих героев. Тем не менее, первую «команду» в современном понимании этого слова со времен аргонавтов великолепная четверка мушкетеров составляла только на страницах романа или на телеэкране. Исторические прототипы героев Дюма прожили четыре совершенно различных жизни…
 Атосу, самому старшему, умудренному опытом и таинственному из четверых героев романа, дал имя человек, проживший всего 28 лет и погибший, как истинный мушкетер, со шпагой в руке. Прототипом Атоса является мушкетёр Арман де Силлег д’Атос д’Отевьель (Дотюбьель), родившийся в коммуне Атос-Аспис близ испанской границы. По иронии судьбы, родителями прототипа высокородного графа де ля Фер – Атоса не были потомственные дворяне. Его отец происходил из купеческого рода, получившего дворянство, а мать, хоть и приходилась двоюродной сестрой капитан-лейтенанту королевских мушкетеров гасконцу де Тревилю, была дочерью буржуа – уважаемого торговца и выборного присяжного заседателя. Подлинный Атос смолоду служил в армии, однако счастье улыбнулось ему только в 1641 г., когда он смог пробиться в ряды элиты королевской гвардии – стал рядовым роты мушкетеров. Вероятно, не последнюю роль здесь сыграли родственные связи: де Тревиль, как-никак, был троюродным дядей реального Атоса. Впрочем, кого попало в личную охрану короля не брали даже при наличии «мохнатой гасконской лапы»: молодой человек слыл храбрецом, хорошим солдатом и носил мушкетерский плащ вполне заслуженно.
22 декабря 1643 г. близ парижского рынка Прэ-о-Клер произошла роковая для Атоса схватка между королевскими мушкетерами и гвардейцами кардинала, или вернее, мушкетерами гвардейской роты кардинала, созданной по образу и подобию королевской. Парижан подобными историями было не удивить: молодые дворяне, служившие в гвардейских частях, считали чем-то вроде правил хорошего тона отстаивать престиж своего полка в спонтанных лихих потасовках. «Рапиры королевских солдат покидали ножны по любому поводу. Каждый год некоторая часть воинственной молодежи, подхватив болезнь «долга чести», погибала во цвете лет после такого рода встреч», - пишет французский историк Жан-Кристиан Птифис, автор книги «Истинный д’Артаньян». Главный министр Франции кардинал Ришелье, имевший в те годы почти неограниченную полноту власти, попытался решительными мерами запретить дуэли. Однако на деле это сделало «поединки чести» только более ожесточенными: секунданты, следившие за соблюдением дуэльного кодекса, отныне превращались в нежелательных свидетелей и отпали за ненадобностью. Кроме того, между некоторыми родами оружия, как, например, между ближними телохранителями соперничавших за главенство в государстве короля Людовика XIII и кардинала Ришелье, легла настоящая ненависть, взошедшая на крови многочисленных жертв с обеих сторон. Результатом становились новые и новые стычки, по характеру напоминавшие, скорее, драки в салунах Дикого Запада или более знакомые отечественному читателю «криминальные разборки». Впрочем, даже в подобного рода столкновениях существовали своего рода правила, во всяком случае нечто подобное описывает в своих мемуарах видный военный деятель эпохи Людовика XIII Франсуа де Бассомпьер. Так, например, считалось неблагородным добивать прекратившего сопротивление раненого противника, первым применять огнестрельное оружие, нападать группой на одиночного противника (на двоих – уже можно!), в случае «стрелки» с заранее условленным числом участников приводить дополнительных бойцов и т.д. Как и все правила, установленные, чтобы предать взаимному убийству людей «благородный» характер, они регулярно нарушались обеими сторонами.
Стычка у Прэ-о-Клер носила именно такой безжалостный и бесчестный характер. На сей раз «не по понятиям» повели себя гвардейцы Ришелье, всемером подкараулившие одного из лучших бойцов среди королевских мушкетеров – Шарля д’Артаньяна (того самого!), направлявшегося куда-то по своим делам. Первый биограф д’Артаньяна Гасьен де Куртиль де Сандра полагает, что люди кардинала поступили еще подлее, послав вместо себя наемных убийц. Опытный рубака, д’Артаньян оказал отчаянное сопротивление, однако ему пришлось бы несладко, если бы в это время в одном из питейных заведений поблизости не развлекались Атос и его товарищи. Сакраментальная формулировка: «Пацаны, наших бьют!» существовала и в XVII в., хотя, вероятно, звучала она тогда несколько иначе. Мушкетеры, предупрежденные ночным сторожем, случайным свидетелем потасовки, яростно бросились на помощь. Большинство нападавших были убиты или тяжело ранены на месте, остальные обратились в бегство. В схватке получил смертельную рану и один мушкетер – наш Атос. Он был похоронен на кладбище парижской церкви Сен-Сюльпис, в регистрационных книгах которой сохранилась запись о «препровождении к месту захоронения и погребении преставившегося Армана Атоса Дотюбьеля, мушкетера королевской гвардии». Существует история, согласно которой д’Артаньян когда-то спас жизнь Атосу во время одной из уличных схваток, и Атос сполна вернул ему долг чести, отдав свою за спасение д’Артаньяна.
Считается, что Александр Дюма наделил каждого из своих мушкетеров чертами кого-то из близких ему людей. Так вот, в Атосе – графе де ла Фер из романа современники опознали первого соавтора и наставника Дюма, литератора Адольфа Левена, по происхождению действительно шведского графа. Сдержанный и холодноватый в общении, подобно Атосу, Левен был для Дюма надежным и преданным другом, воспитателем его сына. Добавим, что при этом Левен был известен в кругах парижской богемы как большой любитель выпить – еще одна черта знаменитого мушкетера.
Прототип добродушного обжоры и наивного силача Портоса, старый вояка Исаак де Порто, происходил из рода беарнских дворян-протестантов. Бытует мнение, что его дед Авраам Порто, поставщик птицы ко двору короля Генриха Наваррского, заслуживший придворный титул «офицера кухни», был принявшим протестантизм евреем и бежал в либеральную Наварру из католической Португалии, где на его братьев по вере и по крови происходили жестокие гонения. В частности, такой версии придерживался израильский писатель Даниил Клугер (кстати, выходец из Крыма), посвятивший Портосу приключенческий роман «Мушкетер». Родившийся, вероятно, в 1617 г., в поместье Ланне в долине реки Вер, Исаак де Порто был в семье младшим из троих сыновей. Следовательно, он имел менее всего шансов рассчитывать на наследство. Карьера военного являлась для него самой близкой «дорогой в свет», и он ступил на нее в шестнадцати- или семнадцатилетнем возрасте. В 1642 г. он фигурирует в реестре чинов полка Французской гвардии Военного дома короля как гвардеец роты капитана Александра дез Эссара, той самой, в которой, согласно фабуле «Трех мушкетеров» начинал службу д’Артаньян.
Относительно перевода подлинного Портоса в ряды королевских мушкетеров существуют различные мнения. Жан-Кристиан Птифис, автор книги «Истинный д’Артаньян», считает, что «о его вступлении в мушкетеры ничего не известно, и можно задать себе вопрос, вступал ли он вообще в эту роту». Тем не менее, гвардейцы дез Эссара традиционно поддерживали с мушкетерами приятельские отношения, и это подразделение рассматривалось как источник потенциальных кандидатов в ближние телохранители короля.
Исаак де Порто много и храбро воевал. В частности, он был участником знаменитого сражения при Рокруа 1643 г., в котором принц Конде нанес поражение испанцам. Разумеется, там он дрался в рядах полка Французской гвардии, т.к. мушкетеры в этой кампании не участвовали. Полученные им в сражениях раны давали себя знать, и он вынужден был покинуть активную службу и блестящий Париж. Вернувшись на родину, прототип Портоса после 1650 г. занимал гарнизонную должность хранителя боеприпасов гвардии в крепости Наварранс и продолжал служить Франции. То обстоятельство, что подобные посты обычно занимали проверенные, но утратившие годность к строевой службе по состоянию здоровья офицеры косвенно свидетельствует и о боевых заслугах потомка безвестного португальского еврея, и о тяжелых последствиях полученных им ранений. Впоследствии он также исполнял обязанности секретаря провинциальных штатов (парламента) в Беарне: в отличие от своего литературного прототипа, Исаак де Порто был неплохо образован. Прожив долгую и честную жизнь, реальный Портос скончался в уже начале XVIII в., оставив на своей малой родине скромную память заслуженного ветерана и хорошего человека. Его надгробие в часовне Сен-Сакреман церкви Св.Мартина в южнофранцузском городе По сохранилось по сей день. В образе Портоса Александр Дюма с легкой иронией и подлинным уважением вывел многие черты своего отца, боевого генерала эпохи Наполеоновских войн, прославившегося не только большой физической силой и военными подвигами, но также щепетильным отношением к вопросам чести и веселым нравом.
Утонченный щеголь Арамис, которого равно занимали вопросы богословия и моды, был написан Александром Дюма с реально существовавшего мушкетера Анри д’Арамица. Также уроженец Беарна, он принадлежал к старинному дворянскому роду, поддерживавшему гугенотов. Его дед прославился во время религиозных войн во Франции, отважно сражаясь против короля и католиков, и был произведен в капитаны. Однако отец реального Арамиса, Шарль д’Арамиц, «завязал» с мятежными и протестантскими традициями семьи, приехал в Париж, принял католицизм и поступил на службу в роту королевских мушкетеров. Он дослужился до чина «маршала де лож», звучащего для иностранного читателя очень громко, однако, соответствовавшего всего лишь армейскому сержанту. Так что родившийся около 1620 г. и выросший в семье мушкетера, Анри был, можно сказать, наследственным телохранителем короля. Набожность этого персонажа отнюдь не является вымышленной чертой. Подобно многим новообращенным, отец Арамиса был ревностным католиком и после увольнения из гвардии избрал стезю церковного служения, став светским аббатом (управляющим делами аббатства, не имевшим духовного звания) в беарнском аббатстве Арамиц. Юный Анри был воспитан в католическом духе, и, насколько известно, действительно смолоду увлекался вопросами богословия и религиозной философии. Впрочем, не с меньшим рвением овладевал он фехтованием, верховой ездой и тому подобными рыцарскими искусствами, и к двадцати годам уже считался у себя на малой родине мастером клинка.
В 1640 или 1641 г. капитан-лейтенант мушкетеров де Тревиль, стремившийся укомплектовать свою роту земляками-гасконцами и беарнцами, связанными с ним и друг с другом родственными или соседскими узами, пригласил приходившегося ему кузеном молодого Анри д’Арамица на службу. В гвардии прототип Арамиса прослужил, вероятно, около семи или восьми лет, после чего вернулся на родину, женился на девице Жанне Беарн-Боннас из хорошего дворянского семейства и стал отцом троих детей. После смерти своего отца он вступил в сан светского аббата аббатства Арамиц и занимал его всю оставшуюся жизнь.
Неизвестно, насколько увлекали реального Арамиса вопросы изменчивой моды и изящной словесности, равно как и политика, однако к вопросам чести он относился крайне щепетильно. Известно, что в апреле 1654 г. он вновь отправился в Париж, чтобы «защитить свое доброе имя», вероятно, от придворных клеветников. Тогда, не будучи уверен, что вернется живым, он составил по этому поводу завещание. Однако, по-видимому, удача способствовала ему, и через два года он вернулся в Беарн и вновь предался служению светского аббата и мирным обязанностям мужа и отца. Скончался Анри д’Арамиц в 1674 г. в окружении любящей семьи и многочисленных друзей.
Александр Дюма наделил литературного Арамиса некоторыми чертами своего деда, образованного аристократа, известного модника и женолюба. В отличие от безупречно благородного Атоса и добродушного Портоса, Арамис предстает в цикле романов о «великолепной четверке» весьма противоречивым персонажем, не чуждым интриг и коварства. Возможно, писатель так и не смог простить деду незаконнорожденного статуса своего отца, сына темнокожей красотки-горничной с Гаити.
И, конечно же, отдельного рассказа заслуживает блистательный и отважный д’Артаньян, самый молодой из четверки, сделавший, как и его исторический прототип, головокружительную карьеру на поле чести и при королевском дворе. Жизнь и подвиги реального Шарля Ожье де Бац де Кастельмор (позднее д’Артаньян) известны нам не только по сохранившимся историческим документам, но и по увидевшему свет в 1700 г. биографическому роману «Мемуары д’Артаньяна» французского новеллиста Гасьена де Куртиль де Сандра.
Подлинный д’Артаньян родился в 1611 г. в замке Кастельмор в Гаскони. Происхождение будущего мушкетера было в эпоху верховенства дворянских титулов более чем сомнительным: его дед был мещанином, присвоившим себе дворянство после женитьбы на дворянке. Учитывая, что аристократические титулы во Французском королевстве не передавались по женской линии, можно сказать, что наш герой был самозваным дворянином, или не был дворянином вообще. Именно потому с юных лет он должен был научиться защищать свое место под солнцем со шпагой в руках, компенсируя безрассудной храбростью и гордым нравом недостаток «голубой крови». Около 1630 г. молодой человек отправился покорять Париж, где был принят на службу кадетом (рядовым-дворянином) в полк Французской гвардии, в уже упоминавшуюся выше роту капитана дез Эссара. В память о военных заслугах его отца король Людовик XIII повелел юному гвардейцу именоваться дворянской фамилией его матери д’Артаньян, происходившей из обедневшей ветви старинного графского рода. В 1632 г. отцовские военные заслуги оказали кадету д’Артаньяну еще одну услугу: боевой товарищ отца, капитан-лейтенант мушкетеров де Тревиль, посодействовал его переводу в свою роту. Вся последующая военная карьера д’Артаньяна была так или иначе связана с мушкетерами короля, и именно их он вел в бой много лет спустя, когда у стен Маастрихта его сразила роковая пуля…
Подлинный д’Артаньян, будучи, несомненно, храбрым и исполнительным солдатом, тем не менее, обладал и рядом менее рыцарственных талантов, позволивших его звезде ярко засиять среди современников. В частности, хитрый и практичный гасконец умел ловко выбирать себе покровителей и всегда оказываться на стороне победителя. Несмотря на участие в десятках отчаянных уличных схваток с гвардейцами кардинала, он отнюдь не был безупречно предан королю, а хорошо понимал, на чьей стороне сила. Реальный д’Артаньян был одним из немногих мушкетеров, сумевших снискать покровительство всесильного кардинала Мазарини, главного министра Франции. В результате, когда последний в 1646 г. под столь знакомым отечественному читателю предлогом «сокращения военных расходов» распустил роту королевских мушкетеров, роскошные голубые плащи которых явно мозолили глаза его преосвященству, д’Артаньян отнюдь не попал в опалу. Долгие годы он выполнял при Мазарини обязанности доверенного лица и личного курьера, успешно совмещая с ними службу новому восходящему солнцу Франции – молодому королю Людовику XIV. Преданность смекалистого, готового на все ради исполнения воли своего повелителя и умевшего держать язык за зубами офицера была щедро отмечена чинами, и в 1655 г. он был произведен в капитаны Французской гвардии. Вскоре д’Артаньян стал именовать себя графом, хотя официально этот «самозахват» титула был одобрен королем только после его смерти. Впрочем, дерзкий гасконец мало считался с мнением света и всегда был готов отстаивать свои подлинные или мнимые заслуги на дуэли.
Преданность мушкетерскому братству вновь привела его в роту королевских мушкетеров, воссозданную в 1657 г. (по другим данным – в 1655 г.), где он получил чин лейтенанта, т.е. заместителя фактического командира. Относительно получения д’Артаньяном чина капитан-лейтенанта у историков существуют различные мнения – называют и 1658, и 1667 г. Однако, учитывая, что новый капитан-лейтенант мушкетеров племянник Мазарини герцог Неверский мало внимания уделял делам службы, д’Артаньян был подлинным командиром этой элитной роты. Ее слава и престиж под его надежной рукой засияли еще ярче.
К началу 1660-х гг. произошло значительное увеличение штатов роты - до 250 человек (в военное время ее численность превышала 300 бойцов), были введены и новые офицерские чины: сублейтенант (младший лейтенант) и ансэнь (кандидат-офицер). Для простоты управления подразделением д’Артаньян разделил его на четыре «бригады» (взвода), каждый во главе с бригадиром. Каждую «бригаду», в свою очередь, составляли четыре отделения, каждое под началом суббригадира. Одновременно с ростом штатов рота приобрела новую функцию – военно-учебную. Если ранее в мушкетеры, за редким исключением (например, Арамиц), принимались люди, уже имевшие солидный опыт военной службы, то теперь молодые дворяне из родовитых семей Франции и других европейских стран имели шанс начать свою солдатскую карьеру службой в мушкетерской роте. Постигнув в ней в течение нескольких лет искусство теории и практики военного дела, они имели возможность перевестись в армейские кавалерийские или драгунские полки в чине лейтенантов, а нередко – и капитанов. В то же время костяк мушкетеров, постоянно остававшийся в роте в качестве примера и наставников для молодежи, составляли полсотни испытанных вояк из ее прежнего, еще до роспуска в 1646 г., состава. Они почтительно именовались «стариками», хотя большинству этих «стариков» было меньше сорока лет. Именно из их числа назначались «маршалы-де лож», бригадиры и суббригадиры, в то время, как офицерские должности в основном занимали придворные. Король Людовик XIV даровал роте почетные символы – знамя пехотного образца и кавалерийский штандарт (таким образом, подчеркивалась ее двойное назначение: пешее и конное), а также военную музыку – в разное время она состояла из трубача, флейтиста, 5-6 барабанщиков и 3-4 гобоистов в различных комбинациях. Символом роты, запечатленным на ее флагах, стала пылающая граната, летящая из мортиры на город, и девиз: «Quo ruit et lethum» («Где упадет, там смерть»). Можно предположить, что подобная аллегория была связана с беспримерной отвагой мушкетеров при взятии городов. Мушкетеры обзавелись собственной благоустроенной казармой – так называемым «Отелем мушкетеров» на улице Бак в Сен-Жерменском поместье Парижа. Впрочем, многие чины роты предпочитали продолжать нанимать «вольные» квартиры, а в казармы являлись только на время службы. Обросла рота и разного рода нестроевыми чинами - казначеем, священником, врачом, аптекарем, шорником, оружейником и т.д.
1660 г. стал знаменательным годом в истории королевских мушкетеров. Произошло событие, которое ранее показалось бы каждому из них абсурдом: их непримиримые соперники, гвардейцы кардинала, внезапно превратились в… мушкетеров короля! По случаю бракосочетания Людовика XIV, кардинал Мазарини «подарил» ему мушкетерскую роту своей гвардии, ставшую 2-й ротой мушкетеров Военного дома короля (переформирование по штатам 1-й роты закончено к 1665 г.). Завсегдатаям уличных схваток пришлось забыть о давней вражде, принимая вчерашних недругов как товарищей по оружию. Однако соперничество между обеими ротами продолжалось, приняв несколько другие формы. Мушкетеры 2-й роты, сохранили опеку могущественного Мазарини и, кроме того, пользовались покровительством влиятельного главного королевского интенданта Жана-Батиста Кольбера, брат которого был их капитан-лейтенантом. Они тяготились презрительным прозвищем «малых мушкетеров» (Petites Mousquetaires) в сравнении с «большими», или даже «великими» мушкетерами (Grandes Mousquetaires) 1-й роты. Многие из «малых» принадлежали к богатым дворянским фамилиям старой Франции, и они подчеркивали свое превосходство над «стариками», бедными выходцами из Гаскони и Беарна, роскошным платьем, дорогим оружием и чистокровными верховыми лошадьми. Огромные вороные кони 2-й роты мушкетеров, закупленные для них в 1663 г. очень экономным в остальных случаях Мазарини, составляли ее особую гордость и принесли ей новое прозвище, постепенно ставшее названием – «черные мушкетеры» (Mousquetaires noires). «Войну кружев», в отличие от уличной «войны шпаг», новые мушкетеры выиграли вчистую. Гасконцы пытались отвечать ударом на удар, с присущей им изобретательностью создавая импровизированные туалеты в стиле пресловутой перевязи Портоса. С военной точки зрения «удвоение» мушкетерских рот привело к созданию мушкетерского эскадрона, в который отныне сводились обе роты при действиях в конном строю.
В 1661 г. д’Артаньян получил довольно скандальную известность своей неприглядной ролью в аресте министра финансов Николя Фуке, которого мстительный и капризный монарх приревновал к его роскоши и богатству. Тогда бравый лейтенант мушкетеров с сорока своими вооруженными до зубов подчиненными едва не упустил немолодого штатского человека и сумел схватить его только после отчаянной погони по улицам Нанта. Мушкетеры 1-й роты впервые стали предметом злых шуток и едких насмешек неистощимых на иронию французов… Изменчивая Фортуна не всегда сопутствовала д’Артаньяну и на административном поприще. За заслуги в сражениях против испанцев, у которых Людовик XIV оспаривал южнонидерландские земли, король в 1667 г. назначил новопроизведенного капитан-лейтенанта своих мушкетеров и самопровозглашенного графа д’Артаньян губернатором города Лилль, известного не только своими первоклассными тканями, но и вольнолюбием жителей. Найти общий язык с «заносчивыми простолюдинами» из хорошо сплоченных цехов лилльских ткачей д’Артаньяну-губернатору так и не удалось, а все попытки управлять «железной рукой» встречали единодушное и упрямое сопротивление горожан. Подчиненные офицеры гарнизона, тяготившиеся авторитарным стилем командования д’Артаньяна, отчаянно интриговали, чтобы «свалить» непопулярного губернатора и втихаря смеялись над его гасконским акцентом и солдатской привычкой браниться, прозвав «господин Черт Побери». Незадачливый мушкетер был, наверное, несказанно рад, когда в 1672 г. разразилась Франко-голландская война, и ему было позволено «бросить проклятое губернаторство» (как говаривал иной литературный персонаж – Санчо Панса). Из рук короля он получил свой последний воинский чин – звание «полевого маршала», что примерно соответствовало современному генерал-майору. Вместе со своими бесстрашными мушкетерами, сопровождавшими короля на театре боевых действий, д’Артаньян в последний раз окунулся в заставлявший кипеть охладевшую кровь немолодого воина водоворот походов и сражений… Увы, ненадолго. 25 июня 1673 г. под стенами осажденного Маастрихта по приказу одного из «придворных» полководцев, английского герцога Монмута (по другим данным, молодой герцог был здесь не при чем и честно вел людей в бой, а приказ отдал генерал от инфантерии де Монброн) французские гвардейцы предприняли безрассудный маневр и заняли покинутый голландцами равелин (предпольное укрепление), находившийся прямо между двух ключевых крепостных бастионов. Разумеется, при попытке восстанавливать разрушенные валы французские солдаты были обнаружены, попали под убийственный обстрел с городских укреплений, а защитники Маастрихта большими силами пошли на вылазку. Потеряв множество людей, французы были выбиты из равелина. Д’Артаньян ранее категорически противился этому плану: «Вы рискуете тем, что множество народу погибнет ни за что». Но, увидев отступление своих, старый воин не выдержал позора и бросился вперед, увлекая за собой боевой отряд своей мушкетерской роты и гренадеров Пикардийского полка. Их пример воодушевил дрогнувших гвардейцев, и они вновь устремились на врага. Закипело жестокое сражение, в котором голландцы были отброшены обратно в город, но при этом погибли 27 мушкетеров, а почти все остальные были переранены. Всего этот бой стоил французам более 450 человек убитыми и ранеными. Д’Артаньяна нашли простертым на окровавленной земле среди тел его погибших солдат. Мушкетная пуля, попавшая ему в голову, прервала эту бурную и исполненную приключений жизнь…
Французская армия искренне оплакивала смерть испытанного генерала. Д’Артаньян умел понимать нужды простых солдат, по мере сил заботился о своих подчиненных и был любим ими. Один из его офицеров сказал позднее: «Лучшего француза трудно найти!» Король же проводил своего верного паладина посмертным словом иного рода: «Я потерял д’Артаньяна, которому в высшей степени доверял и который годился для любой службы». Тело старого воина было предано земле на кладбище небольшой церкви Св. Петра и Павла близ городской стены, к которой он так стремился в своем последнем бою. Сейчас там возвышается бронзовый памятник, запечатлевший сурового офицера в боевых доспехах, властным движением взявшегося за эфес тяжелой шпаги – подлинного д’Артаньяна, а не его литературный прототип, обессмертивший это имя.
После д’Артаньяна остались вдова, Анна Шарлотта Кристина урожденная де Шанлеси, знатная шаролезская дворянка, с которой он прожил 14 лет, и два сына, оба носившие имя Луи и сделавшие впоследствии славную карьеру военных.
«Не исключено, что д'Артаньян был знаком с Атосом , Портосом и Арамисом…, - писал биограф этого выдающегося человека Жан-Кристиан Птифис. - Однако в отличие от того, что написано в романе, их совместные приключения длились недолго; возможно, им хватило времени лишь на то, чтобы нанести тут и там пару хороших ударов шпагой да поразвлекаться в веселых компаниях в кабаках «Юдоли плача» и трактирах возле рынка в Сен-Жерменском предместье». Так или иначе, Атос, Портос, Арамис и д’Артаньян навсегда стали для многих наших соотечественников собирательным образом веселой и отважной Франции, и их запомнят именно так: шагающими плечом к плечу, едущими стремя к стремени или сражающимися спиной к спине. «Один за всех, и все за одного!
__________________________________________________________________________Михаил Кожемякин


Л И Т Е Р А Т У Р А:
1. Ж.-К.Птифис. Истинный д'Артаньян. М., 2004.
2. И.А.Голыженков. Роты мушкетеров Мэзон дю Руа. Библиотека ВИК №30, М., 1989.
3. Е.В.Глаголева. Повседневная жизнь королевских мушкетеров, М., 2008.
4. G. F.Hall. D’Artagnan, the ultimate musketeer. Houghton Mifflin Cie, 1964.
5. J.-C.Petitfils . Louis XIV. Editions Perrin, 2002.
6. K.Maund, P.Nanson. The four musketeers. Editions Tempus, 2005.
7. M. D. Mac Carthy. Soldats du Roi: les armées de l'ancien régime XVIIe et XVIIIe siècles: 1610-1789. Les Collections Historiques du Musée de l'Armée. Tome 4, 1984.
8. Ю. Каштанов. Мушкетеры XVII века. http://history.scps.ru/musket/02.htm
9. http://www.lemondededartagnan.fr/

Внешний вид Дворца инвалидов в начале XVIII в. 

Ветеран Франко-Прусской войны в Доме инвалидов. Начало ХХ в.
 

Романтическая легенда, давно отошедшая в область апокрифов военной истории, гласит: король Франции Людовик XIV (1643 – 1715), известный не только как «Le Roi Soleil» («Король-солнце»), но и как один из наиболее азартных монархов-воителей своего времени, уже на пике своего могущества путешествовал как-то раз по дорогам своей прекрасной Франции. Монарший взор цепко отметил неприглядную картину, портившую пасторальную идиллию сельского пейзажа: по дороге передвигалась шумная и жутковатая компания жестоко искалеченных молодых парней в обрывках когда-то красочных мундиров его армии. «Кто только развел вас в таком количестве?» - сурово вопросил солнечный король. «Вы, ваше величество! - дерзко ответил одноногий солдат, - Беднякам в тягость кормить столько калек, так что нам остается бродяжничать, побираться и воровать, чтобы не висеть на шее у своих близких». Король вспомнил страшный вид кровавых полей, на которых его отважные войска сражались с испанцами или голландцами, усовестился и повелел организовать в Париже небывалый по размерам приют для своих увечных воинов, где бы им было «оказано милосердие с честью и пользой». Так начал свое многовековое существование Дом (или, иначе, Дворец) инвалидов – Hotel des Invalides, который и поныне поражает досужих туристов своим мрачным величием.
На деле Людовик XIV отдал приказ о постройке богадельни для искалеченных и престарелых военных 12 марта (по другой версии, 24 ноября) 1670 года. Тогда за плечами у короля были только завершение Франко-испанской войны (1635-59 гг.), от которой в дееспособном возрасте он застал лишь последние кампании, да еще Деволюционная война с Испанией (1667-68 гг.), не особенно кровопролитная. Зато планов на будущие боевые действия ради контроля над нидерландскими и германскими землями у него хватало. Равно, как хватало на французских дорогах и в парижских кабаках солдат-калек опустошительной Тридцатилетней войны (1618-48 гг.), закончившейся, когда «Королю-солнце» было всего десять лет, и в придворных кругах он имел не столь блистательное прозвище – «король-ребенок». Можно немало рассказать о капризном и жестоком нраве Людовика XIV, однако, заботясь о призрении увечных воинов, доставшихся ему «в наследство» и ожидавшихся в перспективе, он проявил себя как ответственный главнокомандующий, заботившийся, как выразились бы сегодня, о поднятии престижа воинской службы и социальном обеспечении военнослужащих. К тому же, его Дворец инвалидов стал непревзойденным по размерам (причем, не только для своего времени), и едва ли не первым подобным военно-медицинским учреждением в Европе.
Благородная традиция призрения людей, получивших увечья на войне, существовала во Франции с раннего средневековья. Еще легендарный властелин Франкской империи Карл Великий повелел монастырям принимать своих изувеченных воинов в качестве служек или охранников. Предание гласит, что как-то раз он пригрозил отрубить ногу настоятелю, который отказал в милосердии его одноногому вассалу на основании того, что веселый буйный нрав рыцаря введет в соблазн смиренную монастырскую братию. После этого настоятель тотчас проникся состраданием, и вояка был принят на монастырские хлеба и вина. В 1254 г. король Людовик Святой, прославленный участник крестовых походов, поселил в одном из своих замков на полном обеспечении 300 бывших крестоносцев, ослепленных или обезрученных сарацинами. Генрих III, последний Валуа, создал из дворян-инвалидов подобие духовно-рыцарского ордена, члены которого размещались в монастырях. Не остался в стороне от благотворительности подобного рода и первый из династии Бурбонов, Генрих IV Наваррский, «добрый король», «старый повеса», который, как пелось во французской народной песенке, «войну любил он страшно/ и дрался, как петух,/ и в схватке рукопашной/ один он стоил двух». В 1604 г. «беарнец» поселил жертв своих войн в госпитале «Христианского милосердия». Довольно «оригинально» подошел к проблеме отец Людовика XIV, Людовик XIII, приказавший поместить лишенных средств к существованию военных инвалидов в Бисетрский форт в Париже, использовавшийся преимущественно как тюрьма. Также широко практиковалось назначение искалеченных солдат и офицеров на военно-административные и нестроевые должности в крепостных гарнизонах.
Людовик XIV вобрал опыт своих предшественников и творчески развил его, не только обеспечив искалеченных солдат и офицеров жильем, содержанием и медицинским обслуживанием, но и предоставив им возможность трудиться с пользой для королевства и их оставшихся в строю товарищей. Под постройку Дворца инвалидов король приобрел на собственные средства большой участок земли на левом берегу Сены, в парижском пригороде Гренель, напротив нынешнего моста Александра III. Сделка состоялась недорого, всего за несколько тысяч ливров, так как двое парижан-землевладельцев предусмотрительно сочли, что «торг здесь неуместен». Строительство было поручено придворному архитектору Либералю Брюану (Liberal Bruant), который, кстати, имел опыт в возведении госпитальных зданий: ему принадлежит проект ряда построек больницы Ла Сальпетриер (L'hôpital de la Salpêtrière) в Париже. Взятые под личный контроль королем, строительные работы начались незамедлительно, и шли довольно споро. В 1674 г. Дом инвалидов был готов принять первых постояльцев, а в 1677 г. работы первой очереди построек были завершены. Впрочем, ансамбль Дворца инвалидов в Париже ширился и достраивался дополнительными сооружениями и в XVII, и в XVIII, и даже в XIX вв.
Первоначально комплекс Дворца Инвалидов состоял из пяти дворов, построенных в виде классических европейских казарменных сооружений начала Нового времени. Четырехэтажные (в Европе принято начинать нумерацию этажей со второго, так что любой француз назовет их «трехэтажными») жилые корпуса образовывали с внутренней стороны обширные площадки-плацы, обнесенные двухэтажной аркадой. Центральный двор именовался Почетным, или Королевским двором. Парадный вход украшала тяжеловесная арка, более уместная над крепостными воротами, увенчанная барельефом, изображавшим Людовика XIV в парадных доспехах римского цезаря, восседавшего на боевом коне. Масштабы сооружения поражали – комплекс зданий размером 400 на 450 м. имел сотни помещений – дортуаров (спален казарменного типа), церемониальных залов, больничных покоев, столовых, кухонь, кладовых, оружейных и т.д., снабженных сложной системой каминов, топившихся на цокольном этаже. Протяженность одних коридоров в Доме инвалидов составляла более полутора десятков километров. Плафоны ряда залов были украшены живописными картинами, прославлявшими победы армий «Короля-солнце», глядя на которые ветераны могли бы коротать печальный закат своей жизни в воспоминаниях и беседах о былых подвигах. Вполне очевидно, важнейшее место в подобного рода учреждении занимала церковь католического обряда, ибо в те стародавние времена прекрасно понимали, что поддержание духа увечных воинов не менее важно, чем поддержание их физических сил. Первоначально церковь была спроектирована Брюаном в строгом и аскетическом воинском духе. Ее украшали скульптурные композиции работы Корню, представлявшие собой аллегорию воинской славы, но весьма скромные. Разумеется, собор был освящен в честь Святого Людовика, покровителя царствующего короля Людовика, и стал именоваться Saint-Louis-des-Invalides (в обиходе – Собор Инвалидов). Блистательный «Король-солнце», желавший сам периодически посещать мессы своих искалеченных боевых соратников, забраковал работу. Его изысканному до приторности вкусу храм показался недостаточно роскошным - монарх презрительно обозвал церковь «солдатской». Это название впоследствии закрепилось в веках за ее старой частью, сохранившейся в нефе нового собора, возведенного в 1676-06 гг. и достроенного только к 1715 г. (классический пример «долгостроя» эпохи куртуазности!) другим придворным зодчим Жюлем Ардуэн-Мансаром (Jules Hardouin-Mansart). Посетителями богослужений в новом соборе, поражавшем своим грандиозным позолоченным куполом со шпилем 107-метровой высоты и пышным убранством, изначально могли быть только король и его приближенные. Для «простых смертных» была «солдатская» церковь.
Управление Домом инвалидов с 1670 г. осуществлялось губернаторами, назначавшимися королем из числа заслуженных пожилых высших офицеров. Первым губернатором стал шевалье Франсуа д’Ормуа (François Lemaçon d’Ormoy). С тех пор и по сегодняшний день на этой должности (в период 1796-1803 и 1871-1941 гг. именовавшейся комендантом) сменилось 44 человека, среди которых семеро маршалов Франции. Губернатор осуществлял свои полномочия при поддержке управляющего совета (conseil général d'administration) из 10 членов – военного коменданта, полковника, майора и семи капитанов – командиров инвалидных рот. Исключение составляет период Французской революции с 1793 по 1796 гг., когда управление осуществлялось коллегиально.
В 1674 г. мощные стены Дворца инвалидов стали домом для первой партии из полутора тысяч увечных солдат и офицеров, не имевших средств к существованию. Помимо инвалидов, «на покой» принимались престарелые ветераны, не имевшие близких, способных заботиться о них. Для этой категории постояльцев в 1710 г. был введен стаж службы под знаменами не менее двадцати лет, при особых заслугах – не менее десяти. К концу царствования Людовика XIV численность «контингента» приблизилась к пяти тысячам человек. Перешагнув массивный каменный порог Дома инвалидов, увечные воины попадали в привычную армейскую обстановку. Инвалиды делились на роты в зависимости от степени дееспособности, возглавлявшиеся офицерами также из числа постояльцев. Командир каждой роты имел своего лейтенанта, т.е. помощника, а также адъютанта. Оставшиеся «без команды» офицеры-инвалиды занимали различные административные должности – интенданта, казначея, начальников артиллерийского парка и арсенала, хранителя трофеев, библиотекаря, архивариуса и т.д. Распорядок дня подчинялся жесткой воинской дисциплине, которой позавидовали бы даже действующие полки Французской армии. Во внутреннем режиме Дома инвалидов чувствовался также отчетливо выраженный уклон в уставы средневековых духовно-рыцарских орденов. Подъем, утреннее и вечернее богослужение, приемы пищи, работа и даже строевые занятия (конечно, для тех, кто был способен ходить в строю) проводились четко по графику. В дортуарах и залах запрещались курение и даже громкие разговоры. За различные проступки была предусмотрена жесткая система наказаний – от заключения в карцер до «изгнания из рая» - т.е. отчисления. Свою пищу ветераны вкушали в благочестивом молчании, усевшись по 50 человек за общими столами и внимая дребезжащему под сводами голосу чтеца, читающего что-нибудь «душеспасительное».
Впрочем, жаловаться на питание не приходилось: на каждого рядового инвалида отпускалось в день по 750 грамм пшеничного хлеба, 250 грамм мяса, пол-литра вина или литр сидра и, плюс к тому, овощи, сыр и различные приправы. Офицерам доставляли фрукты, птицу, дичь и сладости от королевского двора. Фактически, постояльцы Дома инвалидов стали первыми во Французской армии получать фиксированный паек. Их питание было организовано централизованно еще задолго до того, как в начале ХХ в. в полевых лагерях французской армии задымили первые полевые кухни. До этого, ссылаясь, вероятно, на неисправимый индивидуализм гурманов-французов в еде, интендантства выдавали провизию солдатам на руки «в сухом виде», и каждое отделение таскало за собой котел, своими усилиями стряпая еду в походе.
Для многих ветеранов, прежде намыкавшихся по дорогам и притонам без своего угла, явно к лучшему изменились и условия жизни. Помещения Дома инвалидов хорошо отапливались, причем не по графику, а в зависимости от реальной погоды, по приказу коменданта. Сена, бессменная транспортная артерия Парижа тех лет, обеспечивала регулярный подвоз топлива и иных припасов. Каждый постоялец получал форменную одежду военного образца, покрой которой менялся в зависимости от эпохи, но цвет оставался неизменным: темно-синий с красным прибором и белым приборным металлом. Полагались также солдатская обувь, белье, кожаный матрас и шерстяное одеяло, а с XVIII в. - и прочие постельные принадлежности. Немощные и больные помещались в лазарет, вмещавший 400 пациентов и обслуживавшийся тремя военными врачами, 10 лекарями, фармацевтом с его помощниками и братьями милосердия – монахами. С 1822 г. монахов в лазарете заменили сестры милосердия - до этого женщины в Дом инвалидов не допускались, а женатым постояльцам предоставлялось два увольнения в неделю для свидания с семьями. В персонал Дворца инвалидов входил также штат священнослужителей, поваров, истопников и т.д.
За пользование такими благами постояльцы должны были трудиться по мере сил. Первоначально, в эпоху Людовика XIV, основным занятием инвалидов был ремонт армейского оружия и снаряжения. Современники вспоминают, что даже полностью потерявшие зрение воины, на ощупь помнившие конструкцию мушкетов или палашей, сроднившихся с их руками за годы былой службы и сражений, были способны выполнять немало операций. Однако по мере развития военной промышленности и специализированных профильных мастерских необходимость в привлечении к этому ответственному процессу калек-ветеранов отпадала. В XVIII в. основными производственными мощностями Дома инвалидов стали гобеленная мастерская, раскраска гравюр и выпуск солдатских башмаков. Были среди его постояльцев и мастера более изящных профессий – в частности, даже художники и скрипочные мастера. Кое-кто из офицеров профессионально занимался картографией и военной историей, тем более, что в их распоряжении находилась богатая библиотека, основанная Людовиком XIV и постоянно пополнявшаяся новыми книгами преимущественно военной и сопутствующей тематики. Кроме того, в 1777 г. Дворцу инвалидов была передана богатейшая коллекция макетных планов и рельефов из королевского дворца Тюильри, около ста экспонатов которой сохранились там по сей день.
Финансирование этого крупнейшего в мире приюта военных инвалидов всегда оставалось предметом особой заботы правителей Франции. Наиболее щедр был, несомненно, «Король-солнце», по праву считавший Дворец инвалидов своим детищем. Помимо постоянных личных и казенных денежных дотаций учреждению и выплаты инвалидам пенсий, он по нескольку раз в год устраивал ветеранам праздничные обеды, сервировавшиеся с подлинно королевским размахом. Неизменным гостем на них бывал сам король, который, несмотря на все темные стороны своей противоречивой натуры, вероятно, испытывал что-то вроде ответственности за судьбу своих покалеченных солдат, или даже чувство вины перед ними, и во время подобных посещений бывал с ними неожиданно прост и сердечен. Хотя, не исключено, что это носило для него, выражаясь современным языком, характер королевской PR-акции. Старались демонстрировать свою милость к увечным воинам и два последовавших за «Королем-солнцем» Людовика с соответствующими «порядковыми номерами» - XV и XVI. Так что к моменту, когда ярость Французской революции положила конец царствованию последнего из них, бюджет Дворца инвалидов достиг крайне солидной суммы в 1,7 миллионов ливров.
14 июля 1789 г., когда Париж охватили революционные волнения против королевской власти, старые солдаты, жившие в Доме инвалидов, заняли сторону народа. Артиллеристы отказались стрелять по окружившей здание толпе восставших, а караульные открыли ей ворота. 32 тысячи ружей и 27 пушек из находившихся во Дворце инвалидов королевских арсеналов, переданные военными инвалидами в руки революционеров, стали существенным аргументом в пользу падения монархии. Неистовые республиканцы с готовностью приняли у королей эстафету в призрении увечных воинов, новый поток которых хлынул с полей сражений многочисленных войн Французской республики. Расходы по содержанию Дворца инвалидов были официально отнесены на счет военного ведомства. Принимались и частные пожертвования от «добродетельных граждан».
Приход к власти Наполеона Бонапарта, ознаменовавший начало самой знаменитой из всех военных эпох Франции, окруженной романтическими и кровавыми преданиями, оказал существенное влияние на развитие Дворца инвалидов, начиная с его внешнего облика. Самозваный император в присущем ему аляповатом провинциальном вкусе украсил суровые фасады этого госпиталя-казармы разнообразными геральдическими и военными символами своего правления - орлами, пчелами, львами, стилизованными композициями из оружия и тому подобными «виньетками ложной сути». На широкой эспланаде перед парадным входом появились внушительные ряды трофейных и французских орудий, отгремевших на полях сражений этой титанической и страшной эпохи. А в просторных помещениях Дома инвалидов впервые стало тесно от огромного наплыва еще очень молодых людей, носивших на себе чудовищные отметины увечий, полученных при Маренго и Аустерлице, Иене и Фридланде, Ваграме и Смоленске… Число инвалидов, содержавшихся там, в 1812 г. достигло рекордной отметки в 26 100 человек. Такой огромной цифре наполеоновская Франция была обязана не только военными кампаниями ненасытно честолюбивого императора, но и массовому обнищанию истощенного военными поборами населения. Многие семьи уже не могли позволить себе содержать вернувшихся с полей чести искалеченных родственников - не говоря уж о том, что в армии «великого императора / корсиканского людоеда» был весьма велик процент отважных авантюристов, оторвавшихся от своих корней.
Надо отдать должное Наполеону: он нередко посещал Дом инвалидов и даже положил начало его превращению в пантеон воинской славы. При нем церковь Св. Людовика (Собор Инвалидов) была возведена в ранг главного военного собора Франции, в котором стал служить мессу армейский епископ Франции (évêque catholique aux Armées). 15 июля 1804 г. император избрал Дворец инвалидов местом проведения церемонии награждения первых кавалеров новоучрежденного ордена Почетного легиона, ставшего с тех пор главной наградой Франции. Внушительная экспозиция трофейных знамен и штандартов – плодов громовых побед французского оружия в Италии, Австрии, Пруссии, Испании – украсила старинные своды залов. Однако в отношении финансирования приюта увечных воинов Бонапарт был прагматичен до цинизма. Из военного бюджета он платил за здоровых и только за здоровых солдат. Тех же, кто уже не представлял практического значения для его цезарианских проектов, должен был содержать французский народ: они же его дети, не правда ли, а император им более ничем не обязан! В 1811 г. Наполеон постановил вычеркнуть обеспечение Дома инвалидов из военного бюджета, постановив взимать вместо этого в его пользу до 2% со всех совершающихся в его империи частных сделок и различных доходов. Подобные дотации оказались вполне солидными: всего в наполеоновскую эпоху в фонд Дома инвалидов поступило более 6 миллионов франков.
Последние Бурбоны, восстановленные на ставшем весьма зыбком после падения гиганта-Наполеона французском престоле, немало сделали для развития и поддержания престижа Дворца инвалидов, а также ради благоустройства его постояльцев. Вполне понятна логика Людовика XVIII, Карла Х и Луи-Филиппа, которых вкусившие республиканской вольности и наполеоновского величия французы нередко воспринимали как трагикомичные фигуры. В их армии продолжали служить питомцы эпохи Наполеона, крайне болезненно относившиеся ко всякому выпаду в адрес своего славного прошлого, и поддержка Дома инвалидов была для королей своего рода демонстрацией уважения к воинским традициям и былой славе. В 1822 г. была проведена самая заметная реформа этого учреждения, коснувшаяся и его статуса, и внутреннего распорядка. Несчастные калеки и престарелые ветераны, коротавшие остаток своей жизни в станах Дворца инвалидов, приобрели статус живого памятника французской воинской доблести. С этого времени и вплоть до начала ХХ в. на всех смотрах парижского гарнизона сводное подразделение инвалидов (как правило, рота) выступало впереди всех остальных войск. Когда в праздничные дни Париж оглашался раскатами артиллерийского салюта, парижане знали: это бьют орудия салютной батареи Дома инвалидов с расчетами из испытанных седых артиллеристов былых сражений. Действующие военнослужащие были обязаны первыми отдавать инвалидам воинское приветствие.
Каждое воскресенье в соборе Дворца инвалидов армейский епископ (за исключением случаев нахождения в пастырских поездках) и трое священников служили торжественные обедни, на которых обязательно присутствовали высокопоставленные офицеры военного министерства и парижского гарнизона, а оркестр выделялся поочередно одним из расквартированных в столице полков. Была восстановлена традиция праздничных обедов во Дворце инвалидов, приуроченных к религиозным и национальным праздникам. На них обязательно приглашались высокопоставленные гости, в том числе члены королевского дома. В 1832 г. расходы на содержание Дома Инвалидов вновь перешли в смету военного министерства Франции.
Большие перемены произошли и в условиях жизни французских военных инвалидов. Постояльцы Дома инвалидов, в зависимости от их физической кондиции, были переформированы из прежних рот в группы более гибкого состава, именовавшиеся «дивизиями». Командиры, помощники командиров и адъютанты «дивизий» назначались губернатором. Губернаторов было предписано назначать из чинов не ниже маршала Франции или дивизионного генерала, а комендантов – из бригадных генералов. Указом Людовика XVIII инвалидам было определено фиксированное жалование, в зависимости от чина составлявшее от 2 (рядовой) до 30 франков (полковник) в месяц. Работа в мастерских теперь стала исключительно добровольным делом. Впрочем, согласно воспоминаниям современников, большинство старых воинов все равно продолжали работать, насколько им позволяли силы, как за дополнительную плату, так и ради того, чтобы заполнить непривычный избыток времени, внезапно появившийся у этих деятельных и сильных людей. Значительно улучшилось медицинское обслуживание, а также пищевое довольствие. На столах инвалидов появились такие яства, как кофе, какао, свежее молоко, «колониальные плоды», коньяк. Некогда суровый, распорядок дня Дома инвалидов начал неуклонно приближаться к санаторному.
В эпоху реставрации французской монархии Дворец инвалидов приобрел еще одну церемониальную функцию, которая и по сей день делает его одним из наиболее посещаемых памятников истории в Париже. Он стал пантеоном для военачальников, прославивших свое имя на полях сражений Французской армии. 15 декабря 1842 г., по приказу Луи-Филиппа, туда были торжественно перенесены с острова Святой Елены останки Наполеона Бонапарта. Человек, усеявший безымянными и бескрестными могилами французских солдат пол-Европы, нашел пышное последнее успокоение в открытом склепе в Соборе Инвалидов. Проект гробницы принадлежит известному архитектору Луи Висконти (Louis-Tullius-Joachim Visconti). Ее строительство было завершено только к 1860 г. Массивный и тяжеловесный саркофаг, внутри которого в шести гробах покоится тело великого полководца (он одет в зеленый мундир конных егерей, в котором его образ жестоко врезался в память мира), выполнен из темного «порфирового» мрамора. Он покоится на постаменте из зеленого финляндского гранита, подаренного, кстати, российским императором Николаем I. Саркофаг окружает балюстрада, вдоль которой расположены 12 статуй работы Жана Жака Прадье, символизирующих 12 военных кампаний Наполеона. На мраморном полу выполнена мозаика, изображающая лавровый венок, в который вписаны названия величайших побед наполеоновской армии. Среди прочих славных имен там значится и Москва: так во французской военно-исторической традиции принято именовать Бородинское сражение, в котором Великая армия и российские войска увязли в крови и яростном упорстве друг друга.
В Соборе Инвалидов нашли последнее успокоение также маршалы Наполеона Удино, Груши, Журдан, Бессьер, а также военачальники его племянника, высоко взлетевшего и низко павшего баловня удачи и второго императора Франции Наполеона Третьего, маршалы Канробер и Мак-Магон и другие. Скорбной скульптурной группой французских воинов Первой мировой войны в длиннополых шинелях и в знаменитых «адриановских» стальных шлемах, несущих на плечах гроб своего командира, выделяется надгробие главнокомандующего войсками антигерманской коалиции в 1918-м маршала Франции Фердинанда Фоша (работа польского скульптора Павла Ландовского). В 1940 г. в Собор Инвалидов был перенесен из Вены прах сына Наполеона - злосчастного Орленка, герцога Рейхштадского, грезившего о воинских подвигах отца и умершего в юном возрасте. Малоизвестная история, о которой многие экскурсоводы предпочитают не вспоминать, гласит, что отец с сыном воссоединились через 100 лет после смерти последнего по приказу тогдашнего поработителя Европы Адольфа Гитлера, которому не терпелось оставить в этом славнейшем военном пантеоне и свой след.
Своего рода коллективным военным пантеоном является и аркада Почетного двора Дворца инвалидов, стены которой покрыты мемориальными досками в память о солдатах различных частей и родов оружия Франции, ее колоний и ее союзников, отдавших свои жизни в войнах XIX – XX вв. Среди прочих можно найти и скромный мемориал солдатам и офицерам Экспедиционного корпуса Российской императорской армии, сражавшимся и погибшим на французской земле в 1916-18 гг.
После трагического поражения Франции во Франко-прусской войне 1870-71 гг. в истории Дома инвалидов наступил период временного заката. Престиж военных и армии вообще, опозоренных рядом катастрофических поражений, подобных которым французское оружие не знало со времен Березины и Ватерлоо, рухнул в стране, как бы выразились сегодня, «до уровня плинтуса». В рамках кампании по ограничению затрат на военное министерство, проведенной в Национальном собрании сторонниками «пацифистского» лагеря в конце XIX – начале ХХ в., сильно пострадали и инвалиды. В 1903 г. постояльцы Дома инвалидов получили «гражданский» статус, что означало прекращение их участия в смотрах и парадах, отмену повседневного ношения формы, военизированной организации и права на ношение оружия, а также упразднение салютной батареи. Вскоре после этого была отменена отправка полковых оркестров и представителей командования на воскресные богослужения в Доме инвалидов (впрочем, многие действующие офицеры продолжали посещать их в частном порядке в знак несогласия с этим решением), а с 1904 г. приостановлен прием в Дом инвалидов новых постояльцев. В результате контингент инвалидов сократился с 685 человек в 1872 г. до нескольких десятков престарелых ветеранов в 1911 г.
Однако этот период ознаменовался для Дворца инвалидов его новым применением, с которым по сей день связан статус этого здания. Освободившиеся по мере сокращения «контингента» помещения французские военные стали широко использовать в музейных целях. В 1871 г. там был основан Музей артиллерии (Le musée d'Artillerie), а в 1896 г. стараниями знаменитого французского художника-баталиста и общественного деятеля Эдуарда Детайля (Jean Baptiste Édouard Detaille) появился Исторический музей армии (Le musée historique de l'Armée). В 1905 г. они были слиты в единый Музей армии (Musée de l'Armée), существующий по настоящее время и считающийся одним из лучших военных музеев мира. Его богатейшая коллекция заслуживает отдельного подробного рассказа. Кроме того, музей активно занимается научно-исследовательской и издательской деятельностью. Директор музея традиционно назначается военным министерством Франции из офицеров в чине не ниже бригадного генерала.
После Первой мировой войны, миллионное жертвоприношение Французской армии на фронтах которой вновь вернуло военным уважение общества, прием искалеченных на Марне и под Верденом воинов в Дом инвалидов был возобновлен. Однако развернутая по всей стране система военных госпиталей позволила оставить эти функции в основном символическими. Постояльцы Дома инвалидов проживали теперь под наблюдением квалифицированного медперсонала в благоустроенных зданиях пансионного типа, окруженных уютными садиками и расположенных за стенами исторической постройки. В наши дни там проживают менее ста ветеранов и инвалидов Французской армии и движения Сопротивления, обслуживанием которых ведает Национальный институт инвалидов Франции (l’Institut national des invalides). Губернатором дворца инвалидов в настоящее время является генерал армии Бруно Кюш (général d'armée Bruno Cuche), а должность директора Музея армии занимает генерал армии Кристиан Батист (général de division Christian Baptiste). Дворец инвалидов и Музей армии стали сегодня общим понятием, символизирующим воинскую славу и военные традиции Франции - как для французов, так и для любителей военной истории со всего мира.
_____________________________________________________________________Михаил Кожемякин


Л И Т Е Р А Т У Р А:

1. The Hotel des Invalides. Tome 1: D. Simon. The History of the Hotel des Invalides. Paris, 1986.
2. The Hotel des Invalides. Tome 2: J.-M. Humbert. The Army Museum. 1986. Paris, 1986.
3. Военная энциклопедия. Т. IX. М., 1912. Переиздано: М., 2007.
4. M. D. Mac Carthy. Soldats du Roi: les armées de l'ancien régime XVIIe et XVIIIe siècles: 1610-1789. Les Collections Historiques du Musée de l'Armée. Tome 4, 1984.
5. Сартан М. Дом Инвалидов. «Искусство» № 19/2009.
6. Комбо И. История Парижа. М., 2002.

И Н Т Е Р Н Е Т – Р Е С У Р С Ы:

http://www.invalides.org/
http://www.hoteldesinvalides.org/ 

Советско-польская война 1919-21 гг. известна отечественным любителям военной истории в первую очередь упорной борьбой на Украине в 1920 г., трагической «Бредовской эпопеей» белогвардейских частей, мощными прорывами польского фронта Первой Конной армией С.М.Буденного, ответным «чудом на Висле» - тяжелым поражением будущего «красного маршала» М.Н.Тухачевского и, наконец, гибелью десятков тысяч красноармейцев от болезней и истощения в «гнилых» польских лагерях военнопленных (Тухоле, Стшалкове и др.). Гораздо менее известным является факт, что после разоружения и интернирования польским военно-политическим руководством в феврале-марте 1920 г. группировки ВСЮР (Вооруженных сил Юга России) генерала Н.Э.Бредова, отступившей на соединение с Войском Польским с правобережной Украины, на польской стороне продолжал сражаться ряд белогвардейских добровольческих частей. Одни из них действовали в составе польских войсковых соединений, другие были переподчинены армии Украинской Народной республики, с 25 апреля 1920 г. связанной с Польшей военным союзом (и по мере наступления «красных» оказавшейся, по меткой характеристике современников, «директорией без территории»).
Казачество, сказавшее свое веское слово практически на всех театрах боевых действий Гражданской войны в России, также было представлено на фронте советско-польского противостояния (польские историки предпочитают употреблять термин «польско-большевицкое») несколькими довольно многочисленными формированиями. К сожалению, их история до сих пор остается крайне мало изученной. Некоторые данные по этой теме можно найти в трудах польских военных историков и мемуаристов. Как правило, они крайне отрывочны, что легко объяснимо: предметом их интереса является, в первую очередь, собственная армия. Исключение составляет интересный и содержательный очерк Ярослава Гданьского «Казаки, россияне и украинцы на польской стороне в войне 1920 г.» (Jarosaw Gdaski. Kozacy, Rosjanie i Ukraicy po stronie polskiej w wojnie 1920 r.), где казакам отведено достойное место. Что же касается русскоязычной литературы, то на удивление большое внимание уделили «белоказакам в польской войне» советские авторы. Достаточно подробные отрывки своих воспоминаний посвятил им командующий Первой Конной армией Семен Буденный. Однако, принимая во внимание общие тенденции советской мемуаристки, нельзя охарактеризовать их как стопроцентно достоверный источник. То же самое относится и к знаменитому биографическому сборнику «Конармия» Исака Бабеля, который, при всех своих выдающихся достоинствах, остается художественным произведением. Белогвардейские авторы, к сожалению, обошли эту тему молчанием. Некоторые косвенные сведения можно найти только в «Бредовском походе» Б.А.Штейфона, но, благодаря широкому цитированию документов и подробному изложению хода событий, они очень ценны для восстановления обстановки, в которой создавались в Польше в 1920 г. казачьи части. Наконец, несколько строк посвятил последнему этапу их существованию последний командующий ВСЮР П.Н.Врангель в своих «Записках». Из современных исследователей к истории казачьих формирований в Польше обращался А.Кудрявцев в статье «3-я Русская армия», Е.Хворых в работе «Организация и боевые действия Русской народной добровольческой армии» и некоторые другие. Однако тема их исследований значительно шире, и казаки рассмотрены в этом контексте логически: конспективно. Словом, означенная проблема еще ждет тематического академического изучения, на которое данный очерк не претендует. Тем более, что ценным материалом передававшихся из поколения в поколение воспоминаний могут обладать потомки осевших в Польше после интернирования казаков, которые объединены в общественную организацию Союз казаков в Польше и бережно поддерживают казачьи традиции. (http://www.kazaczestwo.npx.pl/photogallery.php?photo_id=11).
Надо сказать, что представители казачества участвовали в боях и походах Советско-польской войны не только на стороне поляков, украинцев или «белых». В 1920 гг., после захвата «красными» казачьих областей Дона и Кубани, и, особенно, в связи с фактическим разложением Кубанской армии ВСЮР, значительное число казаков оказались в рядах Красной армии. Некоторые сами переходили на сторону бывшего врага, в надежде спасти тем самым от большевицких репрессий свои семьи (вспомним хотя бы шолоховского Григория Мелехова), другие были мобилизованы принудительно, зачастую под угрозой расправы. Кавалерийские части Красной армии, в первую очередь – элитная Первая Конная армия, в апреле-мае переброшенная на Польский фронт (в Украину), оказались насыщены казаками довольно густо. Уровень боеспособности этого контингента на стороне большевиков был неоднозначным. Очевидно, казаки, прирожденные потомственные конные воины, неплохо дрались и в конармейских эскадронах Буденного; тем более что противником теперь были в основном «иностранные» войска – поляки, украинцы, белорусы. Однако идеология Советской власти оставалась для подавляющего большинства из них глубоко чуждой. Случаи дезертирства или даже массового перехода на сторону врага были не редкостью. Борис Штейфон вспоминает о сдаче полякам, вероятно, в июле или в начале августа 1920 г., главных сил одного из «красных» полков, состоявших из мобилизованных кубанцев. Встречаются указания на аналогичные инциденты даже у советских авторов. Польские источники свидетельствуют, что число «передавшихся» казаков достигало 6 тыс. Такие перебежчики представляли собой почти готовый материал для пополнения казачьих частей на польской стороне, т.к. назад к «красным» им дороги уже не было, а «белым» они представлялись ненадежными после службы врагу. Для Советов же казаки всегда представлялись «враждебным сословием», которые подлежали если не полному уничтожению (смотри мрачную директиву Якова Свердлова от 24 января 1919 г.), то «расказачиванию». Следовательно, используя казаков, как расходный материал для пополнения поредевших в боях с «белыми» дивизий и полков Конармии, «красное» командование принципиально избегало официально употреблять сами термины: «казаки», «казачья часть». Все казаки, дравшиеся под красными знаменами в Украине и в Польше у Буденного и Тухачевского в 1920 г., именовались просто «красноармейцами», в лучшем случае – «конармейцами». Частей, имевших статус «казачьих», в доступных боевых расписаниях Западного фронта «красных» не значится (при этом наименования «Донской», «Кубанский» и т.п. – не редкость). Польский историк Ярослав Гданьский, приводящий хронологию перехода казаков-красноармейцев на польскую сторону с 31 мая по 9 сентября 1920 г. (пять крупных случаев), вероятно, называет перебежавшие части «казачьими» просто в силу преобладания в них казаков. Сложно не согласиться, что «казачий полк имени товарища Троцкого» звучит абсурдно. Таким образом, все казачьи формирования находились на противоположной стороне фронта, где, наоборот, их славное многовековое самоназвание активно эксплуатировалось в пропагандистских целях.
Итак, одним из важнейших источников комплектования «польских» казачьих бригад и полков стали красноармейцы-перебежчики казачьего происхождения. Писатель Исаак Бабель в своем рассказе «После боя» утверждает, что вся «бригада есаула Яковлева» (подробнее о ней будет рассказано ниже), состояла из «казаков, изменивших нам в начале польских боев». Вероятно, это своего рода литературное преувеличение, т.к. даже Семен Буденный в своих мемуарах «Пройденный путь» указывает на иной источник комплектования данной бригады – «из бывших солдат корпуса русского генерала Бредова», т.е. белогвардейских «бредовских походников». Но Буденный, как командир соединения, стыдился признать, что его бойцы массово бежали к противнику, а реально имели место все же оба источника казачьих добровольцев.
Какие же казачьи части из группировки генерала Бредова находились в Польше весной-летом 1920 г., когда проходило формирование «польских» казачьих частей? Согласно боевому расписанию «бредовских» частей, достигших 12 февраля 1920 г. расположения Войска Польского после своего отчаянного анабазиса из района Одессы через Румынию, в них числились следующие казачьи соединения: Отдельная казачья бригада 3-го армейского корпуса Новороссийской войсковой области ВСЮР под командой генерал-майора Склярова (42-й Донской, 2-й Таманский и 2-й Лабинский казачьи кавполки), а также 2-я Терская пластунская отдельная бригада (из состава войск Киевской области ВСЮР). Вполне очевидно, что некоторое количество казаков служило и в других частях. В большинстве своем это были опытные, испытанные бойцы: даже молодежь успела вдоволь навоеваться с «красными», а более старшие возраста прошли и через фронты Первой мировой.
По условиям договора, заключенного 17 февраля 1920 г. между генералом Николаем Бредовым и делегатами польского Главного командования, казаки, как и другие части, входящие в состав армии, подвергались интернированию (до последующей переправки на подконтрольную ВСЮР территорию), однако на несколько особых условиях: «…Пункт 9. Холодное оружие, составляющее частную собственность казаков, входящих в состав армии генерала Бредова, должно также отдельно храниться в цейхгаузах при данной части и перевозиться одновременно с эшелонами. Пункт 10. Главное Командование Войска Польского покупает всех лошадей, составляющих частную собственность офицеров и казаков по ремонтной цене 3000 (три тысячи) марок за лошадь… Владелец лошади представляет об этом удостоверение командира полка или части…». Летописцами «бредовского похода» немало написано о крайне скверных условиях, в которых содержались в Польше интернированные белогвардейцы, и в основном все это соответствует действительности. Но казаки изначально представляли для польского руководства как бы «привилегированную категорию», в некоторых правах уравненную с офицерами. К тому же, несмотря на систематические злоупотребления, после продажи частных лошадей у станичников завелись умеренные суммы наличных денег. В ход пошла и традиционная для казачества самоорганизация. Все это позволило немного улучшить условия содержания казаков в лагерях, покупая у предприимчивых польских «жолнежей» из охраны и местных жителей предметы первой необходимости, провизию и, по возможности, такие дорогие солдатскому сердцу развлечения, как табак и алкоголь. Все отрицательные моменты «лагерного сидения» также отразились на «бредовских» казаках. Негативно, если не враждебно настроенные к российским войскам и излишне подозрительные, польские офицеры позаботились об их разобщении, разбросав по трем основным лагерям: Пикулица, Дембия и Щалкув. Офицеры оказались фактически изолированы от нижних чинов, в результате чего командное управление частями и подразделениями было потеряно, а люди утратили привычку к дисциплине. Лишения и инфекционные болезни (в первую очередь, жестокая эпидемия тифа) собрали среди интернированных страшный урожай смертей и надолго задержали еще больше людей в плохо оборудованных госпиталях. Именно в этот период, не представляя, сколько реально может продлиться интернирование, деятельная и авантюрная натура многих казаков стала искать выхода из затхлой и смертоносной (в прямом смысле) атмосферы лагерей. У нижних чинов это выразилось в готовности завербоваться в своего рода «казачьи иностранные легионы» на польской службе. А у некоторых инициативных и независимых по натуре офицеров среднего звена – в проектах по созданию таковых формирований, разумеется, с наиболее выгодным для казаков статусом. Одним из первых инициаторов создания казачьих частей в Польше выступил кубанский есаул В.С.Яковлев, по словам Я.Гданьского, прибывший в Варшаву с Кавказа. К сожалению, о личности этого офицера известно крайне немного, если не считать красочно-зловещего описания у Исаака Бабеля: «Во рту его блестел золотой зуб, черная борода лежала на груди, как икона на мертвеце». Учитывая, что в начале мая 1920 г. в меньшевицкую Грузию (Грузинская Демократическая республика) бежало руководство кубанских «самостийников», т.е. партии, выступавшей за независимость этого казачьего региона, можно предположить, что есаул Яковлев имел от него полномочия. Версию о «самостийности» Яковлева косвенным образом подтверждает знаменитый революционер и литератор Б.В.Савинков, хотя его воспоминания о боевых действиях против большевиков в частях печально известного своими зверствами генерала С.Н.Булак-Балаховича («Русской народной добровольческой армии») относятся к более позднему времени. По его словам, есаул Яковлев «ни хотел никому подчиняться» и всячески отстаивал самостоятельность своей бригады.
Вадим Яковлев предложил следующие обоснования формирования самостоятельных казачьих формирований, подчиняющихся польскому командованию: повышение боевой мощи Войска Польского за счет привлечения опытных и испытанных в борьбе с большевиками бойцов; пропагандистский эффект появления казаков на польской стороне для усиления процесса дезертирства их соплеменников из Красной армии; усиление сильно потрепанной в ходе войны кавалерии Войска Польского свежими соединениями.
Проект, рассматривавшийся польскими властями в конце июня 1920 г., предусматривал создание трех казачьих полков – Донского, Кубанского и Терского. Позднее он был расширен до двух казачьих бригад (получивших проектные названия Донской и Кубанской), каждая в составе двух кавполков и артдивизиона. Заранее отметим, что эти бригады были созданы, однако в менее полном составе. 15 июля глава польского государства и главнокомандующий Юзеф Пилсудский официально «дал добро» на формирование казачьих частей для совместных действий с Войском Польским и армией УНР. Помимо «бредовских» казаков и перебежчиков из Красной армии, для их комплектования применялись интернированные в Польше еще со времени провозглашения независимости бывшие воины Российской императорской армии, ранее находившиеся в австрийском и германском плену. Привлекались также военнослужащие армии УНР, в годы Первой мировой служившие в казачьих частях.
Есаул Вадим Яковлев, которому принадлежал «приоритет проекта», спешил первой вывести на фронт свою бригаду, сформированную близ польского города Калиш. Она вступила в бой в середине августе 1920 г. в составе 6-й польской армии на южном участке фронта, действуя против Первой Конной Семена Буденного. Советские оперативные источники оценивали численность бригады примерно в 750 сабель (обычная численность для Гражданской войны), а состав – в два кавполка: 1-й Терский и 2-й Сводный Донской. По всей очевидности, в жертву быстроте при ее создании были принесены многие важные организационные моменты. Командующий 6-й армией польский генерал Владислав Енджеевский первоначально вообще выразил сомнение в боеспособности бригады. «Бригада не подходит для действий на фронте, - докладывал он. – Нуждается в отправке в тыл для восстановления боевого значения и устранения недостатков». Казаки бригады, недавно вышедшие из лагерей для интернированных или военнопленных, были явно не в лучшей физической форме. Конский состав, укомплектованный за счет выбракованных польской кавалерией «разбитых» лошадей, еще не восстановивших силы, также оставлял желать лучшего. Снаряжение и обмундирование было старым, обоз отсутствовал вовсе. Впрочем, стрелково-пулеметное вооружение бригады оказалось вполне адекватным: Исаак Бабель вспоминает об опустошительном эффекте, произведенном яковлевскими пулеметчиками в конармейских рядах. На высоте был и боевой дух: станичники рвались в бой с большевиками. Признаком их мрачной решимости драться до конца был черный цвет униформы бригады Яковлева, о котором упоминают советские и польские авторы. Впрочем, возможно речь идет просто о форменных черкесках терских казаков, сохранившихся еще с имперских времен.
Несмотря на неоднозначный боевой потенциал бригады, новый командующий 6-й польской армией генерал Роберт Ламезан-Салинс (французский «военспец», прикомандированный в молодое Войско Польское) все же бросил ее в бой в связи с резким ухудшением ситуации на фронте. Казаки действовали совместно с оперативной группировкой генерала Станислава Халлера, созданной для ликвидации прорыва Конармии Буденного в район Замостья (польское прочтение: Замосць, Люблинское направление). Боевое крещение бригады Яковлева состоялось 27 августа 1920 г. в сражении, именующемся в польской военно-исторической традиции «битвой под Комаровом» (Bitwa pod Komarowem), а в советской – рейдом Первой Конной армии на Замостье. Двигаясь в авангарде группы генерала Халлера, казаки Яковлева в районе местечка Тышовице (к югу от Замостья) вступили в соприкосновение с главными силами 4-й кавдивизии «красных» (начдив – С.К.Тимошенко, еще один будущий «красный маршал»). Вот как описывает завязавшийся бой С.М.Буденный: «…при подходе к Тышевцам разъезды 4-й дивизии завязали перестрелку с разъездами белогвардейской казачьей бригады есаула Яковлева. Казаки стали разбрасывать листовки, в которых содержался призыв к конармейцам переходить на сторону белых и бороться против большевиков «за самостийность» Дона и Кубани. В момент, когда, преследуя этих агитаторов, разъезды дивизии столкнулись в Тышевцах с бригадой Яковлева, около батальона польской пехоты перешло в наступление из Лащува. Хорошо, что подошли главные силы 4-й дивизии. 2-я бригада с ходу развернулась против пехоты, а белоказаков атаковала 1-я бригада». Далее следуют типичные для советской мемуаристки победные реляции о разгроме и бегстве врага, богатых трофеях (3 орудия, пулеметы, 200 лошадей) и даже о том, что есаул Яковлев якобы «застрелился» (!!!). Что касается последнего, то это либо фантазия, либо пущенная пленными казаками дезинформация с целью «прикрыть» командира. Вадим Яковлев продолжал командовать своей бригадой на протяжении всего ее существования; даже Исаак Бабель «оживил» его в бою 31 августа. Орудий в казачьей бригаде на тот момент, насколько известно, не было, а авангард 13-й польской пехотной дивизии (13. Dywizjа Piechoty) не успел подтянуть артиллерию, потому и не устоял против «красной» конницы. В остальном, победа «красных» не вызывает сомнения. Уступив в жарком сабельном бою численно превосходящему противнику, казаки из бригады Яковлева под огнем пулеметных тачанок противника откатились за реку Хучва (приток Зап. Буга). Их потери были очень велики – по данным Буденного, до 300 чел. Не возымела желаемого успеха и пропагандистская акция есаула Яковлева: конармейцы не стали сдаваться, а вот изрядное число казаков действительно оказалось в большевицком плену.
Потеряв связь с опергруппой Халлера, поредевшая казачья бригада начала отступление на Замостье. С этим маршем озлобленных поражением людей связана одна из наименее приглядных страниц в истории бригады. Советские источники утверждают, что казаки Яковлева «выместили злобу за поражение» на жителях городка Комаров, где проживало много евреев. «Окружившие нас жители наперебой рассказывали о страшных злодеяниях, чинимых белогвардейцами из бригады есаула Яковлева, - пишет С.М.Буденный. - Казаки устроили в Комарове жестокий погром. Они изнасиловали большинство женщин и девушек, вырезали 30 еврейских семей». Историография польской еврейской диаспоры признает, что в Комарове казаки «допустили произвол» в отношении евреев. Разгорелась стычка с местной еврейской молодежью, среди которой были военнослужащие Войска Польского; с обеих сторон появились погибшие. Казачьи и польские офицеры быстро взяли ситуацию под контроль и обещали сурово наказать виновных (когда каждый боец был на счету, в исполнение этого обещания верится с трудом). К сожалению, воинствующий антисемитизм был присущ многим казакам в начале ХХ в. Гражданская война в России знает немало примеров их участия в еврейских погромах. Можно предположить, что бойцы Яковлева не являлись исключением, да еще находились под психологическим влиянием неудачного боя. Но было бы ошибочным судить о масштабах происшедшего в Комарове по рассказу Буденного. Красный командарм, кстати, сам оговаривается, что не видел следов погрома, а узнал о нем со слов жителей деревни, в которой стоял его штаб.
Выдержав у местечка Шевня еще один бой с преследовавшими их частями 11-й кавдивизии (начдив Ф.М.Морозов), казаки есаула Яковлева 29 августа отступили в Замостье. Этот небольшой город стал в последних числах августа основным объектом наступления Первой Конной. Бригада быстро привела в порядок свои растрепанные сотни и в пешем порядке заняла оборону на восточных окраинах города. Учитывая, что силы защитников Замостья ограничивались 31-м пехотным полком (31 Puk Piechoty) и другими разрозненными подразделениями 10-й пехотной дивизии Войска Польского, прибытие казаков оказалось очень кстати. До вечера 31 августа они принимали активное участие в обороне города, отражая отчаянные атаки «красных». Когда положение защитников окруженного с трех сторон города стало критическим, на подступах к нему стали концентрироваться для решающей атаки большие массы конницы одной из сильнейших в Конармии 6-й кавдивизии (начдив И.Р.Апанасенко). Есаул Яковлев решился пойти на рискованный маневр, в излюбленном казачьем боевом стиле встретив атаку противника военной хитростью («вентерь»). Несколько сотен уцелевших казаков в конном строю двинулись навстречу противнику, насчитывавшему не менее пяти тысяч сабель (штатная численность кавдивизии РККА на 1920 г. определялась примерно в 9,5 тыс. чел., однако реальные части, по воспоминаниям современников, редко дотягивали до нее). Официальная историография 31-го пехотного полка Войска Польского (Feliks Libert. Zarys historii wojennej 31-go Puku Strzelcуw Kaniowskich) повествует о том, как его командир капитан Миколай Болтуц заметил Яковлеву, что приказа на контратаку из штаба 10-й дивизии не поступало. Казачий офицер ответил: «Мне приказ - только Бог, а моим казакам - только я!». Лучшей характеристики этому человеку, наверное, не нужно. Польские «жолнежи» проводили «братьев-казаков» восторженными криками и «поклялись, что в свой час сумеют умереть не хуже». Но казаков ждала не геройская смерть, на которую они пошли с мрачной решимостью, а неожиданный успех.
Подробности блестящей победы бригады Яковлева 31 августа при Чесниках близ Замостья подробно описаны и польскими историками, и Исааком Бабелем в его «Конармии». Выстроив своих малочисленных казаков практически в парадном строю на возвышенности, Вадим Яковлев заманил конармейцев под огонь своих пулеметов. Свинцовый град, обрушившийся на передовые эскадроны 6-й кавдивизии с близкого расстояния, нанес им большие потери в людском и конском составе и привел в полное расстройство. Исаак Бабель особо упоминает, что мобилизованные казаки, составлявшие значительную часть дивизии, после этого повернули коней и бежали с поля боя. Храбрецы из числа «старых конармейцев», прорвавшиеся сквозь огонь пулеметов, были встречены казаками в шашки и также отброшены. Беспорядочное отступление 6-й кавдивизии продолжалось несколько километров, хотя казаки есаула Яковлева благоразумно удержались от преследования. Замостье выстояло еще один день.
Тем временем, крупные польские и украинские силы, действовавшие во фланги Первой Конной, поставили ее под угрозу окружения. Пришедшее известие о тяжелом поражении главных сил «красного» Западного фронта под Варшавой заставило Буденного отдать приказ об отступлении. Первая Конная сняла осаду Замостья и с тяжелыми боями пробилась обратно за Буг. В ликвидации поляками и их союзниками прорыва самого боеспособного и славного соединения Красной армии небольшую, но яркую роль сыграли терские и донские казаки есаула Яковлева. Жители Замостья (в т.ч. еврейская община города, с которой у казаков на сей раз сложились вполне дружественные отношения) встречали их как героев. После этого бригада, понесшая большие потери в людском (около половины личного состава) и конском составе, была отведена с фронта в район Люблина для пополнения и переформирования.
Громкая боевая репутация бригады Яковлева привлекла в нее поток новых казаков-добровольцев, позволивший к осени не только покрыть убыль в личном составе, но и развернуть ее численность до полутора тысяч бойцов. Польское командование, традиционно уважало доблесть, особенно столь живописную. Оно начало в некоторой степени покровительствовать Вадиму Яковлеву, более щедро выделяя ему необходимые вооружение, коней, снаряжение и прочие боевые материалы. При прежней структуре в бригаде была сформирована артиллерийская батарея. Одновременно с укреплением своих полков, есаул был вынужден отчаянно маневрировать на политическом фронте, стараясь сохранить приверженность своей бригады идеям казачьей «самостийности». Для этого ему пришлось «отбрить» Бориса Савинкова, возглавлявшего эмигрантский «Русский политический комитет» и смыкавшегося с ним генерала Булак-Балаховича. Исаак Бабель, назвавший яковлевских казаков «савинковцами», ошибался: отношения между есаулом и Савинковым были крайне напряженными, о чем последний и написал в своих воспоминаниях (Савинков Б.В. «Русская Народная Добровольческая армия в походе»). Осенью 1920 г. бригада Яковлева присоединилась к вооруженным силам УНР: сторонники С.М.Петлюры, боровшиеся за независимость Украины, относились к казакам-сепаратистам более толерантно, чем «великороссы» из руководства «белых». На украинской службе яковлевцы были объединены в Сводную казачью дивизию с еще одной казачьей бригадой, перешедшей к петлюровцам из Войска Польского – Донской бригадой есаула Александра Сальникова.
Биография этого офицера также ясна не до конца. Польский историк Я.Гданьский приводит косвенные свидетельства, что Сальников мог являться бывшим командиром Красной армии, перешедшим на польскую сторону 31 мая 1920 г. вместе с бойцами 3-й Донской бригады 14-й кавдивизии из Конармии Буденного. Адъютант же генерала Бредова Циммерман упоминает о неком есауле Сальникове из штаба генерал-майора Склярова; возможно, это и есть будущий комбриг на польской службе.
Бригада Александра Сальникова формировалась в городе Хрубешув (Грубешов) близ Люблина и состояла из Донского полка войскового старшины Д.А.Попова (несмотря на очевидное старшинство в чине, он подчинялся есаулу) и конной батареи есаула И.И.Говорухина. Это соединение отличала превосходная экипировка: есаул Сальников умел убедить интендантов Войска Польского раскошелиться. В отличие от яковлевских казаков, гордо носивших свою прежнюю поношенную форму, сальниковские бойцы получили новое казачье обмундирование с оказавшихся в распоряжении Войска Польского складов бывшей Российской императорской армии. В выполнявших правительственные заказы по изготовлению польских знаков различия мастерских были произведены и таковые для бригады Сальникова; автором проекта был подъесаул Петриков. По сведениям польского историка Я.Гданьского, униформа казаков бригады была следующей: гимнастерка и шинель российского образца (у офицеров – «френч» с четырьмя карманами), кавалерийские сапоги со шпорами (польские интенданты не знали, что казаки традиционно не пользуются шкорами) или ботинки с обмотками, казачьи шаровары с красными лампасами, папаха с синим (голубым) матерчатым верхом (перекрещен красным сутажом), синие погоны с красным кантом для нижних чинов (лычки урядников – белые), золотые – для офицеров. Кокарда бригады представляла собой дореволюционный образец, поверх которого было наложено изображение двуглавого орла – в духе революционных лет уже без короны. На левом рукаве бойцы бригады носили нашивку в форме щитка, напоминавшую принятую в «цветных» частях Добровольческой армии, с изображением различных символов казачьей геральдики: оленя, пронзенного стрелой, бунчука и булавы. Нашивка была синей, с узорчатой красной каймой и надписью славянской вязью: «Донцы». Снаряжение, в т.ч. конская сбруя, также были «первого срока». Интересной деталью являлись полученные бригадой американские седла «типа 350», первоначально изготовленные в США для Мексики, но отправленные в Польшу в качестве военной помощи. Вооружение бойцов Донской бригады есаула Сальникова состояло из кавалерийских карабинов, пистолетов или револьверов для офицеров и вспомогательного персонала, российских шашек образца 1881 г. (те из казаков, кто имел собственные шашки, могли носить их) и пик без флюгеров. Конский состав был выделен из реквизированных у группы генерала Бредова лошадей и оценивался как «неплохой». К моменту отправки на фронт в конце августа 1920 г. бригада насчитывала 30 офицеров и юнкеров, а также 424 нижних чина (вскоре пополнена еще соответственно 36-ю и 239-ю). Она располагала семью пулеметами и четырьмя орудиями. По сравнению с испытывавшей недостаток практически во всем бригадой Яковлева, бригада Сальникова представляла собой просто образцово-показательное соединение.
В последних числах августа бригада была направлена на фронт – в распоряжение 3-й польской армией, в командование которой примерно в эти же дни вступил генерал Владислав Сикорский (впоследствии глава польского правительства в эмиграции во Второй мировой войне). До подписания перемирия (12 октября 1920) «сальниковцы» успели принять участие в боевых действиях, сначала – против «красных» на Брест-Литовском направлении, а на завершающем этапе войны – против литовских войск. Однако большую часть времени генерал Сикорский продержал казаков в оперативном резерве. Возможно, он действительно желал располагать мобильной и боеспособной конницей на случай чрезвычайных ситуаций на фронте; но, быть может, просто решил поберечь иностранцев на польской службе в чисто политических целях. Вообще, польское фронтовое командование, что бы о нем не писали впоследствии, всегда относилось к казачьим частям вполне корректно.
По окончании активной фазы боевых действий бригада есаула Сальникова также перешла в вооруженные силы УНР. В составе украинских частей во время Советско-Польской войны находилась и «собственная» казачья часть. Это был Донской полк с «включенной» артбатареей, который создал есаул 42-го Донского казачьего полка «бредовской» группировки М.Ф.Фролов из военнослужащих своего бывшего дивизиона, не пожелавших интернироваться. Из бригад Яковлева и Сальникова, а также этого полка в октябре 1920 г. была сформирована Сводная казачья дивизия. Ее состав был таков: три казачьих полка (два донских и один кубанский) и артиллерийский дивизион, общей численностью до 3 тыс. чел. Я.Гданьский сообщает, что командиром дивизии, как наиболее опытный командир, был назначен Вадим Яковлев. Вероятно, он был произведен в чин полковника. Это утверждает Эдуард Шульгин в статье «Конь вороной под польским седлом». Сводная казачья дивизия была пополнена украинскими кадровыми военнослужащими, в т.ч. на должность командира 2-го казачьего полка прибыл полковник Саулевич.
В Войске Польском за время войны была сформирована еще одна часть, которую можно отнести к казачьим – «Волчий» добровольческий полк, укомплектованный казаками – бывшими военнопленными Первой мировой, оказавшимися на польской территории к моменту провозглашения независимости, а также русскими колонистами. Позднее полк, понесший большие потери в ходе решающей для хода войны битвы за Варшаву, был расформирован. Его кадры были направлены в другие казачьи или российские части.
В конце сентября, то есть до окончания боевых действий, на польской территории было начато формирование российских, в т.ч. казачьих частей, подчинявшихся непосредственно главнокомандующему ВСЮР генералу Врангелю. Договоренность об этом была достигнута между польским правительством и Врангелем и оформлена 20 сентября 1920 г. приказом №3667 о создании «3-й Русской армии» (1-я и 2-я действовали в Северной Таврии). Кадрами для нее должны были послужить военнослужащие «бредовской» группировки, которые оставались в Польше после ее эвакуации в Крым (эвакуироваться смогли всего 7 тыс. чел. с частью вооружения и воинского имущества), вывезенные на польскую территорию из Прибалтики остатки Северо-Западной армии «белых») и военнопленные красноармейцы. «Всем русским офицерам, солдатам и казакам, как бывшим на территории Польши раньше, так и перешедшим в последнее время к полякам из Красной армии – вступить в ряды 3-й Русской армии и честно, бок о бок с польскими и украинскими войсками, бороться против общего нашего врага, идя на соединение с войсками Крыма», - гласил приказ. Командующим армией был назначен генерал Б.С.Пермикин, которого Савинков вполне верно характеризовал как слишком молодого и честолюбивого офицера, не имевшего опыта командования таким крупным соединением. К тому же времени на развертывание частей 3-й армии явно не хватило. До завершения советско-польских боевых действий они так и не успели выступить на фронт. К моменту подписания перемирия в составе 3-й армии была сформирована Сводная казачья дивизия (не путать с одноименной на службе УНР) генерала В.А.Трусова. В ее состав входили Донской атамана Краснова казачий полк (ком-р полковник Л.Я.Духопельников), Оренбургский и Уральский казачьи полки, Кубанский дивизион и Донская артбатарея. Все части и подразделения дивизии, по воспоминаниям современников, испытывали острую нехватку личного и конского состава, имели старое изношенное обмундирование, а боевой дух после всех поражений «белых» и перенесенных невзгод был явно не на высоте. Согласно польским данным, за период формирования более 350 казаков перебежали в казачью дивизию УНР, а именно в Донскую бригаду Сальникова, известную своим отличным снаряжением и неплохим обеспечением.
Обзавелся казачьими подразделениями для своей «Русской народной добровольческой армии» и Булак-Балахович, в отрядах которого по состоянию на октябрь 1920 г. насчитывалось 428 оренбургских казаков.
Казачьи части УНР, 3-й Русской армии и «балаховцев» приняли участие в октябрьском боевом походе этих формирований на советскую территорию. Он имел место уже после официального окончания боевых действий Советско-Польской войны, однако «единство места и времени» позволяет тесно увязать эти два события. Согласно условиям прелиминарного советско-польского мирного соглашения российские и украинские соединения подлежали, разоружению, интернированию и последующей демобилизации как «иностранные войска». Они не имели иного шанса продолжить борьбу против большевиков, как начать собственное отчаянное наступление по трем направлениям - на Черкассы, Житомир и Гомель-Речица-Мозырь. В идеале, это наступление должно было привести к возрождению УНР, созданию Белорусского государства и «Российской демократической республики». Однако октябрьский поход завершился полным провалом. Роковую роль сыграло отсутствие единства между участниками похода (доходило до отрытых стычек между «пермикинцами» и «балаховцами», Б.Савинков стремился к политическому лидерству, что не нравилось «белым» и т.п.). К тому же антисоветские настроения местного населения были явно переоценены, а быстрая мобилизация крупных сил Красной армии (переброска войск из Крыма) позволила большевикам вскоре достичь решающего численного превосходства. После первых незначительных успехов, 3-я Русская армия и войска УНР потерпели ряд серьезных поражений и были вынуждены с боями отступить обратно в Польшу. Казачьи части сражались в ходе этой скоротечной кампании традиционно храбро, но в целом неудачно и со значительными потерями. Особенно чувствительной была убыль в офицерском составе. В частности, 15 октября погиб командир 2-го полка «украинской» казачьей дивизии полковник Саулевич, а в «российской» дивизии вышли из строя более четверти всех офицеров.
Булак-Балаховичу сопутствовал несколько больший успех, и «красным» удалось «выгнать» его из Белоруссии только в ноябре 1920 г. При этом «балаховцы» оставили после себя особенно недобрую память, отметившись многочисленными зверскими расправами над еврейским населением и сторонниками Советской власти. Некоторые исследователи (Эдуард Шульгин) выдвигают версию, что лихая казачья бригада Вадима Яковлева, отличавшегося непримиримой ненавистью к «красным», при отступлении армии УНР «оторвалась» в самостоятельный рейд. Якобы она действовала на территории Белоруссии до ноября 1920 г., при чем совместно с «балаховцами». Последнее сомнительно, т.к. Яковлев и Булак-Балахович друг друга терпеть не могли. Польские же источники утверждают, что «украинские» и «российские» казачьи части пересекли польско-советскую границу во второй половине октября 1920 г. «в полном составе и в наибольшем порядке, который только возможен среди потерпевших поражение войск».
В послевоенной Польше казаков, как и других российских и украинских военнослужащих, снова ждало разоружение и «военное интернирование». Однако сложившаяся во время Советско-Польской войны история боевого содружества между польскими войсками и их украинскими, казачьими и российскими союзниками существенно смягчила позицию Варшавы. Выпущенная польским военным министерством инструкция предписывала: «Принимая во внимание, что отряды армии УНР и русские добровольческие и казачьи отряды до последнего времени сражались совместно с польской армией как войска союзные…, с военно-интернированными следует обращаться дружественно и доброжелательно, как в частных, так и в служебных отношениях...». В отношении казаков польским командованием были сделаны особые распоряжения, подчеркивавшие их самостоятельный статус. Их предписывалось размещать отдельно, учитывая «принадлежность офицеров и рядовых (казаков) к национальным или казачьим частям». Разумеется, условия содержания интернированных в разоренной войной небогатой Польше на деле оказались достаточно суровыми, однако они были многократно лучше катастрофического положения пленных красноармейцев.
После окончания интернирования многие из тысяч оказавшихся в Польше казаков отправились в поисках лучшей доли в Западную Европу, в Чехию или на Балканы, в целом повторяя пути расселения российской эмиграции после Гражданской войны. Некоторые вернулись в Советскую Россию, зачастую – прямо под зловещий молот большевицких репрессий. На территории Польши также осталось большое число казаков, потомки которых и по сей день дают пример замечательной казачьей самоорганизации. Отношение простых поляков к ним, за редкими исключениями, всегда было ровным и дружелюбным.
_____________________________________________________________________________Михаил Кожемякин

Л И Т Е Р А Т У Р А:
1. Б.А.Штейфен. Бредовский поход. http://www.dk1868.ru/history/bred_poxod_ogl.htm
2. П.Н.Врангель. Записки. Т. 1, 2. М., 2003.
3. Б.В.Савинков. Русская Народная Добровольческая армия в походе. Варшава, б/г.
4. С.М.Буденный. Пройденный путь. Книга вторая. М., 1959.
5. Исаак Бабель. Конармия. М., 1990.
6. А. Кудрявцев. 3-я Русская армия. «Перекличка» / http://pereklichka.livejournal.com/70561.html
7. Е.Хворых. Организация и боевые действия Русской народной добровольческой армии. http://www.ruskline.ru/monitoring_smi/2006/12/27/o...rodnoj_dobrovol_cheskoj_armii/
8. Э.В.Бурда. Терское казачество в период революции и Гражданской войны 1917-1921 гг. АПН, 12 апреля 2011.
9. Н.С.Райский. Польско-советская война 1919-1920 годов и судьба военнопленных, интернированных, заложников и беженцев. М., 1999.
10. Э.Шульгин. «Конь вороной» под польским седлом. «Независимое военное обозрение», 27/05/2005.
11. Т.Симонова. Поле белых крестов. «Родина», 1/2007.
12. М.И.Мельтухов. Советско-польские войны. М., 2001.
13. И.И.Сухов. Состав Войска Польского. «Сержант», №7.
14. Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М., 1983.
15. Электронная еврейская энциклопедия. http://www.eleven.co.il/
16. Jarosaw Gdaski. Kozacy, Rosjanie i Ukraicy po stronie polskiej w wojnie 1920 r. http://ioh.pl/artykuly/pokaz/kozacy-rosjanie-i-ukr...onie-polskiej-w-wojnie--r,1044
17. Feliks Libert. Zarys historii wojennej 31-go Puku Strzelcуw Kaniowskich, Warszawa, 1928.
18. Marek Tarczyski. Bitwa Warszawska 1920. Warszawа, 1996.
19. Lech Wyszczelski. Wojsko Polskie w latach 1918-1921. Warszawa, 2006.
20. Norman Davies. White Eagle, Red Star, the Polish-Soviet War, 1919–20. London, 2003.

  

Борис Вильде и Анатолий Левицкий во Французской армии, 1940 г.

 

 Участие российской эмиграции в Европе во Второй мировой войне является одним из наиболее неоднозначных и дискутируемых эпизодов в ее истории. Как известно, практически все военно-политические структуры эмиграции, считавшие себя правопреемниками "Белого движения" Гражданской войны в России (Русский общевоинский союз, казачьи организации и др.), равно как и наиболее влиятельное политическое объединение молодого поколения эмигрантов (Народно-трудовой союз нового поколения), достаточно активно поддержали гитлеровскую агрессию против СССР. Расценив ее, как возможность "взять реванш у большевиков" или даже возродить "прежнюю Россию" с помощью немцев, белоэмигранты фактически предложили Третьему рейху свои услуги. Однако военная и оккупационная политика нацистской Германии вплоть до 1944-45 гг. не оставляла места для реализации планов "белой" эмиграции, и ее представители (за исключением, пожалуй, Русского охранного корпуса в Сербии и кадрового германского офицера-разведчика Б.Хольмстон-Смысловского) были задействованы в различных немецких структурах на второстепенных и вспомогательных ролях.

  В то же время значительное количество выходцев из России приняли деятельное участие в антифашистском Сопротивлении во многих странах Европы. Как справедливо заметил автор последнего масштабного исследования об участии "белой" эмиграции во Второй мировой войне Юрий Цурганов, "все они, даже те, кто принадлежал к каким-либо российским эмигрантским организациям", представляли скорее лично себя", т.е. борьба против нацистов была для них собственным выбором, а не "директивой сверху". Однако многие из этих людей, в основном - представителей эмигрантской молодежи, стали видными деятелями движении Сопротивления, а некоторые - поистине легендарными фигурами. Среди них - двое молодых интеллектуалов российского происхождения, младших командиров Французской армии в мае-июне 1940 г. и героев подпольной борьбы: Борис Вильде и Анатолий Левицкий. Показательно, что самоназвание "французское Сопротивления" (La Résistance française), принятое в 1940-45 гг. борцами за свободу, было вдохновлено заголовком подпольной газеты, выпускавшейся Вильде и Левицким в начальный период гитлеровской оккупации Франции.

  Роковую роль в судьбе обоих героев этого рассказа сыграли Октябрьская революция 1917 г. и Гражданская война в России, на кровавой волне которых более миллиона (а по некоторым данным - и несколько миллионов) наших соотечественников оказались разбросаны по всему миру. Однако, если Анатолий Левицкий, родившийся в 1901 г. (некоторые источники называют более позднюю дату - 1903) и покинувший Россию в 1918 г., может быть отнесен к самому молодому, но все-таки осознанному поколению "белоэмигрантов", то Борис Вильде представляет совершенно иную группу российских изгнанников, которые сохранили о родине только детские воспоминания. Как следствие, мировоззрения и даже биографии этих двух будущих героев французского Сопротивления складывались в достаточно характерном для представителей "классической белой" и "молодой" эмиграции стиле. Двух столь непохожих людей оказалось способно объединить лишь служение идее, стоявшей выше левой или консервативной идеологии: сначала - науке, а потом - борьбе за свободу.

  Итак, Борис Владимирович Вильде, за свои 33 года оставивший мимолетный, но яркий след в российской эмиграции как подающий надежды литератор и ученый, отважный солдат и подпольщик, спортсмен и искатель приключений, родился 25 июня (5 июля) 1908 г. на станции Славянка близ Санкт-Петербурга в семье железнодорожного чиновника. Родители его, вполне в "титулярном" духе Российской империи, исповедовали православие. Однако некоторыми французскими исследователями выдвигается предположение, что отец Бориса происходил из Эстонии и приходился дальним родственником известному эстонскому литератору конца XIX - первой трети ХХ вв. Эдуарду Вильде. В 1912 г., после кончины отца, Борис Вильде с матерью переехали в дом ее брата в деревню Ястребино, расположенную примерно в 120 км. от Петербурга. Бурные события Гражданской войны, охватившие окрестности бывшей столицы империи в 1919 г., заставили семью искать убежища в провозгласившей независимость Эстонии, где боевые действия к весне этого года были в целом окончены. Так одиннадцатилетний Борис навсегда покинул Россию, но никогда не смог ни забыть о ней, ни прервать с ней духовное и культурное родство.

  Находясь в эмиграции, он продолжал вращаться в русскоязычной диаспорской среде, учился в русской гимназии города Тарту (Юрьев), еще в школьные годы начал "пробовать перо" и сблизился с местными богемными кругами. В 1926 г. Борис Вильде поступил на физико-математический факультет Тартусского университета. Однако академическая сторона учебы мало интересовала жизнелюбивого и энергичного парня, предпочитавшего проводить время в шумных студенческих компаниях, на спортивной площадке (он увлекался футболом, греблей и парусным спортом, занимался борьбой джиу-джитсу) или на поэтических вечерах, где его стихи нередко заслуживали похвалу старших товарищей. При этом финансовое положение Бориса и его матери было далеко не стабильным, и с юных лет ему приходилось подрабатывать, нанимаясь то рабочим на лесопилку, то наборщиком в типографию. К этому этапу относится один из самых отчаянных и нелогичных эпизодов ранней биографии Вильде. Пользовавшийся у сверстников репутацией "сорвиголовы", Борис нередко бравировал, в одиночку пускаясь на веслах или под парусом в плавание по Чудскому озеру в самую штормовую погоду. Так вот, в 1927 г. после одного из таких рискованных ночных круизов, советские пограничники задержали его на побережье в районе Гдова в набравшей воды и разбитой лодке. Сам Борис утверждал, что потерял управление, и его отнесло "на ту сторону" волнами. Пограничные власти Страны Советов проявили неожиданную толерантность, приняв эту версию. Невольного нарушителя депортировали обратно в Эстонию. Напоследок его даже угостили жидковатым красноармейским борщом, и добрые воспоминания об этом сохранились у Бориса наряду с детскими образами далекой родины. Некоторые советские биографы склонны расценивать эту эскападу как попытку Вильде возвратиться в СССР. Однако следует отметить, что в своих позднейших записях сам он никогда не упоминал о намерении репатриации столь экстравагантным способом. Помимо пресловутого красноармейского борща, ему больше всего запомнилась борьба со стихией. "Ты думал, что погибнешь, но бурно веселился и, борясь со шквалом, ты хохотал, чувствуя свою власть над бурей и бросая вызов смерти", - писал он. Это крайне характерно для жизненного кредо будущего героя Сопротивления, однако не проливает свет на его намерения той ночью. Учитывая свойственный Борису Вильде авантюризм, можно предположить даже связи с контрабандистами (правда, в таком случае, непонятно отсутствие в лодке "товара"), тем более что такую версию озвучивала, расследуя пограничный инцидент, эстонская сторона. Так или иначе, в Эстонии Бориса Вильде ждал арест и долгие разбирательства, результатом которых стало только определение "неблагонадежного" студента под надзор полиции.

  В конце 1920-х гг. окончательно оформились политические воззрения Бориса Вильде. Подобно многим эмигрантам молодого поколения, лишенным адекватной информации о мрачных реалиях сталинского режима, он был увлечен триумфальными внешнеполитическими декларациями СССР. Однако он не примыкал к модному в те годы коммунистическому движению. По своим убеждениям Вильде являлся скорее левым либералом, равно далеким и от марксизма, и от буржуазного консерватизма. Вероятно, поэтому в 1928-29 гг. он принял активное участие в предпринятой демократическими силами Прибалтики компании в защиту прав на национальную культуру и автономию одного из крупнейших национальных меньшинств этого региона - финно-угорской народности ливов, проживавших в Латвии. Не оставлял Борис Вильде и своих литературных увлечений: в 1929 г. он был принят в русскоязычное поэтическое объединение "Юрьевский цех поэтов". Однако тот же год принес молодому поэту и общественнику серьезные проблемы с властями. За "опасный для государства антиконформизм" он вновь был арестован и предан суду. Процесс "Эстония против Бориса Вильде" стал одним из эпизодов "охоты на ведьм", охватившей в этот период соседние с Советским Союзом европейские государства. Обвинению оказалось нечего предъявить в доказательство своей линии, и все закончилось фарсом. Вильде "по-тихому" освободили из тюрьмы, однако полицейские органы Эстонии все же выписали ему "волчий билет". Последовали увольнение с работы, всевозможные административные препоны и, в конце концов, исключение из университета (по другой версии, нечем стало платить за обучение). Не желая стать обузой родным, Борис Вильде принял решение попытать счастье в странах Старой Европы, а отличное знание немецкого и французского языков обещали стать в этом большим подспорьем. В 1930 г. он перешел латвийскую границу, а уже оттуда перебрался в Германию.

  Довольно мягкий политический и миграционный режим "Веймарской республики" вскоре позволил не стеснявшемуся никакой работы парню (Вильде работал даже батраком на ферме и вышибалой в пивной) "натурализоваться" и поселиться в Берлине. Там он установил связи с многочисленной российской эмиграцией, которая, в свою очередь, оказала талантливому молодому соотечественнику посильную помощь. Постепенно встав на ноги, в 1931-32 гг. Борис Вильде занялся переводами (в частности, переводил на русский и немецкий произведения своего возможного эстонского родственника Эдуарда Вильде), давал частные уроки русского языка и выступил перед немецкими студентами в городе Иена с циклом лекций о русской культуре под красочным псевдонимом "Иван Ястребинский". Учитывая беспримерный накал политической борьбы в Германии накануне прихода к власти национал-социалистической партии Гитлера (NSDAP), Борис Вильде не мог остаться в стороне от захлестнувших германские города масштабных уличных столкновений между нацистами и их противниками. Разумеется, молодой либерал оказался убежденным сторонником левых антифашистских сил. В 1932 г. во время одной из стычек он был схвачен сотрудниками берлинского "полицайвера", обвинен в нарушении общественного порядка и пополнил свою "коллекцию" пенитенциарных заведений образцовой германской тюрьмой.

  Отбыв несколько месяцев за решеткой, Борис Вильде вышел на свободу с окончательно испорченной для жизни в законопослушной Германии репутацией, однако приобрел некую популярность в местных левых кругах. Насколько известно, на этом этапе состоялось его знакомство с читавшим лекции в Берлине французским писателем Андре Жидом, пользовавшимся среди европейской либеральной интеллигенции широкой, хоть и неоднозначной известностью. Именитый француз разглядел в молодом русском подлинный литературный талант и убедил его перебраться во Францию. Вильде охотно принял это предложение, тем более что "мэтр" пообещал помочь с поступлением в университет и жильем, а в Германии форсированным маршем шли к власти нацисты, от которых пощады ждать не приходилось.

  Андре Жид сдержал свои обещания, и вскоре отчаянный эмигрант из России оказался студентом престижного историко-филологического института Сорбонны, занимаясь попутно изучением японского в парижской Школе восточных языков. Свои студенческие годы в Париже Борис Вильде описывал следующим образом: "Здесь очень много спрашивают с бедных студентов. Поэтому нет здесь и студенческой жизни, как в Юрьеве - все с вечера до утра сидят за книгами". Тем не менее, он находил время и для участия в культурной жизни российской эмиграции, печатая свои стихи в журнале "Числа" под псевдонимом Борис Дикой (обыграв значение своей фамилии) и участвуя в ряде литературных объединений ("Круг", "Кочевье", "Зеленая лампа"). Наконец "взявшись за ум", Вильде достиг немалых успехов. В 1936 г. последовало принятие французского гражданства, а в 1937 г. Поль Ривэ, директор парижского Музея Человека (Musée de l'Homme), занимавшегося вопросами этнологии, оценил способности и природные наклонности выпускника Сорбонны. Маститый ученый поручил совсем молодому коллеге ответственную должность в отделе изучения народов угро-финской группы и Арктики. Новая работа подразумевала постоянные командировки на Север, но именно такой жизни и искал для себя Борис Вильде, явно тяготившийся кабинетной наукой. Частой спутницей и помощницей в научных по содержанию и флибустьерских по стилю поездках молодого ученого в полярные районы Финляндии и в Прибалтику (где власти смотрели на него как на возмутителя спокойствия), стала его красавица-супруга Ирэн Лот, дочь французского профессора-историка и уроженки России.

   Близкое знакомство с Францией и французами, их неповторимым колоритом и "искусством жизни" сделали Бориса Вильде искренним, но объективным патриотом своей новой родины. "Может и не за что, но я люблю Францию. Люблю эту красивую страну, люблю ее народ, - писал он, - Да, я знаю, насколько он мелочен, эгоистичен, прогнил политически, что он заложник своей былой славы, но и во всех этих грехах он остается бесконечно человечным и ни за что не поступится величием и немощью человеческими". Поэтому призыв в октябре 1937 г. на службу во Французскую армию он воспринял с готовностью. Вплоть до июня 1938 г. выходец из России служил в артиллерийском полку, дислоцированном в Шалон-сюр-Марн. Военная служба раскрыла бесшабашного представителя богемы с принципиально новой стороны - как отличного и инициативного солдата. "Суровая красота воинского порядка, сила и совершенство оружия близки мне, как будто я был рожден, чтобы стать военным", - писал супруге из армии Борис Вильде. Командиры вскоре отметили его, и в запас он уволился в звании старшего бригадира (brigadier chef, аналог младшего сержанта) и с отличными характеристиками.

  В предвоенные годы работа в Музее Человека сблизила Бориса Вильде с еще одним русским изгнанником, Анатолием Левицким. Их судьба тесно переплелась до самой трагической гибели под пулями немецких оккупантов в 1942 г. Анатолий Сергеевич Левицкий, уроженец Киевской губернии (впрочем, есть версия о его московском происхождении), происходил из интеллигентной еврейской семьи; его родители исповедовали православие уже не в первом поколении. События Октябрьской революции застали гимназиста-старшеклассника Левицкого в Москве. Тогда он примкнул к левым эсерам и, согласно утверждениям некоторых белоэмигрантских авторов, даже принял участие в так называемом "левоэсеровском мятеже" в июле 1918 г. Большевики победили, и Анатолий Левицкий был вынужден бежать из Первопрестольной. После долгих месяцев мытарств по охваченной войной стране и нескольких неудачных попыток примкнуть к различным антибольшевистским формированиям (можно предположить, что командиры "отфутболивали" его из-за слишком юного возраста), он оказался в эмиграции. Бывшие товарищи по партии помогли сильно бедствовавшему парню обосноваться в Швейцарии, где он сначала работал автомехаником, а затем - таксистом. Перебравшись в Париж в начале 1920-х гг., Анатолий поступил на историко-филологический факультет Сорбонны. Параллельно он обучался в Этнографическом институте, и, чтобы платить за обучение, продолжал "крутить баранку" ночного такси. Будучи гораздо более "серьезным" молодым человеком, чем радикал Вильде, Левицкий в свободное время принимал активное участие в работе Русского студенческого христианского движения (РСХД) и объединения "Православное дело", а также входил в кружок известного деятеля эсеровской эмиграции И.И.Фондаминского (есть данные, что в этот кружок некоторое время был вхож и Борис Вильде). Приняв французское гражданство, Анатолий Левицкий отслужил в армии и закончил квалификационные курсы офицеров резерва. Можно предположить, что он получил младшее офицерское звание "аспиранта" (aspirant), т.к. в младшие лейтенанты (sous-lieutenant) производились выпускники военных училищ.

  Вернувшись "на гражданку", Левицкий целиком посвятил себя этнографической науке. Его работы по шаманизму коренных народов Сибири и истории еврейской диаспоры заслужили мировое признание. При этом, рассматривая перспективу исследовательской поездки в СССР, Левицкий иронизировал, что там его "могут познакомить с Сибирью чересчур близко". Став одним из основателей "Музея Человека", он возглавил отдел сравнительных технологий. В музее Анатолий Левицкий сблизился со своей французской коллегой и сверстницей Ивонной Оддон, библиотекарем института, ставшей его невестой и впоследствии - соратницей по движению Сопротивления.

  Известный публицист "белой" эмиграции В.Б.Сосинский описывал Левицкого, как человека сильной воли, но мягкого характера, своим образом поведения напоминавшего классического ученого. Его дружба с "реактивным" Борисом Вильде была взаимным притяжением противоположностей, отлично друг друга дополнявших. Коллеги позднее вспоминали, что в предвоенные годы Вильде и Левицкий получили в институте дружеское прозвище "русских Аяксов".

  Хрупкой стабильности творческого и личного счастья двух эмигрантов из России жестоко положила конец Вторая мировая война, в которую Франция "де-юре" вступила 3 сентября 1939 г., ответив на агрессию нацистской Германии против Польши. Борис Вильде, как образцовый младший командир запаса, был призван на действительную службу в первой волне резервистов и вновь надел форму уже в сентябре 1939. Он был направлен в дислоцированную в Шартре учебную часть, где прошел подготовку для перевода в зенитную артиллерию. Следует отметить, что Французская армия, считавшаяся одной из сильнейших в Европе и со времен Первой мировой гордившаяся своей артиллерией, в межвоенный период начала существенно отставать в техническом и оперативно-тактическом отношении. Несмотря на внимание, которое военное командование страны после реформы 1923 г. уделяло развитию такого важного рода артиллерии, как зенитная, к 1939-40 гг. она оказалась численно недостаточной и громоздко организованной. Отдельные зенитно-артиллерийские группы и батареи, приданные различным соединениям и военным объектам по всей стране, были не интегрированы в их структуру, а организационно сведены в девять артполков ПВО (401-409e Régiment d'Artillerie da defense contre aéronefs - RADCA), что существенно затрудняло управление ими. Однако это не мешало, а скорее помогало зенитчикам считаться артиллерийской элитой, о чем Борис Вильде неоднократно с гордостью писал из армии супруге и друзьям. Успешно завершив переподготовку, он был направлен на службу в 711-ю батарею 409-го полка ПВО (711/409 RADCA), имевшую на вооружении 25-мм скорострельные орудия системы "Гочкис". Затяжной период "странной войны", когда боевые действия между англо-французскими и немецкими силами на Западном фронте сводились к разворачиванию сил и периодическим стычкам местного значения, Борис Вильде провел в нескольких пунктах дислокации своей батареи. Постепенно их перебрасывали все ближе к позициям 9-й французской армии, прикрывавшей восточный участок границы с еще нейтральной Бельгией. "Скука, рутина и учения, сонный городок Ирсон, где солдат больше, чем жителей, и все развлекают себя, как умеют, - писал он в то время. - В основном карты, выпивка и самые фантастические прогнозы о будущем ходе войны".

  Впрочем, солдаты и офицеры 9-й армии вряд ли могли предположить, что их соединение внезапно окажется на направлении главного удара Вермахта, который будет нанесен в обход укреплений "линии Мажино" через нидерландскую и бельгийскую территорию. Равно не рассматривали этот вариант всерьез и в штабах Французской армии... 1 мая 1940 г. батарея Вильде была придана 1-й легкой кавалерийской дивизии (1re Division Légère de Cavalerie). Однако в состав этого соединения она войти не успела, так как командир 9-й армии генерал Корап предпочел придержать все свои немногочисленные силы ПВО в резерве.

  10 мая, когда германские войска на Западном фронте внезапно перешли в наступление, гарнизонной тоске Бориса Вильде и его товарищей пришел конец. Пытаясь парировать мощный обходной маневр гитлеровцев, командование Союзников двинуло 9-ю армию вместе с другими французскими и британскими соединениями на территорию Бельгии, рассчитывая, что ей удастся сдержать противника в Арденнах и на рубеже реки Маас. На дорогах Бельгии, где навстречу колоннам французских войск уже двигались первые беженцы, состоялось первое знакомство Бориса Вильде с войной, которая вскоре обернулась шокирующим поражением. Французская армия оказалась абсолютно не готова к боевым действиям нового поколения, которые навязал ей Вермахт, и проиграла "первую битву в Арденнах" с катастрофической быстротой.

  Изнуренные форсированным маршем, к вечеру 12 мая передовые части 9-й французской армии все-таки сумели выйти к реке Маас, однако противник не оставил им времени на развертывание обороны. С утра следующего дня бомбардировщики 3-го воздушного флота Люфтваффе обрушились на французов град бомб. Эскадрилья сменяла эскадрилью, и немецкие самолеты буквально висели над позициями 9-й армии, не давая деморализованным солдатам поднять головы. Под их прикрытием штурмовые подразделения 15-го и 41-го моторизованных армейских корпусов Вермахта, до автоматизма отработавшие форсирование водных преград на учениях, преодолели Маас и вступили в бой за плацдармы у Динана и Монтерме. 709-я батарея Бориса Вильде, как и пять остальных зенитных батарей 9-й армии, согласно нелогичному решению генерала Корапа, оказалась придана единственной левофланговой 5-й моторизованной пехотной дивизии (5-еme division d'infanterie motorisée). Ее авангард оборонялся в районе Динана, а остальные части и тылы, отстав на много километров, еще тянулись по дорогам. При полном господстве противника в небе (первые французские самолеты появились над Маасом только 14 мая и действовали неэффективно), зенитчики стали единственной защитой для своих войск. "Стволы пушек раскалились так, что от них исходил густой жар, - писал Борис Вильде в единственном дошедшем до Ирэн Лот письме с фронта. - Мы не замолкали несколько часов, в яростном безумии расстреливая небо, пока оставались снаряды... Немцы стремительно носились над нами, поливая все огнем, и были словно неуязвимы".

  В ночь на 14 мая, под прикрытием интенсивного артобстрела германский генерал Гот развернул на плацдармах у Динана главные силы своих 5-й и 7-й танковых дивизий, и на следующий день они сломили сопротивление левого фланга французской 9-й армии. В хаосе прорыва немецких танков, штурмовки пикирующих бомбардировщиков и беспорядочного отступления разбитых французских частей, артиллеристы-зенитчики, накануне израсходовавшие свой боекомплект, оказались легкой добычей для врага. Они не располагали даже личным оружием, т.к. командование 9-й французской армии, полагавшее, что война примет "старые добрые" позиционные формы, отставило 15 тысяч артиллеристов, связистов и обозников без карабинов. Среди множества пленных, захваченных гитлеровцами в тот день, оказался и старший бригадир Борис Вильде. По не совсем понятной причине он, младший командир, оказался в группе пленных французских офицеров. Вероятно, кто-то из германских военнослужащих, "сортировавших" военнопленных, плохо разбирался в неприятельских знаках различия и принял его шевроны за офицерские, или же немцам просто хотелось "округлить" статистику по захваченным офицерам.

  Военные психологи полагают, что в первые часы после пленения большинство людей переживают тяжелый шок, практически парализующий их волю, и только наиболее деятельные и смелые натуры, наоборот, испытывают мобилизацию физических и интеллектуальных сил. Очевидно, Борис Вильде относился к последним. Теперь он больше не зависел от некомпетентных приказов командования, и мог всецело полагаться на собственную инициативу и удачу. Не дожидаясь, пока гитлеровцы отправят пленных в тыл, в ночь на 15 мая старший бригадир Вильде вместе с лейтенантом Полем Баффару из 1-й дивизионной моторизованной разведывательной группы (1er GRDIm) совершили побег. К сожалению, письмо, в котором Борис Вильде описывал свою драматическую Одиссею после бегства, так и не дошло с фронта до Ирэн Лот. Однако сохранился рапорт лейтенанта Баффару, весной 1945 г. ходатайствовавшего о представлении своего товарища по побегу к Военному кресту (Croix de Guerre) за боевые заслуги в мае-июне 1940 г. посмертно (насколько известно, представление так и не было удовлетворено, а Баффару погиб во время Индокитайской войны 1946-54 гг.)

  Бельгийские беженцы, возвращавшиеся в Динан, снабдили двух беглых французских военнослужащих провизией и гражданской одеждой. Однако, чтобы не попасть под действие сурового закона военного времени "о шпионах", лейтенант и бригадир оставили под пальто свои кителя со знаками различия. Раздобыв лодку, им удалось на веслах (вот где пригодились занятия Вильде гребным спортом!) подняться по Маасу до окрестностей Живе, городка, расположенного уже на французской территории. Там они узнали от местных жителей, что южнее, в районе Седана, продолжают удерживать фронт части 2-й французской армии. Раздобыв у встреченных крестьян велосипеды, они направились туда, надеясь перейти фронт. "Вильде неизменно был неутомим физически, тверд духом и исполнен веры в нашу удачу, передавая эту уверенность мне", - описал мужественное поведение своего спутника лейтенант Баффару. Поразительно, что только одно из встретившихся беглецам германских подразделений пыталось задержать их, и то неудачно. Вероятно, немцы были настолько уверены в успехе кампании, что не считали рассеявшихся после разгрома 9-й французской армии солдат опасными и попросту игнорировали их. Вечером 23 мая, проделав за девять дней 75-километровый путь, полный лишений и опасностей, Борис Вильде и его товарищ южнее Седана встретились с патрулем североафриканских пехотинцев из арьергарда 2-й армии, с боями отходившего за канал Маас-Эна.

  Недолгая стабилизация Западного фронта в конца мая - начале июня 1940 г. позволили Борису Вильде провести несколько дней на отдыхе в тылу, где он мог, наконец, написать супруге обо всем пережитом. Затем, с повышением до сержантского звания и в должности заместителя командира взвода он был направлен в сводную зенитно-артиллерийскую группу 2-й армии. В составе этой части он прошел по горьким дорогам отступления разбитых и деморализованных французских войск - через почти всю страну, вплоть до верховьев Луары. Везде, когда его подразделение имело возможность вступить в бой, Вильде, тяжело переживавший поражение, сражался, не щадя себя. Биографы свидетельствуют, что на фронте он получил легкое ранение, однако остался в строю. Где и когда конкретно это произошло, не совсем ясно, однако можно предположить, что речь идет об упорных боях за городок Меши (в другом прочтении - Мэш) в середине июня 1940 г. Там его взвод вступил в огневую дуэль с атаковавшими на бреющем полете германскими истребителями и пикирующими бомбардировщиками и потерял около половины личного состава убитыми и ранеными. "Помнишь, как ты сказал на похоронах товарищей, погибших там, под Мэш: "Настанет день, когда мы, быть может, позавидуем их смерти"? Хотел бы ты умереть как они - не имея времени на страдание и страх!", - писал Борис Вильде позднее. Эти слова очень характерны для его фронтового портрета. На фоне позора, постигшего Францию и ее вооруженные силы в мае-июне 1940 г., многие солдаты и офицеры своей доблестью спасли хотя бы доброе имя "пуалю". Можно утверждать, что артиллерист-зенитчик Борис Вильде был одним из них.

  22 июня 1940 г. было подписано перемирие, означавшее фактически капитуляцию Франции. Остатки 2-й армии подлежали разоружению и демобилизации. Здесь в биографии Бориса Вильде имеет место некоторый пробел. Учитывая тот факт, что значительное число французских военнослужащих после капитуляции было объявлено гитлеровцами военнопленными, некоторые авторы полагают, что Борис Вильде мог быть вторично пленен. В таком случае он, используя свой опыт побега, сумел вновь вырваться на свободу. Однако это остается на уровне предположений. Следующие достоверные данные относятся примерно к середине июля. Тогда Вильде вместе со своим боевым другом лейтенантом Баффару возвратился в Париж и, по воспоминаниям последнего, первым делом представил молодого офицера своей супруге Ирэн Лот. Лейтенанта тогда немало удивили "высокие отношения" интеллектуальной пары, "напомнившие об эпохе галантности", в частности, их обращение друг к другу на "Вы".

  Однако приезд в оккупированный гитлеровцами Париж стал для Бориса Вильде не возвращением с войны, а возвращением к войне, пусть и в иных формах. Унижение Франции он воспринимал как свое собственное. "Когда я впервые по возвращении в Париж увидал немецких солдат, то острая физическая боль в сердце была мне знаком того, как же я люблю Париж и Францию", - вспоминал он позднее. Для эмигранта из России, ставшего патриотом Франции, выбор был предельно ясен: продолжать борьбу за свою страну и свою свободу в подполье.

  Анатолий Левицкий, ставший верным соратником в этой тайной борьбе, в мае-июне 1940 г. также принял участие в короткой и несчастной кампании. Его боевой путь, на первый взгляд менее яркий и авантюрный, чем фронтовая история Бориса Вильде, был крайне типичен для сотен тысяч французских военнослужащих. Навязанный противником сокрушительный "блицкриг" и некомпетентность собственного командования практически не оставили этим мужественным солдатам и офицерам шанса реализовать свою волю к сопротивлению.

  Как резервист старшего возраста (ему было уже 39 лет), к тому же отнюдь не горевший желанием менять уютную тишину кабинета ученого на уставную суматоху казармы, Левицкий был мобилизован относительно поздно - в октябре или ноябре 1939 г. Более того, его ждало назначение командиром взвода в пехотное учебное подразделение, дислоцированное в Понтуазе (пригород Парижа). Это позволяло ученому не прерывать связь с близкими и даже участвовать в научной работе Музея Человека, куда он в свободное от службы время гордо являлся в своей офицерской форме. В начале 1940 г., в связи с обычным для военного времени дефицитом офицеров он был произведен в младшие лейтенанты. Косвенно это свидетельствует о том, что педантичный и организованный Анатолий Левицкий был на хорошем счету у начальства.

  С началом активной стадии боевых действий образцовый офицер-резервист продолжал выполнять свои обязанности и даже изумлялся в разговоре с одним из друзей (оставившим позднее воспоминания), насколько мало изменилась рутина армейской жизни. Однако очень скоро война жестоко постучалась в ворота французской столицы канонадой артиллерии неудержимо наступавшей на город 6-й и 18-й армий Вермахта. Младший лейтенант Анатолий Левицкий со своим взводом 11 или 12 июня выступил на фронт в составе маршевого пехотного батальона, которому предстояло пополнить одну из дивизий наспех развернутой французским командованием к северо-западу от столицы "армии Парижа". Командира батальона не поставили в известность, что днем ранее командующий французской армией генерал Вейган (престарелый и впавший в уныние сноб) отдал приказ частям оставить Париж без боя и отступать на Орлеан... В ужасающем хаосе, под ударами авиации Люфтваффе и угрозой прорыва "бошей", одни войска отступали, другие, наоборот, шли им навстречу, и все это - по дорогам безнадежно забитым сотнями тысяч охваченных паникой беженцев. Батальон, в котором служил Анатолий Левицкий, после нескольких дней мучительных скитаний без четких приказов, просто растворился в этом потоке. 14 июня 1940 г., в день, ставший черным для Франции, пал Париж.

  Но среди всеобщей растерянности и уныния Анатолий Левицкий, человек, отнюдь не военный по складу характера и, к тому же, не француз, проявил больше твердости, чем многие французские кадровые офицеры. Он сумел сплотить вокруг себя наиболее решительных солдат своего взвода и в районе Шартра "догнал" отступающие части "армии Парижа". В ее составе он проделал путь поспешного отступления до Бордо и побережья Бискайского залива, где и встретил известие о перемирии. К сожалению, пока не удалось установить, участвовал ли Анатолий Левицкий со своим взводом в арьергардных боях (хотя это вполне вероятно). Не известен даже номер пехотного полка, в котором он служил на завершающем этапе войны. К сожалению, французских историков всегда больше интересовало участие Вильде и Левицкого в движении Сопротивления, чем в военной кампании 1940 г.

  После демобилизации Французской армии бывший командир взвода вернулся в Париж. Его невеста Ивонна Оддон после войны вспоминала, что Левицкий был "очень изможден, страдал от почечной инфекции и постоянно испытывал чувство вины" от того, что все испытания оказались напрасными, и он не смог сделать ничего, чтобы защитить Францию.

  Словом, вопрос о том, имеет ли смысл продолжать сопротивление, ни для одного из друзей не стоял. И герой войны Вильде, и вдоволь испытавший позор поражения Левицкий были готовы продолжать борьбу. Предстоял выбор ее дальнейшей формы, и, по воспоминаниям Ивонны Оддон, это занимало их уже на первой встрече после возвращения с фронта. Современники признают, что Борис Вильде был прирожденным подпольщиком. "Подпольная жизнь была его родной стихией - соќбрания заговорщиков, хранение оружия, борьба со слежкой, опасные свидания, и если бы не его излишќняя любовь к риску, его вечная азартная игра со смертью, он имел все данные стать руководителем всего движения против оккупантов", - пишет В. Сосинский.

  Между тем, быт покоренной нацистами столицы Франции входил в новое русло, и парижане с присущим им жизнелюбием стремились всеми способами сохранить свои предвоенные традиции и занятия. Оккупационный режим во Франции в начале войны был относительно не жестким, он не может идти в сравнение с таковым на захваченных советских территориях, в Польше и в Югославии. И, тем не менее, по единодушному признанию современников, "ощущение несвободы и унижения буквально витало в воздухе". В такой атмосфере зарождались первые группы сопротивления, пока еще неорганизованные и не совсем представлявшие тактику своих дальнейших действий. О подпольной деятельности Вильде и Левицкого в этот период имеются лишь отрывочные данные. "Легально" их жизнь снова вращалась вокруг пытавшегося вновь наладить научную деятельность Музея Человека. Можно предположить, что друзья осторожно старались выяснить умонастроения своих коллег и парижских интеллектуальных кругов вообще, подобрать людей, потенциально готовых к отпору. Существенным посылом для них, как и для сотен тысяч патриотов Франции, стала знаменитая речь генерала Шарля де Голля 18 июня 1940 г. по лондонскому радио, в которой он фактически брал на себя руководство "Сражающейся Францией" и заявлял: "Что бы ни случилось, пламя французского Сопротивления не должно потухнуть и не потухнет". Вильде, Левицкий и их товарищи с тех пор однозначно позиционировали себя как "верные голлисты".

  Формирование подпольной группы интеллектуалов под руководством Вильде и Левицкого относятся к лету 1940 г. В ее создании Борису Вильде оказал большую помощь один из первых организаторов подпольной сети во Франции полковник в отставке Поль Оэ, председатель ветеранской организации "Национальный союз колониальных бойцов" (Union nationale des combattants coloniaux), который использовал ее структуры в качестве легального прикрытия для антифашистской борьбы. Действовавшие в условиях строгой конспирации и не пережившие войну, полковник Оэ и Вильде оставили крайне мало свидетельств своего взаимодействия. Но, учитывая, что на собраниях "группы Музея Человека" Вильде, ее командир и вдохновитель, заявлял, что "не является шефом и выполняет приказы подпольного командования", можно предположить, что именно полковник Оэ был для него вышестоящим звеном в иерархии Сопротивления. Некоторые французские авторы называют полковника "соорганизатором группы". Через него Вильде и его соратники действовали в контакте с полковником графом де Ля Рошером, начальником подпольной зоны "Север", и далее - с британской разведкой.

  Исследователи группы Вильде-Левицкого и по сей день сталкиваются с многочисленными "белыми пятнами" в ее истории: созданная подпольщиками-интеллектуалами в 1940 г. конспиративная система "работает" по сей день, скрывая многие факты и подробности. Доподлинно известно следующее: в июле 1940 г. Борис Вильде и Анатолий Левицкий при активном участии своих коллег из Музея Человека создали подпольную группировку, в традициях французского революционного либерализма получившую несколько высокопарное название: "Национальный комитет общественного спасения" (Comité National de Salut Public). Постепенно абсорбируя надежных людей, группа в период своей наивысшей активности насчитывала около 30 человек. Французским историкам известно 28 имен ее участников, в т.ч. - Борис Вильде, Анатолий Левицкий, Ивонна Оддон, Жан Кассу, Пьер Вальтер, Леон Морис Нордманн, Клод Авелин, Эмили Тиллон, Жермена Тиллон, Пьер Бриссолетт, Жорж Итье, Симона Мартин-Шаффэ, Жаклин Борделе, Рене Сенешаль, Марсель Авраам, Агнес Гумберт и другие. Среди участников "группы Музея Человека" были сотрудники музея - ученые и технические работники (в т.ч. директор музея д-р Поль Ривэ, ставший ее рядовым членом), деятели искусств, журналисты, студенты. Самому молодому ее члену, студенту Рене Сеншалю по прозвищу "Мальчуган", не было и 19 лет, а самой пожилой - писательнице Эмили Тиллон - перевалило за 60. Всех их объединяло пылкое стремление сражаться за освобождение Франции, равно как и принадлежность к сугубо мирным специальностям. Недавний боевой опыт имели лишь четверо - фронтовые младшие командиры Вильде и Левицкий, журналист Пьер Бриссолетт, произведенный за храбрость в капитаны и награжденный "Военным крестом", а также Клод Авелин, поэт и публицист, в 1939 г. вступивший в армию добровольцем. Кроме того, кое-кто из старшего поколения помнил Первую мировую войну. Некоторый опыт подпольной работы имели только сам Борис Вильде и адвокат Нордманн (еврей, бежавший из Германии поле прихода Гитлера к власти), участвовавшие в немецком антифашистском движении в начале 1930-х гг. Впрочем, недостаток практических навыков конспирации участники группы компенсировали мощным интеллектуальным штурмом "литературного багажа человечества" по этой теме. В результате многие из них, особенно Борис Вильде и Клод Авелин, стали весьма успешными нелегалами.

  Будучи одной из первых ячеек французского Сопротивления, "группа Музея Человека", тем не менее, не была обособленной. По линии полковников Оэ и де Ля Рошера она входила в общенациональную подпольную сеть "голлистов", связной с ними служила молодая сотрудница музея Жермена Тиллон (дочь Эмили Тиллон). Вероятно, поддерживалась связь и с подпольными группировками левого и коммунистического толка, однако об этом существуют лишь отрывочные данные. Борис Вильде также контактировал с радикальными группировками бывших военнослужащих, сразу взявших курс на вооруженные формы сопротивления, в одну из которых входил его фронтовой друг лейтенант Баффару. Возможно, вместе с Баффару и его людьми Вильде мог принимать участие в нескольких диверсиях и нападениях на германских военнослужащих, однако в данном случае он выступал "сам за себя", а не как представитель "группы Музея Человека". Как солдат Франции, Вильде храбро сражался против гитлеровцев на фронте. Однако во время оккупации, когда конкретный немец приобрел человеческие черты, и далеко не всегда отталкивающие, он оказался слишком большим гуманистом, чтобы сконцентрироваться на насильственных формах борьбы. "Я боролся за Францию, но не против немцев. Они выполняют свой долг, как мы выполняли свой", - написал он в прощальном письме супруге за несколько часов до расстрела.

  Имевшая весьма ограниченные боевые возможности (хотя некоторые ее участники и носили оружие), группа Вильде-Левицкого была сильна своим интеллектуальным потенциалом, который в условиях войны и оккупации был трансформирован в пропагандистский - тем более, что в их распоряжении имелась столь важная для подпольщиков инфраструктура, как типография Музея Человека. Встречи подпольщиков, на которых Борис Вильде (в его отсутствие - Анатолий Левицкий) координировал деятельность своих подчиненных, а также работа над пропагандистскими материалами проходили, как правило, в библиотеке Музея Человека, "хозяйкой" которой была невеста Левицкого Ивонна Оддон. Официальной "легендой" являлись заседания специально организованного научно-литературного клуба. В августе 1940 г. группой был выпущен тиражом в несколько сотен экземпляров текст распространенного лондонским радио обращения "33 совета оккупированным", содержавшего практические советы по конспирации и организации противодействия нацистам. Вскоре появилась листовка с текстом открытого письма д-ра Ривэ главе коллаборационистского правительства Виши маршалу Петену, обличавшего предательскую позицию "вишистов", и еще одна - с лозунгом "Генерал де Голль, мы с вами!". Печатные пропагандистские материалы печатались на ротаторе в типографии Музея Человека и распространялись членами подпольной группы, причем зачастую довольно оригинальными методами. Их раскладывали по почтовым ящикам парижан, словно утренние газеты, расклеивали на бортах курсировавших по городу автомобилей (в т.ч. немецких), женщины оставляли их в шляпных коробках и свертках ткани в модных магазинах, а бесстрашная Жермена Тиллон однажды умудрилась под предлогом заигрывания прицепить листовку на спину германскому офицеру.

  Подпольная деятельность многих участников "группы Музея Человека" была гораздо шире, чем исключительно пропаганда. Большинство из них выполняли различные функции в системе нелегальной переброски за границу добровольцев, отправлявшихся в войска "Сражающейся Франции". Стараниями Вильде и Левицкого отправились воевать и несколько российских эмигрантов. Осуществлялось это либо по каналам полковника Оэ (в неоккупированную зону, затем - в Испанию, а оттуда, через Португалию либо британский Гибралтар - в Северную Африку), либо с помощью подпольных групп левого толка (через Ла-Манш); причем первый путь считался предпочтительным как более безопасный. Главным специалистом по "переводу в свободную зону" в группе считался Жорж Итье. Среди вывезенных группой Вильде-Левицкого из оккупированной зоны был русский философ и публицист Георгий Федотов. Известно, что Жермена Тиллон и Леон Нордманн, а возможно, и другие участники группы, активно помогали еврейским семьям, стремившимся выбраться из страны или перейти на нелегальное положение, не дожидаясь депортации. Как минимум пятеро - Борис Вильде, Анатолий Левицкий, Клод Авелин, Пьер Вальтер, Жермена Тиллон были вовлечены в процесс сбора информации для британской разведки. Вильде и Авелин, на основании обнародованных после войны данных, характеризовались как весьма успешные агенты. В частности, исключительно заслугой Вильде считается получение и отправка в Великобританию секретных германских документов о постройке базы подводных лодок и подземных укрытий для авиации в Сен-Лазаре. Источник этой ценной добычи отчаянного выходца из России неизвестен до сих пор. Органами германской контрразведки после ареста Вильде тщательно проверялись его знакомые из числа немецких военнослужащих (в частности, один лейтенант и сотрудница женской вспомогательной службы Люфтваффе), однако никто из них не был изобличен. Возможно, Вильде действительно мог завербовать кого-нибудь из них. В таком случае, он не "сдал" своего информатора и унес его имя в могилу. Словом, можно смело сказать, что этот неординарный человек являлся также успешным разведчиком.

  Однако главным тайным проектом "группы Музея Человека" стало именно издание подпольной газеты, название которой - "Сопротивление" - с легкой руки генерала де Голля и других лидеров "Сражающейся Франции" - получило столь масштабное значение. Появление неподконтрольных оккупационной цензуре СМИ, стоящих на ярко выраженных патриотических и антифашистских позициях, имело для Франции крайне важное значение. Зарождающееся и еще не наладившее свою боевую работу подполье концентрировалось в то время преимущественно на отправке добровольцев к де Голлю или беглецов за границу, а также (его меньшая радикальная часть) на том, чтобы "угробить пару бошей", нередко ценой собственной жизни. Печатного слова, с которым не сдавшаяся Франция обратилась бы к своим гражданам, за исключением малотиражных и создававшихся спорадически листовок, катастрофически не хватало.

  Работа над периодическим изданием, более масштабным по тиражу и тематическому охвату, чем листовки, была начата группой Вильде-Левицкого осенью 1940 г., а первый номер был готов к распространению 15 декабря. Его название - "La Résistance" - по воспоминаниям уцелевших участников группы, восходило к средневековому девизу французских гугенотов (протестантов) -нонконформистов. "Это были всего-навсего несчастные листочки, отпечатанные на ротаторе с обеих сторон (первые два номера газеты отпечатал лично Левицкий - прим. автора), но они назывались "Сопротивление". Прекрасное слово, прекрасное безумие, прекрасная страсть... В подзаголовке значилось: "Официальный бюллетень Национального комитета общественного спасения Љ 1", - вспоминал позднее Клод Авелин, один из редакторов первого номера (кроме него, редакторскую работу выполнили Борис Вильде и литератор Жан Кассу). Французские исследователи до сих пор расходятся во мнениях относительно тиража первой нелегальной газеты сопротивляющейся Франции. Однако, наиболее вероятно, он составлял до двух тысяч экземпляров - солидный масштаб для ограниченных возможностей подполья.

   Передовица была написана Борисом Вильде. Вскоре она стала фактически идеологическим манифестом и руководством к действию для патриотов Франции, боровшихся на оккупированных территориях. Следует признать, что Вильде преуспел вдвойне - как талантливый публицист и как талантливый подпольщик. Имеет смысл полностью привести текст этого произведения:

  "Сопротивляться! Этот крик рвется из ваших сердец, из глубины отчаяния, в которое погрузил вас разгром родины. Это крик всех непокорившихся, всех, стремящихся исполнить свой долг. Но вы чувствуете себя разобщенными и безоружными, в хаосе идей, мнений и систем вы ищете, в чем ваш долг. Сопротивляться - это уже значит сберечь свое сердце и свои мозги. Но прежде всего это действовать, делать что-то, что выражается в позитивных делах, разумных и полезных поступках. Многие пытались, и часто отступались, видя свою беспомощность. Другие же объединились. Но подчас их группы оказываются, в свою очередь, разобщены и бессильны.

  Терпеливо, с трудом мы отыскивали и собирали их. Их уже много (в одном только Париже больше целой армии), людей горячих и решительных, которые поняли, что их усилиям необходима организация и что им нужны методы, дисциплина, руководство.

  Какие методы? Объединяйтесь в ячейки с теми, кого знаете. Сами выбирайте себе старших. Старшие свяжутся с надежными людьми, которые направят их и дадут нам подробный отчет. Наш Комитет берет на себя руководство, чтобы координировать ваши действия с теми, кто находится в свободной зоне, и теми, кто сражается вместе с нашими союзниками. Ваша непосредственная задача - сорганизоваться, чтобы вы могли вступить в борьбу в тот день, когда получите приказ. Будьте разборчивы, привлекая решительных людей, и ставьте над ними лучших. Ободряйте и побуждайте тех, кто сомневается и больше не смеет надеяться. Разыскивайте тех, кто отрекся от Родины и предал ее, и следите за ними. Всякий день собирайтесь и передавайте информацию и важные наблюдения старшим. Держитесь строжайшей дисциплины, соблюдайте предельную осторожность и полную тайну. Остерегайтесь людей неразумных, болтунов, предателей. Никогда не хвастайтесь, никому не доверяйтесь. Постарайтесь взять на себя необходимые расходы. Позже мы обеспечим вас средствами, которые стараемся сейчас собрать.

  Принимая на себя руководство, мы дали клятву посвятить все этой службе - решительно и беспощадно. Еще вчера незнакомые друг с другом, никогда прежде не принимавшие участия в политической борьбе ни в Сенате ни в Правительстве, независимые, простые французы, избранные для дела которому обязуемся, у всех нас только одно стремление, одна страсть, одно желание: возродить Францию чистую и свободную."

  Разумеется, небольшая группа Вильде-Левицкого, призывавшая стихийно возникающие ячейки сплачиваться вокруг нее, выступала от имени руководства подполья, в целях секретности, однако не без некоторого вызывающего апломба, присущего богемной и академической публике. 30 декабря 1940 г. вышел второй, "новогодний", номер газеты, содержавший пожелания "всем честным французам" победы Союзников и генерала де Голля, а также скорейшего освобождения страны. Первые номера "Сопротивления", несмотря на все опасности, были в основном распространены различными группами французского подполья в течение месяца. По имеющимся сведениям, гитлеровскими "структурам безопасности" и французской полицией на оккупированных территориях было перехвачено менее 10% экземпляров, что также являлось существенным успехом подпольщиков. Возможно, эффективность оккупантов и их пособников оказалась столь невысока из-за того, что в тот период зловещая тайная государственная полиция Третьего рейха (Geheime Staatspolizei, гестапо) еще не успела получить широких полномочий на оккупированной территории Франции, и борьбой с подпольем занималась армейская полевая полиция (Feldpolizei). Структуры последней традиционно уступали в этом отношении "ведомству Гиммлера".

  Выход газеты подпольщиков вызвал широкий отклик у французской общественности. Более того, вскоре экземпляры "Сопротивления" пересекли Ла-Манш, и в 1941 г. содержательная передовая статья Бориса Вильде регулярно зачитывалась по лондонскому радио, вещавшему на Францию. Примерно к этому моменту относится и начало применения термина "Сопротивление" в том значении, в котором он вошел в историю Второй мировой войны. Так что, вероятно, Борис Вильде и Анатолий Левицкий еще при жизни успели ощутить первые лучи славы. К сожалению, они проникли к ним через зарешеченные окошки тюрьмы...

  Выход подпольной газеты был справедливо оценен оккупационными властями как "прямая и явная угроза", и на выявление нелегальной редакции были брошены прибывшая из Берлина специальная группа гестапо во главе с гауптштурмфюрером Дойрингом (Doehring), разбавленная для "введения в курс дела" уже работавшими в Париже сотрудниками. Вероятно, с этого момента следует вести обратный отчет времени до краха "группы Музея Человека".

  В январе 1941 г. Борис Вильде, авторитет которого среди руководства подполья значительно вырос после блестящего успеха "Сопротивления", был направлен в сектор "Юг", т.е. на неоккупированную французскую территорию (известно, что он побывал в Тулузе, Марселе, Лионе и на Лазурном берегу) со специальной пропагандистской миссией. Он должен был тайно встретиться с проживавшими там представителями французской интеллектуальной элиты, потенциально расценивавшимися как "патриоты и сопротивленцы", и привлечь их к сотрудничеству. Насколько успешной оказалась эта поездка, судить сложно. Известно только, что известный писатель и критик Андре Мальро, впоследствии принявший активнейшее участие в Сопротивлении, тогда вежливо, но твердо "указал на дверь" настойчивому русскому. Возможно, он счел его поведение слишком неосторожным. Подконтрольная правительству Виши территория кишела германскими агентами, "лояльные" французские полицейские и жандармы также представляли для Сопротивления опасность. Похоже, Борис Вильде, подобно многим успешным, но склонным к риску нелегалам, действительно утратил бдительность. Именно во время поездки на юг его "зафиксировал и начал вести" один из наиболее эффективных агентов гестапо в рядах французского Сопротивления Альбер Гаво (механик с авиазавода "Блерио"; после войны приговорен к 20 годам тюрьмы). Благодаря этому большинство перемещений Бориса Вильде в его последние месяцы на свободе стало известно гитлеровским спецслужбам. Периодически Вильде, как опытному конспиратору, удавалось механически отрываться от слежки (которую он, кстати, так и не заметил), однако после очередной встречи с Гаво она неизменно возобновлялась.

  В отсутствие Вильде работу "группы Музея Человека" возглавлял Анатолий Левицкий. Под его руководством был выпущен третий номер газеты "Сопротивление". Однако на сей раз оккупанты были уже готовы к противодействию, и распространители начали "засыпаться" один за другим. Возможно, около половины тиража третьего номера так и не попали в руки читателей, если не считать офицеров гестапо и парижской полиции. Анатолий Левицкий, не обладавший буйной отвагой своего друга, был, тем не менее, весьма разумным и осторожным подпольным руководителем. Почувствовав близость провала, он отдал приказ всем переходить на нелегальное положение. С этой целью участники группы начали получать из фондов подполья фальшивые паспорта и новые "легенды". Однако именно с некачественно изготовленным паспортом был связан первый провал: в начале февраля при рутинной проверке документов был арестован германским патрулем адвокат Леон Морис Нордманн. Как бежавший из Германии еврей, он был передан в руки гестапо, занимавшегося подобными случаями. Эмигрантский автор В. Сосинский утверждает, что по той же причине он подвергался пыткам, которых большинству участников "группы Музея Человека" посчастливилось избежать. Если верить германскому капитану (гауптману) Готтлибу, выступавшему прокурором на суде по делу группы Вильде-Левицкого, не выдержав истязаний, Нордманн "раскололся" и начал выдавать других членов группы. Однако существует и иная версия провала "группы Музея Человека". Связная Вильде Жермена Тиллон, несомненно, владевшая информацией, в послевоенные годы заявила следующее: "Двое служащих Музея Человека, оба русского происхождения, Федoрoвский и его любовница Ерушковская, догадываясь о направлении деятельности Сопротивления, в частности, Бориса Вильде, Левицкого и Ивонны Оддон, и донесли на них полиции". Учитывая прогерманские настроения значительной части русской эмиграции в Европе, это представляется более чем возможным.

  Анатолий Левицкий за последние дни на свободе сумел сделать очень многое для спасения своих подчиненных. Однако сам он, как и его верная подруга Ивонна Оддон, опасно затянули с переходом на нелегальное положение, не желая оставлять такую важную для подполья типографию Музея Человека. В результате 12 февраля 1941 г. случилось непоправимое. Гауптштурмфюрер Дойринг вышел на след и нагрянул в Музей Человека с группой агентов гестапо и отрядом французской полиции. Облава, тем не менее, проводилась довольно хаотически: гестаповцы и "ажаны" хватали всех без разбору (из задержанных тогда не были отпущены только Левицкий и Оддон). Более того, Анатолию Левицкому, который обладал большой физической силой и отчаянной решительностью в чрезвычайных ситуациях, сначала удалось нокаутировать конвоировавшего его гестаповца и бежать. Однако, увидев, что его невеста и соратница Ивонна Оддон схвачена, он сам сдался своим преследователям. И тотчас был жестоко избит немцем, которого ранее "вырубил".

  В ближайшие дни последовали аресты еще нескольких членов "группы Музея Человека", не успевших уйти в подполье, в т.ч. связной Жермены Тиллон. Некоторые другие, пользуясь новыми паспортами, поспешили скрыться из Парижа. Среди последних были директор музея д-р Поль Ривэ и вся редколлегия "Сопротивления" - Жан Кассу и Клод Авелин. Однако несколько человек продолжали оставаться во французской столице, словно ожидая возвращения своего командира - Бориса Вильде.

  Узнав об аресте юного связного Рене Сенешаля, поддерживавшего его связь с Парижем, Вильде понял, что раскрыт. Здравый смысл подсказывал руководителю "группы Музея Человека" единственно возможный выход: затаиться на время в "свободной зоне"; тем более что впоследствии он смог бы принести французскому Сопротивлению еще немало пользы. Однако в эту тяжелую минуту им двигали иные мотивы - чувство ответственности перед своими друзьями. Полагая, что быстрый выпуск нового номера газеты сумеет сбить гестапо со следа и отвести подозрение от арестованных товарищей, Борис Вильде нелегально возвращается в Париж. Вот как описывала это событие его супруга Ирэн Лот: "Звонок у входа. Я открываю: Вильде! Вильќде улыбающийся, даже не переодетый, не загримиќрованный. "Но вы с ума сошли!", - таковым было мое приветствие. Он ответил лаконически: "Нужно было, чтобы я вернулся"... Я продолжаю ворчать на Вильде, умоляя его немедќленно вернуться в свободную зону. Он дружелюбно посмеивается над моим испугом и говорит, умалчиќвая о подробностях, что его присутствие в Париже абсолютно необходимо. "Да! Но если и вы попадете в тюрьму?". Он отвечает, улыбаясь: "Моя дорогая, мы все будем там, ведь вы это сами знаете".

_____________________________________________________________________________Михаил Кожемякин

ПРОДОЛЖЕНИЕ СМ. НИЖЕ

 

  

  Борис Вильде отдал оставшимся в строю участникам своей группы лаконичный приказ: "Новый номер "Сопротивления" должен быть выпущен немедленно". Редактором теперь стал журналист Пьер Броссолетт. В начале марта четвертый номер газеты увидел свет. Напечатанный в нескольких подпольных мастерских, он имел довольно незначительный тираж, часть которого была тотчас перехвачена гитлеровцами. Ожидаемого Вильде эффекта этот акт героического отчаяния не принес: гауптштурмфюрер Дьоринг плотно "сел на хвост" "группе Музея Человека", и аресты ее участников продолжились. В 20 марта гестапо был выявлен использовавшийся Борисом Вильде канал по переброске людей в Испанию, и последовал очередной трагический провал. Двух сбитых над Францией пилотов разведывательного самолета британских Королевских ВВС (RAF), переправкой которых занимался Вильде, на испанской границе ждала засада вишистской жандармерии. Британцы были застрелены на месте (возможно, погибли в перестрелке), а напрямую связанный с Вильде проводник Жорж Итье - схвачен и передан гитлеровцам. Нельзя с точностью утверждать, выдал ли Бориса Вильде не выдержавший жестоких пыток Итье, или руководителя "группы Музея Человека" сдал провокатор Альбер Гаво, однако 26 марта 1941 г. в 15 часов Борис Вильде был арестован.

  Гауптштурмфюрер Дьоринг лично руководил операцией. Борис Вильде, переговорив с одним из своих последних людей в Париже эльзасцем Пьером Вальтером (арестован несколькими днями позднее) в кафе на площади Пигаль, переходил площадь, когда несколько гестаповцев набросились на него сзади, заломили руки, надели наручники и затолкали в автомобиль. Вильде всегда носил с собой пистолет (6,35-мм карманный бельгийский "Браунинг"), однако воспользоваться оружием у отважного подпольщика не было шансов. Гауптштурмфюрер Дьоринг, который в 1945 г. попал в плен и был приговоренный французским судом к тюремному заключению, вспоминал, что в первые минуты после ареста Вильде был внешне спокоен и только сказал, что "нападать со спины не по-рыцарски". В этих словах был весь характер этого человека, слишком благородного для своих безжалостных времен...

  Впрочем, гестаповец Дьоринг также считался "честным малым", во всяком случае, в рамках принятых нацистами представлений. На протяжении проводившегося парижским гестапо расследования по делу группы Вильде-Левицкого, несмотря на жесточайшее психологическое давление на подпольщиков, пыткам были подвергнуты только двое - Анатолий Левицкий и Леон Морис Нордманн. "Как евреи", пояснил впоследствии гауптштурмфюрер. Всего в гитлеровских застенках в конечном итоге оказались восемнадцать участников "группы Музея Человека". Последний, пятый номер газеты "Сопротивление" был самоотверженно выпущен Пьером Брисоллеттом (впоследствии также схвачен и умер в заключении) практически в одиночку в конце марта 1941 г.... Первоначально были арестованы многие из окружения группы Вильде-Левицкого, в т.ч. их число попал даже полковник Оэ, однако отсутствие доказательств заставило освободить их. Впрочем, полковник Оэ, как и полковник де Ля Рошер, вскоре все же были схвачены нацистами и отправлены в концлагеря, откуда обоим пожилым офицерам не суждено было вернуться.

  После того, как руководство гестапо сочло "группу Музея Человека" окончательно разгромленной, а доказательства, собранные против ее участников, достаточными для суровой германской "фемиды", Вильде, Левицкого и их товарищей передали в руки военной юстиции. Для них потянулись томительные дни заключения в парижской тюрьме Фрэн, периодически нарушаемые допросами, которые отныне вел прокурор Готтлиб, характеризовавшийся выжившими подпольщиками как "высокомерный и холодный педант". Условия содержания в Фрэн были относительно сносными: заключенным было позволено изредка получать из дома посылки с носильными вещами, продуктами и книгами, периодически им предоставлялись свидания с родными.

  "В одиночной камере - вот где человек проявляется в полной мере", - писал Борис Вильде во время своего 11-месячного заключения. 16 июня 1941 г. он сделал первую запись в своем дневнике, ставшем для него подведением философских и нравственных итогов жизни и, пожалуй, его самым мощным с выразительной точки зрения произведением. Несколько лет назад тюремные дневники Вильде наконец были изданы в России (Б.Вильде. Дневник и письма из тюрьмы. 1941-1942 / Пер. с фр. М.А.Иорданской. М., 2005). Эти записки, заслуживающие отдельного подробного филологического исследования, построены то в форме монолога, то - диалога с собственным "вторым я", то - в форме бесед с горячо любимой Ирэн Лот, которой на редких тюремных свиданиях в присутствии немецкого унтер-офицера Вильде не мог высказать всего. На их страницах нашлось место рассуждениям о жизни и смерти; о природе любви и о родине; о собственных путях в жизни и в литературе; о науке и о религии, в которой Вильде так и не сделал своего выбора. В них нет места только одному - сожалению о прошедшем и страху смерти. "И все-таки я люблю жизнь. Господи, как я ее люблю! Но я не боюсь умереть. Быть расстрелянным - в каком-то смысле логичное завершение моей жизни. Кончить с блеском. Каждый кончает с жизнью по-своему", - записал он. В последние месяцы своей жизни Борис Вильде с поразительной точностью предвидел ее конец. И, тем не менее, как только появлялась малейшая возможность общения с товарищами, он, как командир и как друг, пытался поддерживать в них веру в благополучный исход и в победу. В частности, после нападения гитлеровской Германии на СССР он призывал их не придавать фатального значения сообщениям о тяжелых поражениях Красной армии (пресса была официально недоступна заключенным, но относившиеся к ним с сочувствием немецкие солдаты-охранники изредка давали тайно "почитать газетку"). "Гитлер не сможет переварить того, сколько проглотил", - говорил Вильде и, согласно воспоминаниям Агнес Гюмбер, прогнозировал полную победу Союзников в 1944 г. Современники в один голос свидетельствуют, что все участники "группы Музея Человека" в заключении демонстрировали изумительную силу духа и даже оптимизм.

  Судебный процесс над восемнадцатью участниками группы Вильде-Левицкого начался 8 января 1942 г. в специальном деревянном помещении, выстроенном во внутреннем дворе тюрьмы Фрэн. Председательствовал судебной коллегией капитан Эрнст Роскотхен (Roskothen), являвший типичный образец германского офицера Второй мировой. Крайне щепетильный в вопросах чести, он, тем не менее, с полным ощущением собственной правоты выполнял волю гитлеровского режима. Прокурор капитан Готтлиб предъявил подсудимым обвинения в целом наборе типовых для борцов Сопротивления "тяжких преступлений против безопасности рейха", и, кроме того, в отношении десятерых (включая Вильде и Левицкого) - в "шпионаже", а двоих (уроженцев Германии Нордманна и Вальтера) - в "измене". Современник так описывает мужественное и даже вызывающее поведение подпольщиков в зале суда: "Немецкие солдаты в касках ввели в этот зал 18 подсудимых, которые перебраќсывались шутками, как студенты на годовых экзаќменах, чтобы поднять свое настроение". Борис Вильде в своих показаниях взял всю ответственность за деятельность группы на себя одного и всеми силами пытался спасти товарищей, особенно самых молодых из них. Самоотверженно выступавшие в поддержку друг друга и в защиту своего достоинства, подсудимые заслужили искреннее уважение даже германских военных юристов. "Он (председатель капитан Роскотхен - прим. автора) произќносит удивительное в его устах похвальное слово подсудимым, особенно по адресу Бориса Вильде, - вспоминала Агнес Гюмбер. - Он обращает внимание на поразительный факт, что Вильде нашел в себе моральную силу, будучи в тюрьме, после японского изучить санскритский язык. И, повернувшись к нам, он заявляет о своем чувстве уважения ко всем нам. Он знает, говорит он, что мы вели себя, как подобает французским патри-отам, в то время как его тяжелый долг велит ему веќсти себя по отношению к нам, как подобает немцу".

  18 февраля 1942 г. капитан Роскотхен "исполнил свой долг". Семеро из подсудимых - Борис Вильде, Анатолий Левицкий, Леон Морис Нордманн, Рене Сенешаль, Поль Вальтер, Жорж Итье и Жюль Анриу - были приговорены к расстрелу. Остальные, согласно законам военного времени, подлежали депортации в концентрационные лагеря. Впрочем, в отношении нескольких человек депортацию заменили "помещением под надзор". Среди отправлявшихся за колючую проволоку оказались большинство женщин "группы Музея Человека" - Ивонна Оддон, Агнес Гюмбер Жермана Таллон и ее мать Эмили Таллон (скончалась в концлагере Равенсбрюк в 1945 г.). После вынесения приговора приговоренным к смерти позволили проститься с приговоренными к лагерям. "Не бесќпокойтесь о ваших семьях, о них позаботятся, пока вы будете в Германии в ожидании победы", - с изумительным хладнокровием сказал Борис Вильде, обнимая своих товарищей по борьбе. Остальные также держались твердо, во всяком случае - внешне.

  Пять мучительных дней приговоренные к смерти подпольщики провели в своих камерах в тюрьме Фрэн. Как ни удивительно, большинство из них рассчитывали, что приговор не будет приведен в исполнение. "Вы увидите: ни я, ни друќгие, мы не будем расстреляны", - уверял друзей Анатолий Левицкий. Вероятно, их отчаянная надежда была связана с общественным мнением Франции, которое всколыхнуло известие о жестоком приговоре в отношении интеллектуалов. С просьбами помиловать участников группы Вильде-Левицкого к германским оккупационным властям обратились несколько видных деятелей французской культуры и искусства, в т.ч. Франсуа Мариак и Поль Валери. Им, представителям цивилизации гуманизма, представлялось диким, как люди могут быть расстреляны за издание газеты. Вторая мировая война разметала основы этой цивилизации. Приговор не мог быть отменен. Единственным, кто до конца осознавал это, был сам Борис Вильде. Когда разгромивший "группу Музея Человека" гестаповец Дьоринг навестил приговоренных за несколько дней до расстрела, чтобы, в качестве прощального жеста "тевтонского рыцарства", передать им сигареты (от недостатка курева заключенные страдали больше, чем от голода), Борис Вильде заметил ему: "Вы убиваете не для того, чтобы помиловать. Если мы будем расстреляны не по этому приговору, то, как заложники, когда в Париже снова нападут на ваших солдат".

  23 февраля обреченным было сообщено о том, что через несколько часов они будут казнены. Им предоставили время, чтобы наскоро написать прощальные письма родным и близким. "Я видел кое-кого из друзей, они бодры, и меня это радует..., - отметил в своем прощальном послании к Ирэн Лот Борис Вильде, даже в минуту конца больше думавший о своих людях, чем о себе. - Честно говоря, в моем мужестве нет большой заслуги. Смерть для меня - это осуществление Великой Любви, вхождение в подлинную реальность. На земле возможностью такого осуществления были Вы. Гордитесь".

   Анатолий Левицкий, глубоко верующий человек, написал в последний час своим близким: "Не могу себе простить горя, которое я вам причиняю, и умоляю вас простить меня всем сердцем... Я не ожидал столь быстрой развязки, но, быть может, лучше, что это так. Я готов уже давно и совершенно спокоен. Мне кажется, что душа моя в мире с Богом. Да исполнится Его воля. Пусть возьмет Он и вас под Свое высокое покровительство!"

  Примерно в 17 часов 23 февраля 1942 г. семерых приговоренных к смерти подпольщиков под усиленной охраной перевезли на грузовиках из тюрьмы Фрэн в расположенный в 12 км. от Парижа форт Монт-Валериен. Во Франции, в отличие от Восточного фронта или Балкан, гитлеровцы еще соблюдали все мрачные ритуалы расстрела. В небольшой часовне форта обреченным было позволено проститься друг с другом и получить напутственное слово от католического капеллана Вермахта. Вильде (человек, далекий от официальной религии) и Левицкий (православный) предпочли не исповедоваться по католическому обряду. К месту казни борцов французского сопротивления сопровождали их судьи, капитаны Роскоттхен и Готтлиб, которые отдали своим жертвам воинское приветствие. Приговор привела в исполнение расстрельная команда из двенадцати солдат Вермахта. Так как для всех семерых не нашлось места у стены, Вильде, Левицкий и Вальтер выразили желание умереть последними, поддержав идущих на смерть товарищей. Все семеро отказались от повязок на глаза и встретили залпы расстрельной команды пением "Марсельезы".

  Борис Вильде и Анатолий Левицкий нашли последнее успокоение рядом с пятью своими товарищами на кладбище Иври, во французской земле, ставшей им второй родиной. До своей смерти в 1987 г. там подолгу бывала Ирэн Лот. Она так и не вышла замуж повторно.

  В 1943 г. (приказы от 3 января и 3 ноября) генерал Шарль де Голль посмертно наградил Бориса Вильде и Анатолия Левицкого Медалями Сопротивления (Médaille de la Résistance). "Целиком посвятил себя делу подпольного Сопротивления с 1940 года. Будучи арестован чинами гестапо и приговорён к смертной казни, явил своим поведением во время суда и под пулями палачей высший пример храбрости и самоотречения". Эти слова лидера "Сражающейся Франции" могут быть отнесены к любому из героев "группы Музея Человека", возглавленной двумя нашими соотечественниками, давшими французскому Сопротивлению его имя. ____________________________________________________________________Михаил Кожемякин

  

  Л И Т Е Р А Т У Р А:

  

  1. Б. Вильде. Дневник и письма из тюрьмы. 1941-1942 / Пер. с фр. М.А.Иорданской. М., 2005

  2. Вестник русских добровольцев, партизан и участников Сопротивления во Франции. Часть первая. /"Вестник Европы", 2005, Љ15.

  3. В. Амурский. Борис Вильде. Ускользающий силуэт героя. /Литературный перекрёсток, 26/09/2009

  4. А. Мокроусов. Личное сопротивление Бориса Вильде. Альманах "Неволя". Приложение к журналу "Индекс/Досье на цензуру", 8-2006.

  5. Ю. Москаленко. Можно ли оставаться патриотом России, живя во Франции? http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-18782/

  6. Р. Райт-Ковалева. Человек из Музея Человека. Повесть о Борисе Вильде. М., 1982.

  7. Антифашистское движение сопротивления в странах Европы в годы второй мировой войны, М., 1966.

  8. Колосков И. А., Цырульников Н.Г. Народ Франции в борьбе против фашизма , М., 1960.

  9. Блицкриг в Европе. Война на Западе. СПб, 2004.

  10. Я. Самнер, Ф. Вавилье. Французская армия. 1939-1942: кампания 1939-1940, Вишистская Франция. М., 2002.

  11. История Второй мировой войны 1939-1945. Т. 3. М., 1974.

  12. Ю. Цурганов. Белоэмигранты и Вторая мировая война. Попытка реванша. 1939-1945. М., 2010.

  13. Деларю Ж. История гестапо. М., 2004.

  14. Н.Н. Молчанов. Генерал де Голль. М., 1973.

  15. Agnes Humbert (tr. Barbara Mellor), Résistance: Memoirs of Occupied France. London, 2008.

  16. Martin Blumenson. Le Reseau du Musée de l'Homme. / Editions Le Seuil, Paris, 1979.

  17. Julian T. Jackson . The Fall of France: The Nazi Invasion of 1940. Oxford, 2003.

  18. Brian Bond. Britain, France and Belgium, 1939-1940. London, 1990

  19. Yves Durand. La Captivite, Histoire des prisonniers de guerre francais 1939-1945. Paris, 1981.

  20. Terry Crowdy. French Resistance Fighter: France's Secret Army. Oxford: Osprey Publishing, 2007

  21. Peter Davies. France and the Second World War: Occupation, Collaboration and Resistance. London, 2000.

  22. Michael Curtis. Verdict On Vichy: Power and Prejudice in the Vichy France Regime. New York, 2002.

  

  1. И Н Т Е Р Н Е Т - Р Е С У Р С Ы:

  

  b. http://g-egorov.livejournal.com/5676.html

  c. http://btr-blitz2.clan.su/news/russkie_uchastniki_francuzskogo_soprotivlenija/2010-12-14-515

  d. http://www.ippo-jerusalem.info/foto_Boris_Vilde.html

  e. http://www.mobeseda.ru/istorija/materialy/9-vse-jeto-znakomo.html

  f. http://www.borisvilde.narod.ru/pages-r/aindexindex.htm

  g. http://fr.wikipedia.org/wiki/Arm%C3%A9e_fran%C3%A7aise_en_1940

  h. http://france1940.free.fr/armee/dlc.html

 

Константин Симонов беседует с румынскими пленными, 1941. 

Бульба-Боровец и его сторонники встречают гитлеровцев в Сарнах, 1941.   Бульба-Боровец в мундире генерал-хорунжего, 1942.

Вторая мировая война вошла в историю как "битва брони и моторов", и в рядах стальных героев ее танковых сражений - Т-34 и КВ, "Шерманов" и "Валентайнов", "Тигров" и "Хетцеров", по праву стоят несколько маленьких "подпольщиков" -самодельных бронеавтомобилей, собранных борцами антифашистского Сопротивления стран Европы. Наиболее известным серди них является, несомненно, польский "Kubus", построенный во время Варшавского восстания 1944 г. на одном из заводов столицы Польши силами повстанческих умельцев под руководством инженера Йозефа Ферника. Этот грозный с вида "бронеобъект" был включен в состав Бронированного взвода моторизованной колонны "Wydra", с 22 августа по 6 сентября 1944 г. принимал отчаянное, но неудачное участие в боях в районе Варшавского университета и был брошен повстанцами при отступлении из-за невозможности его эвакуации. В наши дни тщательно восстановленный "Kubus" экспонируется в Музее Варшавского восстания и даже выезжает своим ходом на различные мемориальные мероприятия.

Гораздо меньше известен его датский "собрат", бронеавтомобиль V3, также успевший повоевать в майские дни 1945 г., хоть и не столь активно. Между тем, история создания этой боевой машины изобилует драматическими эпизодами и интересна хотя бы тем, что V3 был произведен в подполье в условиях гитлеровской оккупации Дании.

Нужно сказать, что, несмотря на подчеркнуто нейтральный и миролюбивый характер оборонительной доктрины предвоенного Датского Королевства, местные военные экспериментировали с применением бронетехники настолько интенсивно, насколько позволял их небольшой бюджет. Первый датский броневик, собранный на шасси Гочкиса М1909 и получивший название HtK46, был заказан еще в 1917 г., правда, не армейцами, а патриотической военизированной организацией "Akademisk Skyttekorps". На первых же крупных учениях бравые волонтеры переехали курятник мирного фермера, после чего опасную новинку "поставили на прикол", а в 1923 г. и вовсе списали. Однако почин был положен. В 1926 г. Датская армия купила в учебных целях итальянский легкий танк "Фиат 3000" (в строю до 1932 г.), а в 1931 г. получила бронеавтомобили "Forsoegs Panser" ("Экспериментальный бронеобъект") FP-1и FP-2, построенные на шасси Форда АА и вооруженные 20-мм автоматическими орудиями системы Мадсена. Эти машины оставались в строю вплоть до Второй мировой войны. В 1932-37 гг. на службу были приняты три легких танка "Виккерс" Carden-Loyd Patrol Car Mk VI (FP-3, 4 и 5), однако из-за возникших сложностей в обслуживании они были возвращены поставщику. В 1934-35 гг. парк бронетехники королевства пополнился тремя германскими боевыми машинами - одним "Landsverk L-185", модернизированным под 20-мм пушку Мадсена (FP-6, выведен в резерв в 1939 г.), и двумя "Landsverk М-185" на шасси Бьюссинга (FP-7 и 8, в период оккупации использовались германскими силами в полицейских целях). Однако "немцы", стоимостью 100 тыс. крон каждый, были признаны слишком дорогими. Накануне Второй мировой датские военные планировали закупку 18 шведских бронеавтомобилей Pbil m/39 "Линкс" (в 1939 г. получено три, получивших обозначение PV-10, остальные конфискованы шведской стороной в связи с оккупацией Дании) для вооружения двух кавалерийских полков - драгунского "Jydske" и гусарского "Garder". Датчане также испытывали "бронемотоциклы" "Харлей-Дэвидсон", собранные шведской фабрикой "Landsverk AB". Однако вторжение войск нацистской Германии 9 апреля 1940 г. положило конец этим планам, как и независимости Дании. 

Понимая ничтожность шансов своей маленькой, не воевавшей с 1864 г. нейтральной страны противостоять агрессии мощного соседа, король Дании Христиан Х отдал приказ не оказывать захватчикам сопротивления. Тем не мене, в ряде мест продвижение колонн Вермахта и высаженные гитлеровцами морские и воздушные десанты столкнулись с упорным, хоть и непродолжительным противодействием отдельных подразделений Датской армии (ни одна из бронемашин в бой так и не вступила). Но эти изолированные эпизоды не могли изменить общей картины. На Данию на пять лет опустилась тень нацистской оккупации. 

Следует признать, что на первых порах оккупационный режим, установленный гитлеровцами в этом скандинавском королевстве, отличался относительной мягкостью, особенно по сравнению со зверствами немцев и их союзников на захваченных территориях СССР, в Польше и в Югославии. Несмотря на то, что в Дании были дислоцированы германские войска, а местная экономика была фактически подчинена интересам Третьего рейха, датская государственность номинально сохранялась, король оставался на троне, правительство функционировало в практически неизмененном довоенном составе. В марте 1943 г. даже состоялись свободные выборы в парламент (Folketinget), в ходе которых датчане "прокатили" главных союзников Гитлера в стране - Датскую национал-социалистическую рабочую партию (Danmarks Nationalsocialistiske Arbejderparti, DNSAP), получившую позорный результат в 2,1% голосов. Согласно воспоминаниям современников, повседневная жизнь датчан в первые годы оккупации мало изменилась, и потому движение Сопротивления в начале не находило широкой поддержки. 

Первоначально основу антифашистского подполья страны составляли ячейки запрещенной 22 июня 1941 г. Датской коммунистической партии (Danmarks Kommunistiske Parti), однако по мере того, как Вторая мировая война набирала свои чудовищные обороты, это все явственнее ощущалось в Дании. В 1942 г. страну охватила волна "ненасильственного сопротивления нацистам", выражавшегося, в первую очередь, в актах саботажа и забастовках на работавших на Германию предприятиях, антифашистской агитации (в т.ч. в форме подпольной периодики), игнорировании мероприятий германской администрации и бойкотировании коллаборационистов. С января 1943 г. начали действовать вооруженные отряды "Гражданских партизан" (Borgerlige Partisaner, BOPA), совершавшие диверсии на германских объектах, а так же, периодически, нападения на оккупантов и их датских сторонников. Первоначально созданные коммунистами, они очень скоро собрали в своих рядах пассионариев самого разного толка - левых и либералов, ветеранов войны в Испании и Советско-финской войны, бывших солдат и офицеров, представителей еврейской диаспоры и т.д. 

Под влиянием роста антифашистских настроений датской общественности правительство страны стало занимать все более жесткую позицию по отношению к оккупационному режиму. Когда 28 августа 1943 г. германская сторона в ультимативной форме потребовала запрета забастовок и публичных собраний, введения комендантского часа, немецких военно-полевых судов и цензуры, а также "компенсации" в размере 1 млн. крон за каждого убитого "рейхснемца" и взятия заложников, правительство Дании ответило категорическим отказом. На следующий день датское правительство было разогнано по приказу Гитлера, а еще сохранявшиеся небольшие вооруженные силы Дании - разоружены (некоторые гарнизоны пытались оказать немцам сопротивление; датским морякам удалось затопить большинство своих кораблей). Реальная власть в стране перешла в руки германской оккупационной администрации во главе с рейхскомиссаром (ранее - генеральным рейхсуполномоченным, Reichsbevollmächtigter) др. Вернером Бестом; датские органы власти во главе с бывшим дипломатом и открытым германофилом Нильсом Свеннингсеном занимали открыто коллаборационистскую позицию. Датчанам предстояло познать все реалии нацистского "нового порядка" в Европе: жестокое подавление любых протестных выступлений, массовые аресты противников оккупации, стремительные военные суды и расстрелы. Ответом стал быстрый рост движения Сопротивления, ряды которого теперь активно пополняли датские военнослужащие, которым удалось избежать немецких лагерей. 

В сентябре 1943 года в качестве руководящего органа движения Сопротивления Дании был создан Совет свободы (Frihedsrådet), объединивший антифашистские силы самой различной политической ориентации. Эмиссарами Совета была установлена связь со знаменитым британским Управлением специальных операций (Special Operations Executive, SOE), после чего борцы Сопротивления стали координировать свои действия с Союзниками. В декабре 1943 г. по инициативе SOE Cоветом свободы было принято решение о создании сети подпольных боевых групп для диверсионных действий против оккупантов, и, в первую очередь, для подготовки массового восстания в момент освобождения Дании англо-американскими или советскими (на последнее особенно надеялись датские коммунисты) войсками. Секретные воздушные поставки оружия и боевых материалов Союзниками, а также тайный доступ на недостаточно бдительно охранявшиеся Вермахтом склады бывших датских вооруженных сил позволил Сопротивлению к началу 1944 г. подготовить более 20 тыс. активных бойцов; к моменту освобождения страны в мае 1945 г. число солдат "тайной армии" Дании достигло 42 тыс.

На протяжении 1944 г. датское Сопротивление осуществляло в среднем от 50-70 до 100 актов саботажа, диверсий и боевых операций ежемесячно ("насильственные" акции при этом были наименее частыми), в 1945 г. эти показатели выросли еще значительнее. Всего за время войны датские подпольщики записали на свой счет более 1800 диверсии на железной дороге и свыше 2670 различных операций. В боестолкновениях, в тюрьмах и концентрационных лагерях за это время погибли 850 датских бойцов; 102 патриота были казнены нацистами. Следует признать, что "кровавые" потери гитлеровцев и их местных сторонников в результате действий подполья были значительно меньшими: преодолеть моральные запреты на убийство "гражданским партизанам" неизменно было нелегко, да и угроза взятия оккупантами заложников являлась сдерживающим фактором. Нередки были случаи, когда отчаянные молодые бойцы, спланировавшие нападение на германский патруль или пост и хвалившиеся друг перед другом, как "без жалости перебьют проклятых швабов", в решающую минуту "давали слабину", ограничивались разоружением выглядевших очень невоинственно немецких резервистов и битьем им морд. Со своей стороны, занимавшиеся преследованием Сопротивления в Дании германские и коллаборационистские силовые структуры таких моральных проблем почти не испытывали.... 

Наиболее известной операцией датского Сопротивления, в которую активно включились и различные "легальные" силы страны, стало спасение датских евреев. Когда 1 октября 1943 г. Гитлер принял решение о депортации восьмитысячной еврейской диаспоры Дании в "лагеря смерти", усилиями борцов Сопротивления и самых широких слоев датского общества большинство евреев были спасены и нелегально переправлены в Швецию на рыбацких лодках, частных яхтах и торговых судах. Нацистам удалось схватить лишь 477 чел., из которых впоследствии погибли около 70 (по данным израильского института "Яд Вашем - более ста). 

"Тайная армия" Дании имела достаточно четкую организационную структуру. Основными первичными подразделениями Сопротивления являлись так называемые "милгруппы", т.е. "военные группы" (militaer gruppe), создававшиеся на территориальной основе и насчитывавшие от нескольких до нескольких десятков бойцов. "Милгруппы" объединялись в роты (от 80 до 100 чел.), которыми, как правило, командовали бывшие кадровые военнослужащие. Были предприняты также попытки создания батальонов численностью до 600 бойцов, однако, за исключением Копенгагена, подобная практика была сочтена "нецелесообразной". Для удобства координации действий подполья, вся страна была разделена на шесть военных округов, каждый из которых имел собственный штаб, свои структуры связи, разведки, обеспечения и т.д. В качестве "безопасной базы" датские борцы Сопротивления использовали соседнюю нейтральную Швецию, куда и откуда издревле знакомые с морем датчане легко добирались на моторных и парусных лодках. На вооружении подпольщиков находилось легкое стрелковое оружие и даже пулеметы самых различных систем (в первую очередь - датского, германского, британского и американского производства), гранаты и взрывные устройства фабричного и самодельного выпуска и даже... бронеавтомобиль. Его постройка и последующее боевое применение стало одним из наиболее легендарных эпизодов в истории движения Сопротивления в Дании. Инициатива создания собственной бронетехники принадлежала 7-й роте "Фредериксверк" (7 Komp. Frederiksvaerk) столичного военного округа, названной так по имени небольшого промышленного города (о. Зеландия, близ Копенгагена), где располагался ее подпольный штаб. 

Согласно наиболее распространенной версии, датский "партизанский" бронеавтомобиль являлся "духовным наследником" знаменитого польского "Kubus"а". В январе 1945 г. случай якобы свел командира датской подпольной 7-й роты капитана Кима Хвидегарда в одном из питейных заведений Копенгагена с приехавшим с Восточного фронта германским военным журналистом, который участвовал в подавлении Варшавского восстания. Отметим, что многие датские патриоты имели знакомых из числа немецких военнослужащих, что не мешало им страстно желать изгнания оккупантов: таковы были гримасы Второй мировой войны в Западной Европе. Красноречивый "кригсберихтер" живописал своему датскому собеседнику эпизод, когда на германские позиции в районе Варшавского университета "внезапно двинулись собранные поляками броневики устрашающего вида". Так единственный "Kubus" размножился в устах умелого рассказчика до целого бронеавтомобильного подразделения, однако главное, что запомнил капитан Хвидегард из этого "охотничьего рассказа" - растерянность, которую вызвало у гитлеровцев появление повстанческой бронетехники. В результате в штаб столичного военного округа вскоре поступил проект постройки силами подполья из Фредериксверка "экспериментальной боевой машины с броневой защитой". После недолгого раздумья, подпольное руководство дало "добро", тем более, что "мощностей" местных "милгрупп" вполне должно было хватить. В индустриальном городе имелись сталепрокатный завод, судоремонтные доки и железнодорожное депо, на которых работали в своей "легальной" жизни подчиненные капитана Хвидегарда, в основном - пролетарские ребята, с детства привычные к труду и к драке. Имелся в подпольной 7-й роте и человек, который был способен спроектировать, построить бронеавтомобиль и повести его в бой. 

29-летний талантливый инженер Виктор Йенсен происходил из буржуазной семьи. До начала войны он шел по благополучному путем молодого человека из обеспеченных слоев общества. Учеба в университете, диплом инженера, блестящие перспективы на будущее, веселое, но в целом "благопристойное" времяпрепровождение в компании сверстников и сверстниц "своего класса", среди которых он пользовался авторитетом как бесшабашный автогонщик и яхтсмен-любитель, страстный охотник, знаток автомобилей и оружия... После германского вторжения Дании Йенсен занял непримиримую позицию по отношению к оккупантам. Он дважды арестовывался за участие в антифашистских акциях, "вылетел" с работы и, в конечном итоге, в 1942 г. был вынужден уйти на нелегальное положение после того, как в случайной стычке ранил немецкого гражданского специалиста. В подполье бывший выходец из "золотой молодежи" сблизился с коммунистами и примкнул к самым радикальным кругам Сопротивления, взявшим курс на вооруженную борьбу. Он участвовал во многих операциях, демонстрируя личную храбрость, а также организаторские способности и отличные технические знания. В 7-й роте, в которой сильно было влияние "левых", Виктор Йенсен носил чин лейтенанта, а в Фредериксверке работал мастером в железнодорожном депо по поддельным документам (кстати, фамилию "Йенсен" ему менять не пришлось, т.к. она считается самой распространенной в Дании). Разумеется, такой человек с готовностью согласился взять на себя организацию постройки броневика и в феврале 1945 г. принялся за дело с кипучей энергией энтузиаста и осторожностью опытного конспиратора. 

Базой для постройки боевой машиной стали мастерские депо железнодорожной компании "Фредериксверк - Хундестед" (Frederiksvaerk-Hundested). Дирекция этого предприятия демонстрировала стремление к сотрудничеству с подпольными структурами, особенно в последние месяцы войны, когда стало ясно, что падение нацистской Германии не за горами. Для сохранения строительства в тайне Виктор Йенсен задействовал в реализации проекта весьма ограниченное число рабочих, исключительно сторонников Сопротивления, которым мог доверять лично. Таким образом, быстрота производства была принесена в жертву безопасности. Для создания будущего "секретного оружия" датского Сопротивления был использован принадлежащий железнодорожной компании 2-тонный грузовик "Форд" с двигателем V8, имевший репутацию надежной военного автомобиля (в Германии за годы войны было выпущено 13 952 полугусеничных машины на его базе, производство которых было начато по заказу войск СС). "Форду" инсценировали аварию на территории железнодорожного депо, чтобы избежать посторонних свидетелей, после чего по всем правилам была оформлена документация на его списание. Машину спрятали в пожарном сарае, где в условиях строгой секретности и выполнялась большая часть работ. Для того, чтобы скрыть постройку броневика от любопытных глаз "непосвященных", пришлось пойти на переукомплектование рабочих смен в депо, составив одну из них почти полностью из участников Сопротивления. Несколько человек в дирекции, оказавших в этом помощь, как выяснилось уже после войны, быстро догадались, что за "агрегат" собирают подпольщики, однако держали язык за зубами: получить ярлык "предателя" буквально накануне освобождения никому из них не хотелось. 

Проект Виктора Йенсена предусматривал блиндирование автомобиля противопульными броневыми листами и установку на передней части капота экрана большей толщины, чем прочая броневая защита. Вместо кузова монтировался "каземат" прямоугольной формы с прорезными бойницами для стрелков и люком с бронекрышкой полусферической формы в верхней части. В задней части автомобиля располагалась башня цилиндрической формы с турелью для 7,92-мм пулемета Мадсена, которую планировалось оснастить поворотным механизмом с ручным приводом (фактически ее должен был вращать мускульной силой сам стрелок, поворачиваясь вместе с пулеметом за целью). Командир, располагавшийся в кабине вместе с водителем, мог переговариваться с экипажем "каземата" через прорезанное слуховое окошко. "Гражданские" шины автомобиля планировалось заменить армейскими пулестойкими "гусматиками", и, кроме того, установить для их защиты экраны - так называемую "броневую полу-юбку". Проект Йенсена предусматривал для экипажа боевой машины даже определенный комфорт: каземат был оборудован ручками, за которые бойцы могли держаться при движении по пересеченной местности, а также резиновыми валиками, чтоб они не бились о броню; пулеметчик имел вращающееся сиденье с регулировкой высоты. 

"Секретное оружие" получило название "Бронированная машина V3" (Panservognen V3). Считается, что литера V в ее названии обозначала и принятый у Союзников символ победы, и первую букву в имени изобретателя, при всех своих доблестях явно не страдавшего скромностью. Что же касается цифры "3", то датские историки полагают, что она стала результатом остроумного партизанского "прикола". "Секретное оружие Третьего рейха", самолеты-снаряды "Фау-1" и "Фау-2", имели обозначение соответственно V-1 и V-2, следовательно датское "секретное оружие" получило следующий порядковый номер. 

Впрочем, спроектировать бронемашину датским подпольщикам удалось гораздо легче, чем построить ее. Работы шли недостаточно быстро: не хватало то людей, то материалов, то вообще приходилось останавливать все и "залегать на дно" из-за подлинной или мнимой угрозы разоблачения. Раздобыть с помощью товарищей со сталепрокатного завода достаточное количество листов "вотановской" стали толщиной до 8 мм, изначально предназначавшихся для бронирования легких боевых кораблей германского Кригсмарине, удалось только месяц спустя. Йенсен и его помощники приняли решение, что безопаснее будет "накопить" материалы в тайном месте на территории завода, а затем вывезти их на грузовике "одной ходкой". К чести датских подпольщиков следует отметить, что провели они эту рискованную операцию безупречно и дерзко, в разгар рабочего дня въехав и выехав через транспортные ворота завода с фиктивными документами на груз. Бездействие германского караула, состоявшего из немолодых и испытывавших мало иллюзий относительно хода войны солдат, было обеспечено несколькими килограммами дефицитного в "рейхе" сливочного масла. Однако при блиндировании автомобиля вскрылась существенная проблема: изготовить башню с помощью имевшегося в депо оборудования не получилось. Пришлось привлекать сторонников Сопротивления, работавших на сталепрокатном заводе, где имелся соответствующий цех. Чтобы не подвергать их излишней опасности, решено было не добывать новые материалы на месте, а тайно ввезти часть броневых листов обратно на завод. Однако на сей раз все прошло не столь гладко: "контробанду" обнаружил один из инженеров, не связанный с Сопротивлением. Не растерявшись, Йенсен и его люди скрутили беднягу, запихнули его в автомобиль и вывезли за город. Там с бдительным "белым воротничком" была проведена "воспитательная беседа", в результате которой он не посмел доложить о случившемся заводскому начальству.

Задержка в работе над "секретным оружием" Сопротивления привела к тому, что в первых числах мая 1945 г., когда война приблизилась к границам Дании, бронеавтомобиль был еще далек от боеготовности. Руководство военного округа "Копенгаген" в связи с этим вызвало капитана Хвидегарда "на ковер" и жестко раскритиковало его "за безответственность и прожектерство". Однако в боевой судьбе V3 это стало решающим моментом: командир 7-й роты "Фредериксверк" получил возможность задействовать бронеавтомобиль, который вышестоящее подпольное начальство "списало со счетов", для поддержки своего подразделения. А рабочие парни из Фредериксверка, как и их весьма пассионарные для датского Сопротивления командиры, буквально рвались в бой, и нашли его себе даже на фоне в целом мирного окончания войны в Дании. 

3 мая 1945 г. частям 2-й британской армии, наступавшим на севере континентальной Западной Европы, без боя сдался германский гарнизон Гамбурга. Путь к границам Дании войскам Союзников был открыт. Дислоцированные в этой стране части Вермахта и береговые службы Кригсмарине (Люфтваффе - не в счет, их война происходила, в основном, в небе), и в лучшие времена "Третьего рейха" не отличались высокой боеспособностью: в этих тыловых войсках был слишком велик процент резервистов старших возрастов и военнослужащих с физическими ограничениями. Теперь же сознание обреченности гитлеровского режима вовсе лишило их воли к сопротивлению. На следующий день был подписан акт о капитуляции, согласно которому все, расположенные на датской территории германские военные сдавались представителям британского командования. За отсутствием в Дании крупных контингентов британских войск, немцы капитулировали перед вышедшей из подполья "тайной армией" этой страны, перешедшей в оперативное подчинение командующему 2-й британской армии сэру Майлзу Кристоферу Демпси. Датчанам по сути пришлось только эскортировать немцев c их воинским и личным имуществом (зачастую - даже с оружием) на сборные пункты близ границы, где их встречали британцы. В течение шести недель сдавшиеся германские войска были выдворены из Дании при почти идеальном соблюдении обеими сторонами условий капитуляции. Исключения касались только служащих СС, которым пришлось расплатиться за жестокие преследования противников гитлеровского режима в стране: датские бойцы Сопротивления разоружали их и гнали под конвоем, как уголовников. При этом многие эсэсовцы были избиты, а основные подозреваемые в совершении военных преступлений ( в т.ч. рейхскомиссар Бест) - задержаны и преданы суду в Дании. 

В преддверие решающих событий, на рассвете 4 мая, командир 7-й роты "Фредериксверк" и конструктор-командир броневика V3 приняли решение в срочном порядке "довести" боевую машину и задействовать ее в предполагаемых боевых действиях. Все меры конспирации были прекращены. Полусобранная бронемашина своим ходом вышла с территории железнодорожного депо и двинулась в направлении сталепрокатного завода, где планировалось установить на нее башню. Виктор Йенсен занял место водителя, а в каземате располагались еще несколько бойцов, вооруженные пистолет-пулеметами "Стэн", полученными от британцев, и "Бергман и Мюллер" MP-34/1, выпускавшимися в Дании в довоенные годы. Вышедшие из подполья бойцы 7-й роты сопровождали машину с оружием в руках на случай, если немцы или коллаборационисты попытаются встать у V3 на пути. Немногочисленные прохожие застывали в изумлении не столько при виде вооруженных до зубов решительных парней, облаченных в живописную комбинацию элементов старой датской и немецкой униформы и гражданской одежды, сколько - угловатого стального монстра. Караул Вермахта, несший службу на сталелитейном заводе скорее по инерции, был впечатлен явлением V3 не меньше, особенно когда ему в тыл высыпала из цехов группа вооруженных рабочих - участники местной "милгруппы". Больше для вида резервисты заняли оборону, после чего командовавший ими лейтенант вышел для переговоров к капитану Хвидегарду. Он попросил позволить увести своих подчиненных в расположение части, т.к. приказ о капитуляции еще не поступал, а "крови он не хочет". Датский офицер согласился при условии, что немцы сложат оружие, на чем договоренность и была достигнута. После того, как солдаты Вермахта отдали винтовки и понуро промаршировали в казармы, а их места в укрепленных огневых точках заняли бойцы датского Сопротивления, бронеавтомобиль, надсадно ревущий мотором и объятый клубами выхлопных газов (под бронированным капотом двигатель буквально "вскипал") проследовал в цех. Капитан Хвидегард понимал, что, если что немцы соберутся с силами и предпримут контратаку, у них будет прекрасный шанс "накрыть" главные силы местного Спопротивления; однако он сознательно пошел на риск, рассчитывая на деморализацию и невысокую боеспособность дислоцированных в Фредериксверке подразделений оккупантов. 

На сталепрокатном заводе на V3 в спешном порядке "намертво" приклепали уже готовую башню. Для того, чтобы пулеметчик мог вести огонь во все стороны, на ней пришлось прорезать дополнительные бойницы, однако турель при этом пришлось демонтировать, и вести огонь стрелку теперь предстояло "с рук". Для того, чтобы двигатель нормально охлаждался, пришлось также проделать большое прямоугольное отверстие в переднем щите бронекапота, что существенно снижало защиту "сердца" бронемашины, зато обеспечивало ей относительно стабильную подвижность. Установить броневой экран, защищавший колеса, подпольщики так и не успели, равно как пришлось выпустить V3 "в дело" на его "гражданских" шинах - достать "гусматики" в условиях военного дефицита не удалось. К вечеру 4 мая "секретное оружие" датского подполья было готово к активным действиям. Лейтенант Йенсен вновь сам сел за руль бронеавтомобиля, рядом располагался еще один боец - запасной шофер на случай, если командир будет выведен из строя. В каземате находились трое стрелков с пистолет-пулеметами и карабином для ведения снайперского огня, а в башне - пулеметчик с 7,92-мм ручным пулеметом Мадсена М1924. Одетые в рабочие комбинезоны и старые военные мундиры, с датскими и германскими стальными шлемами на головах, члены экипажа выглядел заправскими танкистами. В качестве опознавательных знаков, но больше - для эффектности, на броневую плиту, защищавшую машину спереди, красной краской были нанесены слова "Frit Danmark" ("Свободная Дания") и литеры V3. По обе стороны каземата также были изображены буквы "V", а на бронещите кабины - вертикальный белый крест с датского национального флага. 

Между тем, с сообщением британской радиостанции "Би-Би-Си" в 20:30 по местному времени во Фредериксверк пришло известие о сдаче германских войск в Дании. Улицы заполнились ликующими людьми, размахивавшими национальными флагами и певшими патриотические песни. К этому времени 7-я рота капитана Хвидегарда при поддержке собственной бронетехники в лице V3 блокировала место дислокации германского гарнизона, что было нелегко осуществить в чисто оперативном плане, учитывая значительное численное превосходство немцев. Однако немецкие подразделения выполняли условия капитуляции досконально, вывесили белый флаг, сняли все внешние посты и, за исключением делегатов для связи с местным муниципалитетом и самими Хвидегардом, носа из расположения не казали. Тем не менее, руководство датского Сопротивления на первых порах опасалось действий "отдельных групп немецких военнослужащих, не получивших приказа о капитуляции или игнорирующих его". Исполняя приказ из Копенгагена, командир 7-й роты отправил в окрестности города несколько механизированных патрулей для поиска и локализации таких предполагаемых групп. Бронеавтомобиль V3 совершил 4-5 мая два разведывательных выхода вдоль побережья в направлении на Хундестед и Фредерикссунн. При этом его сопровождали группы экзальтированной местной молодежи на велосипедах. Членам экипажа приходилось со всей возможной жесткостью убеждать подростков отстать ради их же собственной безопасности: лейтенант Йенсен предполагал, что его машина в любую минуту может вступить в бой. Однако единственным встреченным германским солдатом оказался молодой дезертир, недавно женившийся на датской девушке и теперь сбежавший из части, чтобы не расставаться с возлюбленной. "Проникшись" его историей, Йенсен отпустил солдатика с миром и даже подарил ему свой кожаный плащ, чтобы закрыть форму (через несколько дней честный немец вернул его). На исходе дня бронеавтомобиль возвратился в распоряжение 7-й роты. На улицах Фредериксверка его экипаж встречали как героев, однако даже радость долгожданного освобождения Дании не могла скрасить разочарования "самодельных танкистов". Всем им, давними участникам Сопротивления, не раз приходилось участвовали в стычках, однако решающий бой, в который они мечтали пойти на броне, похоже, не состоялся. 

Но многие из датских коллаборационистов, которым нечего было ждать от Сопротивления, кроме ареста, суда и возмездия, не собирались сдаваться так легко. Наиболее фанатичные из них, в первую очередь - бывшие служащие корпуса "Шальбург" (Schalburgkorps), подчинявшегося Германским СС (Germanische-SS) и активисты DNSAP, даже пытались развернуть в стране партизанские действия по примеру германских "вервольфов". Впрочем, достигли они немногого и вскоре были ликвидированы. Другие пытались с оружием в руках пробиться к побережью и уйти в нейтральную Швецию или просто спрятаться понадежнее и "отсидеться". В бою с такими людьми и получил свое боевое крещение самодельный бронеавтомобиль датского движения Сопротивления. 

Когда в сентябре 1944 г. германские оккупационные власти ликвидировали датскую полицию и депортировали многих ее сотрудников в концлагеря, для исполнения полицейских функций в стране немцами был создан корпус вспомогательной полиции (Hilfspolizei, HIPO-korpset). В это формирование, занимавшееся, в первую очередь, преследованием противников нацистской оккупации, вступили многие сторонники DNSAP. Однако для наиболее "идейных" приверженцев датских нацистов полицейская служба выглядела "недостаточно престижной" по сравнению с СС, а их мобилизационные ресурсы уже были изрядно истощены Восточным фронтом. Таким образом, оккупационная полиция, известная среди датчан просто как HIPO, комплектовалась и за счет лиц, которых привели на службу гитлеровцам "шкурные интересы": жалование и паек, возможность почувствовать власть над соотечественниками или попросту безнаказанно реализовать свои садистские наклонности. Одним из стяжавших наиболее устрашающую репутацию подразделений HIPO был так называемый "отдел 9c", чаще именовавшийся по имени своего руководителя "группой Лоренсена" (Lorenzengruppen). Специализировавшийся на политическом сыске, этот отряд, созданный в декабре 1944 г. бывшим частным детективом и сторонником DNSAP Йоргеном Лоренсеном ("человеком с бульдожьей хваткой и нюхом ищейки, для которого не было запрещенных приемов") был ответственен за аресты от 600 до 800 датчан, подозревавшихся в сотрудничестве с движением Сопротивления, жестокие пытки заключенных и многочисленные убийства. 4 мая 1945 г. 19 наиболее активных членов "группы Лоненсена" (в т.ч. одна женщина - супруга самого Лоренсена Анна) бежали из Коппенгагена и укрылись в летнем домике в уединенном сельском местечке Ассербо близ Фредерексверка. Там коллаборационисты надеялись "пересидеть смутные времена" и впоследствии покинуть страну. Большинство из них имели при себе фальшивые документы, крупные суммы денег и ценности, конфискованные ранее у арестованных. Группа была довольно хорошо вооружена: помимо личного оружия (пистолетов и револьверов), имелось несколько германских "машинпистолей" различных моделей и винтовок. Понимая, что им нечего терять, головорезы Лоренсена, в случае разоблачения, были готовы дорого продать свою жизнь. 

Считается, что утром 5 мая 1945 г. скрывавшихся пособников оккупантов выдал местный почтальон, который ранее работал на Лоренсена и теперь должен был выполнять для него роль связи с "внешним миром". Желая заслужить прощение и, заодно, поквитаться с "шефом", экс-шпик сообщил в муниципалитет Фредерексверка, о месте, где пряталась эта группа. Командир 7-й роты капитан Хвидегард немедленно телефонировал в штаб военного округа в Копенгагене и, не дожидаясь подкрепления, принял решение штурмовать убежище "группы Лоренсена" своими силами. Оставив для блокады гарнизона Вермахта большую часть своих бойцов под командой одного из лейтенантов, Хвидегард сформировал мобильный отряд в составе бронеавтомобиля V3 и 22 стрелков, который возглавил лично. Пешие бойцы были погружены в гражданский автобус, бронеавтомобиль занял место в голове маленькой колонны, и она на предельной скорости помчалась в направлении фермы Ассербо. 

Невзирая на отчаянные сигналы автобуса, командир броневика Виктор Йенсен гнал, выжимая из своего раскалившегося под тяжестью брони двигателя все силы, и оставил импровизированный "пехотный транспортер" позади. Идентифицировав дощатый домик, в котором укрылись коллаборационисты, экипаж V3 занял позицию примерно в сотне метров от него, чтобы исключить возможное применение противником ручных гранат (которых, кстати, у людей Лоренсена не было) и произвел предупредительную очередь из пулемета. Надо сказать, что внезапное появление бронетехники с опознавательными знаками Сопротивления вызвало у "группы Лоренсена" подлинный шок. Один из коллаборационистов счел, что все потеряно, выхватил пистолет и застрелился. Этот одиночный выстрел в бронеавтомобиле восприняли, как начало огневого контакта и принялись поливать дом интенсивным автоматно-пулеметным огнем. Затем лейтенант Йенсен решил, что подставлять под пули вентиляционное отверстие на лобовой броне слишком опасно, и сманеврировал, развернув машину по фронту бортом. Стрельба из V3 на несколько секунд стихла, т.к. пулеметчик и стрелки меняли позиции у амбразур, и члены "группы Лоренсена" (решительные и опытные бойцы) воспользовались этим, чтобы попытаться вырваться из хижины, прикрываясь ответным огнем. Однако экипаж бронемашины вновь вступил в бой, и пулеметчик мгновенно "срезал" всех успевших выскочить коллаборационистов меткими очередями. Пули легко прошивали тонкие деревянные стены строения; находившиеся там люди Лоренсена были буквально прижаты к полу и лишены возможности вести прицельный огонь. С появлением автобуса со стрелками 7-й роты капитана Хвидегарда бой был скоро окончен. Развернувшись цепью, борцы Сопротивления стали охватывать изрешеченную дачу полукольцом, и раненый Йорген Лоренсен приказал своим подчиненным прекратить сопротивление. Ворвавшись вовнутрь, вчерашние подпольщики бесцеремонно выволокли наружу своих недавних преследователей, окровавленных и подавленных, и уложили их лицом в землю под стволами оружия. В скоротечном бою двое из "группы Лоренсена" были убиты, один - покончил с собой, пятеро были тяжело ранены, одиннадцать человек получили легкие ранения. Со стороны датского Сопротивления получил ранение только один боец, которому, к сожалению, пришлось ампутировать часть раздробленной пулей кисти руки. В бронеавтомобиль V3 попало несколько автоматных и винтовочных пуль, только одна из которых смогла пробить стальную обшивку дверцы кабины с пассажирской стороны и застряла в сиденье, не причинив никому вреда. 

Тяжело раненых с обеих сторон погрузили в автобус и доставили в фредерексверкскую больницу. Остальным схваченным коллаборационистом предстояло провести еще около часа, уткнувшись в землю, на мушке у смеющихся победителей, пока прибывшие из Копенгагена грузовики с конвоем не отвезли их в тюрьму. Впоследствии все уцелевшие члены "группы Лоренсена" предстали перед судом. 10 из них, включая главаря, получили смертные приговоры, однако в шести случаях казнь заменили пожизненным заключением. В отношении Йоргена Лоренсена, отказавшегося подать прошение о помиловании, и троих его "подельников" приговор был приведен в исполнение 10 мая 1949 г. Последние из находившихся в заключении членов его группы вышли на свободу в 1959 г. Некоторые из них оставили воспоминания о своей службе оккупантам и последнем бое 5 мая 1945 г. 

Обстоятельства единственного боевого применения "секретного оружия" датского движения Сопротивления вскоре стали широко известны по всей стране. Пресса живописала подробности "сражения в Ассербо", не скупясь на героические эпитеты. Виктор Йенсен и другие члены экипажа V3 наслаждались репутацией героев, хотя сами-то они хорошо понимали весьма скромные масштабы своей победы. Тем не менее, бронеавтомобиль, на бронированном экране капота которого появилась броская надпись: "Hipo besejeren" ("Истребитель HIPO") в мае 1945 г. совершил ряд пропагандистских поездок в Копенгаген и другие города о.Зеландия. Повсеместно его радостно приветствовали толпы датчан, праздновавших освобождение от пятилетней нацистской оккупации. Нужно сказать, что двигатель 2-х тонного "Форда" с течением времени все с большим трудом справлялся с весом брони, и даже во время парада в честь освобождения в Копенгагене броневику V3 был придан тягач, который довел его на прицепе до исходной позиции и взял на буксир с окончанием торжества. Вскоре после этого 7-я рота "Фредерексверк", к которой был приписан бронеавтомобиль, была демобилизована, как и многие другие вооруженные подразделения датского Сопротивления, в которых было велико влияние левых сил. Правительство "королевства всеобщего благоденствия" явно не желало усиления позиций "красных". Конструктор и командир V3 Виктор Йенсен, а также автор идеи капитан Ким Хвидегард отправились заново устраивать свою жизнь "на гражданке", в чем, по ряду отрывочных свидетельств, не очень-то преуспели... 

На этом бурная, но короткая история активных действий самодельной боевой машины датского движения Сопротивления сменилась многолетним периодом мирного музейного сна. "Вышедший в отставку" броневик первоначально передали в собственность железнодорожной кампании в Фредериксверке, памятуя о происхождении грузовика, на базе которого он был построен. Железнодорожное начальство распорядилось привести боевую машину в монументальный вид (заварено вентиляционное отверстие на переднем броневом листе и установлен защитный экран для задних колес), и установить на почетном месте в качестве реликвии движения Сопротивления. Когда в Копенгагене был создан музей Сопротивления, V3 по праву занял место среди его экспонатов. Он до сих пор привлекает внимание досужих посетителей своим внушительным видом и необычайной историей. 

Для вооруженных сил Дании бой в Ассербо 5 мая 1945 г. оставался единственным примером боевого применения бронетехники, до тех пор, пока 29 апреля 1994 г. датская танковая рота в составе международных миротворческих сил ООН в бывшей Югославии (UNPROFOR, United Nations Protection Force), укомплектованная 10 танками Leopard 1A5, не вступила в бой с подразделениями боснийских сербов северо-восточнее Сараево.

 ___________________________________________________________Михаил Кожемякин

  

   Л И Т Е Р А Т У Р А:

  1. Bob Moore (editor). Resistance in Western Europe. Oxford, 2000.

  2. Knud J.V. Jespersen. No Small Achievement. Special Operations Executive and the Danish Resistance 1940-1945. Odense, University of Southern Denmark, 2002.

  3. Jörgen H. Barfod. The Holocaust Failed in Denmark. Copenhagen, 1985.

  4. Henrik Dethlefsen. Denmark and the German Occupation: Cooperation, Negotiation, or Collaboration / Scandinavian Journal of History. 15/3 (1990), pp. 193-206.

  5. Palle Lauring. A History of Denmark. Copenhagen, 2009.

  6. Блицкриг в Западной Европе. Норвегия. Дания. М., "Издательство Аст", 2004.

  7. История Второй мировой войны. Т. 10. М., 1979.

  8. Ю.В. Кудрина, В.В. Рогинский. История Дании. ХХ век. М., "Наука", 1998.

  

 

                                                И Н Т Е Р Н Е Т – Р Е С У Р С Ы:

http://www.nationalmuseet.dk/sw23424.asp

http://www.milhist.dk/index_uk.php

http://mailer.fsu.edu/~akirk/tanks/

http://en.wikipedia.org/wiki/Danish_resistance_movement

http://ditt.almanet.dk/Lorenzengrp.html

 

http://www.veche.ru/books/show/2972/
Первая мировая война и война Гражданская, поэзия и революция, любовь и ревность, свобода и честь… Лариса Рейснер, Николай Гумилев, Федор Раскольников, Анна Ахматова, Иосиф Мандельштам, Лев Троцкий и другие герои этой мощной и трагической эпохи встретят читателя на страницах романа.
Лариса Рейснер, молодая петроградская поэтесса, увлеченная революционными идеями, влюблена в «знаменитость» российской богемы - Николая Гумилева, сражающегося на фронтах Первой мировой войны. Нелепое стечение обстоятельств приводит к разрыву между ними, а грянувшая в 1917 г. революция разводит Ларису и Гумилева по враждебным лагерям «красных» и «белых». Выйдя замуж за смелого и амбициозного красного военно-морского командира Федора Раскольникова, Лариса разделяет его боевой путь в годы Гражданской войны, а с 1921 г. – рискованную дипломатическую миссию в Афганистане. Бесстрашно сражаясь против «белых» и воспевая революцию в своих произведениях, она становится одной из наиболее известных «красных валькирий». Однако трагическая любовь к Гумилеву, вопреки всему, живет в сердце Ларисы, вызывая безумную ревность Раскольникова. После казни Николая Гумилева за участие в «контрреволюционном заговоре» Лариса порывает с Раскольниковым и бежит в Петербург, чтобы отдать запоздалый долг своему прежнему возлюбленному – помочь его близким, живущим в нищете и ожидании чекистских репрессий… Это становится для нее началом пути к сомнению в ее прежних идеалах и к гибели.

 

1;2. Легкий крейсер НMAS "Сидней" и моряки из его экипажа со своими "живыми талисманами". 

3. Художественная реконструкция боя между "Сиднеем" и "Кормораном" в исполнении австралийского художника Рона Скоби (Ron Scobie; источник: http://www.ronscobie-marineartist.com/gallery3.htm).

4. Памятник на месте могилы "неизвестного моряка" на Острове Рождества (источник:http://picasaweb.google.com/lh/photo/IOz0UdT0i3ZgTGX5yTPi_Q).

5. Мемориал, посвященный морякам, погибшим на НMAS "Сидней", в Джералдтоне (Австралия).

 

6 февраля 1942 г. наблюдатели на Острове Рождества, небольшом клочке вулканической суши, затерянном в Индийском океане в полутора тысячах миль от Австралии и 220 милях от Джакарты (Индонезия), заметили неподалеку от берега странный объект темного цвета. Население этой «колониальной территории», находившейся под властью британской короны (две тысячи китайцев, малайцев и индийцев, работавших на добыче фосфатов, несколько десятков европейцев и небольшой гарнизон сикхской полиции) со дня на день ожидало вторжения японцев. Потому предмет поначалу приняли за рубку японской подводной лодки, идущей в полупогруженном положении. Однако, заметив, как он свободно качается на волнах, капитан порта Дж.Р.Смит (Harbour Master Сapt. J.R.Smith) отказался от этого предположения. Он приказал своему заместителю Э.Крейгу (E.Craig) взять лоцманскую шлюпку и произвести осмотр «неопознанного гостя этих вод». В послевоенные годы Крейг так описал жуткую находку и дальнейшие события: «С помощью двух матросов-малайцев я вывел нашу моторную лодку в море и обнаружил свободно дрейфующий спасательный плот системы Керли (Саrley float). На плоту находился труп моряка, одетый в выгоревший на солнце синий комбинезон, который полулежал, откинувшись на борт, подогнув под себя ноги и опустив правую руку в море. Останки выглядели хорошо сохранившимися благодаря воздействию соли и ветра, однако там, где они были погружены в воду, подверглись разрушительному воздействию прожорливой морской живности, а лицо совершенно расклевали птицы. Мы взяли плот на буксир и привели его в гавань, где он был поднят на берег при помощи крана… После этого тело доставли в госпиталь для посмертной экспертизы…»
Местный врач, доктор Скотт (Dr.Scott, Medical Officer) установил, что останки принадлежали «молодому европейцу, ростом 6 футов 2 дюймов (187,8 см.) и широкоплечему». Комбинезон, «напоминавший образец, установленный для военно-морского личного состава и офицеров (naval ratings & officers) Британского содружества» и найденный на плоту матросский ботинок, имевший клеймо военных поставок, свидетельствовали о принадлежности погибшего к экипажу боевого корабля. Разобрав спасательный плот, носивший на себе следы повреждений осколками снаряда, вынужденные эксперты обнаружили на металлической раме бренд австралийской фирмы-производителя (LYSAGHT DUA-ANNEAL ZINC. MADE IN AUSTRALIA INSIDE.). По обросшему водорослями днищу они заключили, что плот с его страшным грузом не менее пары месяцев носило по волнам.
Останки неизвестного моряка были преданы земле на старом европейском кладбище острова с отданием военных почестей. Заведовавший местной радиостанцией инженер Джозеф «Банни» Бейкер (Joseph Bunny Baker), в духе военного времени - боец «взвода Острова Рождества Сингапурcких добровольцев» (Christmas Island platoon of the Singapore Volunteers), оставил описание этой печальной церемонии: «Мы отнесли его на склон холма, в живописный парк с видом на поселок… Он нашел последний покой на кладбище в окружении кофейных садов. Губернатор (The District Officer) провел короткую службу, а мы, несколько добровольцев, обеспечили почетный караул. Сикхский полицейский сыграл «Последнюю стражу» (The Last Post), и грустные звуки горна далеко разнеслись в тихом вечернем воздухе… Все поняли, что война приближается к нашему острову».
На теле или на плоту не было найдено ничего, что позволило бы идентифицировать личность погибшего моряка. Однако, изучив косвенные доказательства, скромное начальство крошечного британского владения пришло к выводу: на их уединенный островок по воле судьбы и течения вынесло последнего свидетеля гибели легкого крейсера Королевского Австралийского флота (Royal Australian Navy, RAN) НMAS «Сидней» со всем экипажем… Впоследствии к история «неизвестного моряка с Острова Рождества» не раз обращались австралийские официальные органы и западные историки, пытавшиеся приподнять мрачную завесу тайны, скрывающую последние часы крейсера и его команды.
Обстоятельства последнего боя НMAS «Сидней» 19 ноября 1941 г. известны довольно хорошо, в первую очередь благодаря их почти сюрреалистическому характеру. Современный легкий крейсер с отличным вооружением и опытным экипажем, краса и гордость Австралии, построенный в Великобритании по успешному проекту «Улучшенный Линдер» и вступивший в строй RAN только в 1935 г., в скоротечном сражении получил смертельный удар от германского рейдера «Корморан», представлявшего собой торговое судно, переоборудованное во вспомогательный крейсер. В тени печального для репутации крейсера исхода его «карьеры» теряется то обстоятельство, что к моменту роковой встречи с «Корморанам» австралийский крейсер отнюдь не был новичком в морской войне. Дебютировав участием в операциях Британского флота (Rоyal Navy) против «карманного линкора» гитлеровского Кригсмарине (Kriegsmarine) «Адмирал Граф Шпее» в ноябре 1939 г., «Сидней» (командир кэптан Джон А. Коллинз - Captain John A. Collins) затем сопровождал конвои, перебрасывавших через Индийский океан австралийские и новозеландские войска, отправлявшиеся в Европу (Anzac convoy US 1, 2 и 3). 10 июня 1940 г. он прибыл в Александрию для участия в боевых действиях на Средиземном море. Будучи включен в состав британского 7-го дивизиона крейсеров (7th Cruiser Squadron), 21 июня 1940 г. крейсер впервые вступил в огневой контакт с неприятелем во время обстрела англо-французским отрядом кораблей итальянского порта Бардия. Тогда же «Сидней» понес первые потери: корабельный самолет-амфибия «Супермарин Валрус», корректировавший огонь с воздуха, подвергся ошибочной атаке тройки британских истребителей «Глостер Гладиатор» и получил «невосстановимые повреждения». После капитуляции Франции австралийский крейсер принял участие в интернировании действовавших совместно с британцами французских морских сил, а затем был брошен на сопровождение мальтийских конвоев. В бою 27 июня он одержал первую победу, потопив итальянский эсминец «Espero», серьезно поврежденный другими британскими кораблями, однако отважно пытавшийся оказать «Сиднею» сопротивление. Австралийские моряки отнеслись к поверженному противнику со всем возможным благородством. Несмотря на угрозу атаки подводных лодок, крейсер в течение двух часов оставался на месте сражения, подбирая из воды выживших итальянских моряков (спасено 47 чел.) и, уходя, оставил там полностью оборудованный катер для тех, кто не пожелал сдаться. В июле 1940 за участие в морском сражении при Калабрии «Сидней», успешно накрывший огнем итальянский крейсер и поразивший ставивший дымовую завесу эсминец, а также израсходовавший весь запас зенитных боеприпасов при отражении яростных авианалетов противника, получил традиционную британскую боевую награду (Battle Honour) – ленту к своему гербу с надписью: «Сalabria 1940». Однако звездный час крейсера наступил 19 июля в первом сражении у мыса Спада, тем более что его командир был тогда командующим офицером с британской стороны. Совместно с 5 британскими эсминцами «Сидней» перехватил итальянские легкие крейсера «Giovanni dalle Bande Nere» и «Bartolomeo Colleoni» и после интенсивного обмена залпами повредил и принудил к поспешному отходу первый, а второй окончательно вывел из строя. Эсминцам оставалось только добить «подранка» торпедами. При этом кэптан Коллинз снова принял все меры к тому, чтобы экипаж потопленного «Bartolomeo Colleoni» был спасен (555 чел. спасено, 121 погиб). Герб HMAS «Сидней» после этого украсила новая лента – «Spada 1940», командир крейсера получил орден Бани, а многие моряки крейсера – различные британские отличия. Не менее высокой оценкой доблести корабля, сражавшегося в своем крайне динамичном стиле, с почти полным расходом боезапаса к 6-дюймовым (150-мм) орудиям главного калибра, и вышедшего из жестокого боя без существенных повреждений и потерь (пробитая снарядом труба и 1 раненый), стало то, что он заслужил у союзных моряков уважительное прозвище: «Серый гладиатор» («The Gray Gladiator»).
В продолжение своей службы на Средиземноморском ТВД «Сидней» сопровождал транспорты на Мальту и Крит, отражал авианалеты противника, обстреливал военные объекты на побережье Италии, принял участие в разгроме итальянского конвоя в проливе Отранто в ночь 11-12 декабря 1940 г. (совместно с британскими крейсерами и эсминцами потопил 3 грузовых судна и самостоятельно повредил эсминец), прошел модернизацию в Александрии (усилено бронирование). 8 января 1941 г. «Серый гладиатор», уже несший к тому времени камуфляжную окраску, получил приказ возвращаться в Австралию для противостояния активизировавшимся действиям германских вспомогательных крейсеров в Индийском океане. Поучаствовав по пути в безрезультатной «ловле» удачливого рейдера Кригсмарине «Атлантис» у побережья Сомали, «Сидней» и его храбрый экипаж вернулись к родным берегам, где 10-11 февраля были с ликованием встречены в порту города, имя которого носил крейсер. За всю свою средиземноморскую компанию единственными безвозвратными потерями на крейсере стали один матрос, скончавшийся от болезни, и другой, убитый в драке в одном из кабаков Александрии. Впрочем, опытный экипаж корабля все же сократился на 100 чел., оставленных в распоряжении Rоуаl Navy. Невольно вспоминаются слова Константина Симонова, посвященные другим участникам этой войны, но такие уместные здесь: «Судьба уже разделила их на живых и мертвых»…
После краткого отдыха, за время которого моряки с «Сиднея» наслаждались репутацией героев, крейсер вновь приступил к несению службы. В основном она сводилась к сопровождению войсковых конвоев в восточной части Индийского и в юго-западной части Тихого океанов. Очевидно, что после жарких боев на Средиземноморье эти обязанности представлялись экипажу крейсера едва ли не курортным круизом. Несмотря на назревавшее столкновение Союзников с Японией, единственным реальным напоминанием о войне были спорадические действия германских вспомогательных крейсеров, которые на «Сиднее» вряд ли считали опасным противником Как результат, австралийские моряки позволили себе чересчур расслабиться. К тому же 15 мая 1941 г. испытанного Джона Коллинза на посту командира корабля сменил кэптан Джозеф Барнетт (Captain Joseph Burnett). Служебные характеристики этого офицера, особенно с учетом специфики военных традиций Британского Содружества, выглядели отлично: «Очень толковый, лояльный и эффективный офицер, который выполнял обязанности старшего офицера корабля и штабного работника с заметным успехом. Хороший организатор, тактичный, уравновешенный... Пользовался авторитетом на корабле, особенно как председатель офицерского клуба… Отлично играет в футбол, регби и теннис. Сильный характер, полностью заслуживающий доверия». Словом, лучший легкий крейсер RAN вел человек, не имевший ни опыта командования кораблем, ни боевого опыта (служба 18-летним мичманом в последний год Первой мировой вряд ли могла быть принята в расчет).
Передав под «опеку» британского легкого крейсера HMS «Дюрбан» транспорт «Зеландия», доставлявший части австралийской 8-й дивизии в Сингапур, 19 ноября 1941 г. HMAS «Сидней» направлялся в порт приписки Фримантл. После скучного похода моряки уже предвкушали увольнение на берег со всеми его желанными развлечениями, когда около 16.00 по местному времени в точке 26°S 111°E всего в 150 милях от западного побережья Австралии сигнальщики крейсера доложили об обнаружении неопознанного торгового судна на удалении 8 миль (около 15 км.). Встреча с германским рейдером представлялась командиру «Сиднея» маловероятной (судя по его дальнейшим действиям), однако, будучи дотошным службистом, проведшим многие годы в военно-морских штабах, он принял решение «подстраховаться». Легкий крейсер пошел на сближение с «купцом» и с помощью сигнального прожектора затребовал от него идентификации. На гитлеровском вспомогательном крейсере «Корморан» (командир фригатенкапитан Теодор Детмерс - Fregattenkapitän Theodor Detmers), лихо пиратствовавшем в водах Атлантики и Индийского океана уже около года, вскоре поняли, что боя не избежать. В его экипаже служили не меньшие храбрецы, чем на «Сиднее», и теперь они решили не сдаться и не доблестно погибнуть - что было бы логично, учитывая огромную разницу в боевом потенциале кораблей, - а попытаться победить…
Дальнейший ход событий слишком хорошо известен, чтобы подробно излагать то, как «Корморан», выдававший себя за голландский теплоход «Straat Malakka», используя обмен световыми и флажковыми сигналами и «паническое» радиосообщение о «преследовании рейдером», сумел усыпить и без того ослабленную бдительность австралийцев и «подманить» их под жерла своих орудий. По мнению отечественного военно-морского историка И.Чернышева, командир «Корморана» Детмерс был «отнюдь не выдающимся моряком»; тем не менее, он сумел вчистую переиграть своего «визави», имевшего репутацию блестящего офицера. За прошедшие годы было выдвинуто немало предположений, почему кэптан Барнетт не использовал для разведки бортовой гидросамолет, почему он беспечно приблизился к «Корморану» на дистанцию 1,3 км (а по некоторым версиям – даже на 800 м.), причем против солнца, и, наконец, почему он даже не удосужился сообщить по радио о встрече с «чужаком»… Ответ на эти вопросы командир «Сиднея» унес с собой в пучину Индийского океана. Наведенные на противника 8 орудий главного калибра «Сиднея» и быстрота, с которой артиллеристы крейсера ответили на внезапный залп «Корморана», свидетельствует, что австралийцы не исключали возможности «встретить волка под овечьей шкурой». В то же время в своем рапорте о сражении Теодор Детмерс подробно описывает картину, увиденную им на палубе противника за минуту до боя: легкомысленно столпившиеся у лееров моряки (в т.ч. узнаваемые по рабочей форме вахтенные из машинного отделения и с технических постов), отсутствие расчетов у 4-дюймовок (100-мм) вспомогательного калибра, но при этом половина зенитных расчетов на местах (плюс Барнетту). Очевидно, моряки «Сиднея» все-таки предполагали, что с «голландским купцом» не все чисто; в то же время они, прошедшие через огонь сражений на Средиземноморье, были настолько уверены в своем подавляющем превосходстве, что допустили самую фатальную из военных ошибок: недооценили врага.
Жестокая расплата наступила в 17.30, когда трехцветный голландский флаг пополз вниз, а на гафель «Корморана» взвился зловеще-красочный «kriegsfahne» с тевтонским крестом и свастикой. Фальшивые борта рейдера упали, и по «Сиднею» в упор ударили четыре 150-мм орудия рейдера (два с противоположного борта не могли вести огонь), а пять 20-мм зенитных автоматов и 37-мм скорострельное орудие открыли кинжальный огонь по палубе «австралийца», в буквальном смысле сметая с нее несчастных зевак. По утверждению австралийского историка М.Монтгомери, автора работы с интригующим названием «Кто потопил «Сидней»?» (Michael Montgomery, Who Sank the Sydney?), в бою участвовали даже бойцы абордажной партии «Корморана», вооруженные пулеметами МG34. Командирский мостик «Сиднея», центральный пост управления огнем и радиорубка были разбиты почти сразу. Кэптан Барнетт, вероятно, погиб вместе с другими старшими офицерами, едва успев отдать приказ: «Огонь!». Однако первый и единственный «регулярный» залп австралийского крейсера был неэффективен, а мгновение спустя германские комендоры вывели из строя носовые башни главного калибра («A» и «B»). Помимо этого, гитлеровцы в первые минуты боя крайне успешно поразили носовую часть «австралийца» торпедой, заставив его «сесть носом». Гулявший по палубе «Сиднея» град осколков и смерч 20-мм снарядов разносили на куски всех, пытавшихся добраться до черырехдюймовок и торпедных аппаратов. Корабельный самолет, по ряду свидетельств готовившийся к взлету, был разбит прямым попаданием вместе с катапультой. Все возможности сопротивления австралийского экипажа свелись к стрельбе кормовой башни «X» (кормовая «Y» замолчала после всего четырех залпов), отчаянной, но неточной из-за отсутствия управления огнем и слепившего артиллеристов солнца. В 2008 г. австралийские подводные археологи, обследовавшие обломки «Сиднея», насчитали на них 87 пробоин от снарядов главного калибра «Корморана». Несмотря на несомненное мужество, герои мыса Спады и Калабрии добились всего 3 эффективных ответных попаданий. За каких-нибудь 15 минут мощный красавец-крейсер превратился в объятые пламенем развалины. Тем не менее, смертельно раненый «Серый гладиатор» дрался до конца. В 17.45 он внезапно сменил курс и пошел наперерез «Корморану». Позже появилась версия, что «Сидней» потерял управление, однако участвовавшие в бою немецкие моряки охарактеризовали этот маневр как попытку тарана. Рейдеру повезло проскочить перед самым носом у изувеченного «Сиднея», который прошел за его кормой так близко, что, по свидетельству немецкого лейтенанта Мессершмидта, «были слышны жуткие крики погибавших в пламени людей», а какой-то австралийский моряк палил по врагу из… револьвера (!!!). На расходящихся курсах «Корморан» продолжал обстреливать своего погибающего противника до 17.35. Австралийцы не могли отвечать, так как их последнюю боеспособную башню заклинило в прежнем положении. Однако среди пожаров и разгрома еще была жива воля к борьбе: внезапно «Сидней» выпустил по вспомогательному крейсеру две торпеды (некоторые свидетели упоминали четыре), избежать которых «немцу» удалось по чистой случайности: капитан Детмерс в это время развернул корабль вслед «Сиднею». Однако из-за серьезных повреждений в машинном отделении, куда угодил один из австралийских снарядов, гитлеровцы отказались от преследования. Окутанный дымом «Сидней», теряя ход, продолжил свое агонизирующее движение. На «Корморане» сомневались, что «корабль находится под контролем». Лейтенант Мессершмидт отметил, что он имел глубокий дифферент на нос, надстройки и носовые орудийные башни были разрушены, мачты сбиты, в передней части корпуса и в районе катапульты бушевало пламя. Германские моряки замечали на горизонте отблески большого огня, в котором погибал их враг, примерно до 22.00, потом все поглотила тьма.
Из полученных «Кормораном» в бою повреждений смертельным оказались возгорание цистерны с горючим вкупе с выходом из строя противопожарных помп. Поняв, что с пламенем справиться не удастся, Теодор Детмерс отдал приказ покинуть корабль. В сгустившихся вечерних сумерках германский экипаж спустил шлюпки и плоты, последними обреченный рейдер покинули офицеры, открывшие кингстоны, чтобы ускорить его гибель. Вскоре после полуночи на «Корморане» взорвался запас морских мин, и он быстро затонул. HMAS «Сидней» все же послал на дно своего убийцу. Из 399 членов экипажа гитлеровского рейдера погибли 82 чел., однако в бою или от полученных ран – лишь около четверти из них; остальные (частично – раненые) утонули, когда внезапно перевернулся один из перегруженных плотов, накрыв находившихся на нем людей. Остальные 317 чел. в период между 23 и 26 ноября были подобраны в море австралийскими и британскими кораблями или (в случае с капитаном Детмерсом и его группой) благополучно достигли берега Австралии. Остаток войны они провели в плену.
Когда HMAS «Сидней» не прибыл во Фримантл к назначенному сроку, военно-морское командование Австралии (Военно-морской совет, Australian Commonwealth Naval Board) не проявило особенного беспокойства. Лишь 24 ноября, после того, как первые спасенные британским танкером немецкие моряки сообщили о сражении крейсеров, эфир огласили отчаянные радиопризывы к «Сиднею» выйти на связь. На поиски пропавшего крейсера были брошены четыре корабля австралийской береговой охраны, нидерландский легкий крейсер «Тромп», шесть находившихся поблизости торговых судов, самолеты 14-й и 25-й эскадрилий Королевских австралийских ВВС (No. 14 and No. 25 Squadrons RAAF). Широкомасштабная поисково-спасательная операция продолжалась между северо-восточным побережьем Австралии и островом Ява до 29 ноября, и именно ей обязаны своим спасением остальные моряки с «Корморана». Однако единственными следами легкого крейсера «Сидней» были обнаруженные в воде спасательный пояс с оборванными застежками и спасательный плот системы Керли, тип 20 (20-type Carley float). Корпус плота, изготовленный из прессованного волокна хлопкового дерева, и его деревянный настил были изъязвлены пробоинами (около 100), которые первоначально навели австралийских экспертов на мысль о том, что гитлеровцы расстреливали пытавшихся спастись с «Сиднея» из пулеметов. Капитан Детмерс и его люди резко отвергли это обвинение: за время своих пиратских «подвигов» они не раз нарушали законы и обычаи войны, но помочь людям с погибающего корабля все же считали своим долгом моряков (жестокий приказ адмирала Денница от 1942 г. был еще впереди и касался только подводников). Следовательно, заключили в Военно-морском совете, спасать было уже некого… Плот был передан в Австралийский Военный Мемориал (Australian War Memorial) в Канберре как реликвия с погибшего легкого крейсера. В 1993 г. специалисты внесли окончательную ясность в вопрос о характере его повреждений. Частицы металла, обнаруженные в корпусе плота, оказались осколками снарядов с «Корморана». Пулеметного огня по нему не велось.
30 ноября 1941 г. премьер министр Австралии Джон Кертин официально объявил легкий крейсер HMAS «Сидней» «погибшим в боевых действиях». Родным и близким членов экипажа крейсера были разосланы телеграммы-извещения с формулировкой: «пропал без вести в результате действий неприятеля». Однако, на фоне последовавшего вступления Японии во Вторую мировую войну, шоковая реакция австралийской общественности на гибель ее морского любимца была недолгой… Судьба 41 офицера, 594 матросов, 6 авиаторов RAAF (персонал корабельного самолета) и 4 вольнонаемных работников столовой, вышедших на борту «Сиднея» в его последний поход, до конца войны оставалась предметом не особенно интенсивного расследования военно-морских властей и личной трагедией тех, кто напрасно ждал их с моря. 18 марта 1942 г. появилось предварительное заключение аппарата Начальника военно-морского штаба (Chief of Naval
Staff) о причинах гибели крейсера. В нем довольно лаконично возлагалась вина на командира корабля, «опасно сблизившегося с рейдером на 1500 ярдов, что не соответствовали отданным ему приказам», и артиллерийского офицера, который «не был готов, хотя имел возможность открыть огонь первым, опередив рейдер на два залпа». При этом командование еще не решилось произнести в отношении «Сиднея» зловещее заключение «Lost with all hands» - «Потерян со всем экипажем», и его моряки до конца войны числились пропавшими без вести. Такое положение подпитывали слухи, один фантастичнее другого, циркулировавшие в австралийских военно-морских кругах. Например, бытовала версия, что уцелевших с крейсера подобрала японская подводная лодка, и с официальным началом войны они были объявлены военнопленными. Более мрачный вариант этой истории гласил, что подлодка добила «Сидней» торпедой и расстреливала спасавшихся из пулеметов, однако кое-кого все же подняла на борт. Говорили также, что чудом выжившего матроса подобрало в море нейтральное судно (предположительно латиноамериканское), и после всего пережитого он принял решение «завязать» с войной, о чем якобы рассказал в 1943 г. в одном из притонов Сантьяго репортеру американского таблоида «The Choice».
Пожалуй, наиболее активно пытался выяснить истину бывший командир крейсера Джон Коллинз (теперь командор), которого со многими из погибших связывало боевое братство. По окончании войны он находился в Японии как представитель RAN при капитуляции остатков Японского императорского флота. 17 сентября 1945 г. глава Военно-Морского совета (First Naval Member) адмирал Л.Гамильтон (Sir Louis Hamilton) отдал Коллинзу приказ выяснить ситуацию, т.к. «снова возникли слухи о возможном нахождение моряков с «Сиднея» в японском плену». Однако ни морское министерство Японии, ни бывший германский военно-морской атташе, ни редкие пережившие войну японские подводники ни смогли предоставить Коллинзу обнадеживающей информации. 28 сентября бывший командир «Сиднея» сообщил командованию: «К моему глубокому прискорбию, никаких данных, поддерживающих надежду, что кто-либо из экипажа HMAS «Сидней» остался в живых, обнаружить не удалось». Уже в наши дни австралийский автор Д.Дженкинс, занимающийся историей подплава Японского императорского флота во Второй мировой войне (Mr D Jenkins. Battle Surface! Japan’s submarine war against Australia, 1942-44), вновь опроверг версию «японского следа» в гибели австралийского крейсера. Архивные материалы свидетельствуют, что ни одна из 47 боеготовых японских подлодок в конце ноября 1941 г. не находилась в районе потопления «Сиднея», никого не поднимала из воды и не доставляла в Японию.
Что же касается «латиноамериканской истории», то, несмотря на отсутствие исследований в этой области, она более всего походит на вымысел скандального журналиста. Маловероятно, чтобы уцелевший матрос с «Сиднея», у которого в Австралии, скорее всего, оставались родные и точно – друзья, никак не дал о себе знать.
Так или иначе, в конце 1945 г. Военно-морской совет Австралии произнес HMAS «Сидней» трагический приговор: «Lost with all hands». Его экипаж получил печальный статус «KIA» - «погиб в боевых действиях». Погибшие на крейсере составили не менее 35% всех потерь RAN во Второй мировой войне, а сам он стал самым крупным кораблем Союзников, потерянным со всем экипажем. Название HMAS «Сидней» и герб корабля с добавленной за бой 19 ноября 1941 г. почетной лентой «Kormoran 1941» в 1948 г. унаследовал легкий авианосец ВМС Австралии, а в 1983 г. - фрегат УРО, несущий службу по сей день.
В послевоенные годы обстоятельства гибели легкого крейсера «Сидней» и последние часы его экипажа продолжали оставаться предметом то несколько ослабевающего, то вновь возрождающегося научного и общественного интереса. Среди исследователей господствовало мнение, что корабль погиб через несколько часов после сражения в ночь с 19 на 20 ноября 1941 г., либо перевернувшись из-за неконтролируемого затопления отсеков через пробоины в корпусе, либо из-за взрыва боезапаса, до которого добралось пламя. Все авторы признавали, что экипаж крейсера понес в бою тяжелейшие потери. Однако о размерах этих потерь и шансах уцелевших моряков в борьбе за живучесть своего корабля оставалось только гадать, основываясь на единственных доступных источниках: свидетельствах германских пленных. Почему никто из находившихся на борту «Сиднея» людей не спасся, оставалось загадкой.
Единственной «зацепкой» был неизвестный моряк, тело которого прибило на спасательном плоту к Острову Рождества. В конце 1940-х гг. морские эксперты пришли к следующему заключению: «Плот системы Керли соответствует образцу, введенному в RAN и RN (Royal Navy), но не на торговых судах Союзников… Так как австралийские власти не располагают информацией о потере другого корабля RAN в такой позиции, чтобы его плот могло отнести к Острову Рождества в указанное время, единственным вариантом является HMAS «Сидней». Постоянные и переменные ветры и течения у западного побережья Австралии в это время года таковы, что могли… отнести плот к острову». Однако и здесь существовал ряд сложностей. В марте 1942 г., после того, как японцы несколько раз бомбили остров и обстреливали его с моря, сикхский гарнизон поднял мятеж, перестрелял пятерых британских военнослужащих, арестовал два десятка европейцев, оставшихся там после эвакуации женщин и детей, и сдал остров японским десантникам. В ходе этого инцидента были утрачены все официальные документы местной администрации, в том числе - относившиеся к обнаружению спасательного плота с «Сиднея» и его мертвого пассажира. Устные свидетельства переживших японский плен или сумевших вырваться с острова очевидцев не воспринимались как «достоверные доказательства», и австралийские военно-морские власти долгие годы не спешили признавать погибшего моряка с Острова Рождества «своим».
Ситуация в корне изменилась в 1997-98 гг., когда парламент Австралии инициировал самое масштабное в своей истории расследование, посвященное обстоятельствам потери легкого крейсера HMAS «Сидней» со всем экипажем. Разумеется, переворошив архивы, «поставив на рога» командование RAN, сорвав голоса в прениях и выкурив бессчетное количество сигар в «в кулуарах», «джентльмены из законодательного собрания» не открыли почти ничего, что не было бы известно до тех пор. Но они сумели дать энергичный импульс практическим исследованиям в этой области. Для координации поиска обломков «Сиднея» и проведения научных изысканий был основан Фонд НMAS «Сидней» (HMAS Sydney Foundation Trust), в который вошли многие видные общественные деятели и сотрудничать с которым было предписано государственным, военным и ученым институциям страны. Отдельно была отмечена необходимость внесения ясности в происхождения «неизвестного моряка с Острова Рождества», и, пока морские экспедиции и частные энтузиасты без особого успеха прочесывали дно в районе памятного сражения 19 ноября 1941 г., на остров отправилась группа военных археологов и представителей RAN.
В период японской оккупации следы могилы последнего из экипажа «Сиднея» были потеряны, и обнаружить захоронение удалось только со второй попытки – в октябре 2006 г. Останки и найденные артефакты были переправлены в Австралию и исследованы с применением наиболее передовых методик и лучших специалистов в области судебной медицины. Удалось выяснить, что погибший получил тяжелое ранение в голову, которое «в случае неоказания хирургической помощи неизбежно повлекло бы смерть… Ранение не обязательно вызвало немедленную потерю дееспособности, и агония могла продлиться от нескольких часов до более значительного времени». Осколок, найденный в левой передней части черепа, по составу металла соответствовал материалам, применявшимся в конструкции британских боевых кораблей. Проще говоря, бедняге пробил голову отколовшийся при взрыве кусочек брони. Кроме того, у него были переломы ряда ребер.
Обнаруженные в могиле застежки-кнопки комбинезона с логотипом австралийской фирмы-производителя, не являвшейся военным поставщиком, заставили военных историков предположить, что одежда погибшего, хоть и уставного образца, была изготовлена по его личному заказу. В соответствии с категориями военнослужащих Британского Содружества, имевших право обмундировываться «за свой счет», «неизвестный моряк с Острова Рождества» мог являться «корабельным офицером RAN, старшим уорэнт-офицером или уорэнт-офицером с правом вахтенного начальника» (RAN ship’s officer, commissioned warrant officer or warrant officer who was senior enough to hold a watch keeping certificate). Судя по комбинезону, он являлся техническим специалистом и в момент боя находился на вахте.
Наконец, исследование скелета позволило сделать некоторые выводы о личности погибшего. Был установлен его примерный возраст – от 22 до 31 года (вполне соответствует среднему возрасту младшего офицера или уорэнт-офицера). В довоенный период он имел доступ к квалифицированной стоматологии (золотые зубные пломбы), вел подвижный образ жизни и регулярно испытывал сильные физические нагрузки (в равной мере это мог быть и джентльмен, занимавшийся силовыми видами спорта, и простой рабочий или фермер). Экспертиза ДНК и медицинские данные погибшего позволили ученым сократить список «кандидатов» среди членов экипажа «Сиднея» до 87, однако точно личность «неизвестного моряка с Острова Рождества» никогда не будет установлена… Зато последние часы его жизни представляется возможным воспроизвести с довольно высокой степенью достоверности. На ране отсутствовала повязка - это значит, он вряд ли находился на крейсере после боя, иначе товарищи успели бы оказать ему помощь (аптечка имелась в каждой боевой части корабля). Скорее всего, моряк был ранен и выпал за борт, когда начался внезапный обстрел с «Корморана». Очевидно, среди несчастных зевак, сметенных с палубы германским огнем, кое-кто еще был жив и мог держаться на воде. Спасательный плот, на который раненый или забрался сам (напомним, он был физически сильным человеком), или был втянут кем-то из менее пострадавших товарищей, был сбит с корабля взрывом или сброшен каким-нибудь самоотверженным моряком для спасения друзей. Однако шансов быть обнаруженными у оказавшихся в воде австралийцев практически не было. И «Сидней», и «Корморан» в ходе сражения отошли на несколько морских миль, а со спущенных немцами шлюпок в сумерках и на большом расстоянии заметить приземистый плотик почти нереально. Невозможно без содрогания представить, какие страдания пришлось испытать «неизвестному моряку с Острова Рождества» перед смертью. В случае, если он находился на плоту не один, судьба его товарища или товарищей неизвестна, что делает ее не менее трагической. Вероятнее всего, жажда, жара и отчаяние быстро сделали свое дело…
Последний моряк с крейсера «Сидней» все же вернулся на родину. 19 ноября 2008 г. после траурной церемонии на военном мемориальном кладбище в Джералдтоне (Западня Австралия) его останки были преданы земле со всеми воинскими почестями.
17 марта 2008 г. морская экспедиция, организованна фондом поиска «Сиднея» (Finding Sydney Foundation) обнаружила обломки легендарного легкого крейсера, покоящиеся на морском дне в точке 26°14′31″S 111°12′48″Е на глубине 2 468 м. Несколькими днями ранее экспедицией был найден «Корморан». Расстояние между местами гибели кораблей составляло всего 11,4 морских мили (около 21 км). В течение нескольких месяцев обломки «Сиднея» были детально исследованы с применением телеуправляемого подводного аппарата, было отснято свыше 50 часов видеосъемки и 1 400 фотографий. На основании полученного материала 31 марта приступила к работе следственная комиссия во главе с видным австралийским юристом Теренсом Коулом (The Honourable Terence R.H.Cole), задействовавшая огромный корпус специалистов из стран Британского Содружества, США, Германии и т.д. Результатом ее работы стал выход в июле 2009 г. трехтомного фундаментального труда «Потеря НMAS «Сидней II» («Сидней I» - крейсер, находившийся в строю RAN в 1913-28 гг.). Свидетельства и выводы» (The Loss of НMAS Sidney II. Evidence and Conclusions.), являющегося на данный момент наиболее полным исследованием по этой теме. Выводы комиссии Теренса Коула наконец пролили свет на судьбу мужественного экипажа крейсера «Сидней» и позволили реконструировать его последние часы.
Изучив характер повреждений «Сиднея» и проведя компьютерное моделирование обстановки на корабле в ходе сражения и непосредственно после него, эксперты пришли к следующему выводу: «Предположительно, потери составили примерно 450 чел., или 70% экипажа, вышедших из строя в результате боя. Многие, кто пережил сражение, были, вероятно, блокированы пожаром в замкнутом пространстве. Они погибли в пламени или задохнулись в дыму вследствие отрезанных повреждениями путей к эвакуации. Те, кто оставались в живых, предположительно находились во внутренних отсеках на нижних палубах в кормовой части корабля, пытаясь бороться за живучесть корабля и оказывать помощь раненым». По мнению комиссии, на верхней палубе могли уцелеть только расчет героической орудийной башни «Y» (20 чел.) и какие-то одиночки из других боевых частей. Выбраться наружу через элеваторы башен имели шанс моряки из кормовых погребов боеприпасов главного калибра, а также из склада глубинных бомб на квартердеке – это еще около полусотни людей. Уцелел, вероятнее всего, персонал кормового машинного и котельного отделений и еще ряда технических боевых постов на корме, насчитывавший, в общей сложности, меньше сотни моряков. Выжившие, скорее всего, оставались и в передних машинном и котельном отделениях, но они были отрезаны огнем и мало что могли сделать.
Очевидно, большая часть переживших бой членов экипажа «Сиднея» располагалась компактно – на корме, и могла установить связь друг с другом. Можно с уверенностью утверждать, что большинство офицеров, в т.ч. все старшие, находившиеся в зоне наиболее эффективного поражения огнем «Корморана» - на мостике, на посту управления огнем и т.п., погибли в первые минуты боя. Но в силу непреложной морской традиции кто-нибудь из уцелевших лейтенантов (вряд ли старше) принял командование крейсером. Флотская привычка к дисциплине, профессионализм, личное мужество и чувство товарищества, многократно доказанные в боях и походах, скорее всего не позволили остаткам храброго экипажа впасть в панику или в прострацию (хотя, отдельные проявления уныния точно имели место). Последние часы «Сиднея» были наполнены отчаянной борьбой за жизнь, хотя, принимая во внимание тяжелейшие повреждения и отказ большинства технических систем корабля, надежды не было вообще. Положение останков австралийского крейсера относительно обломков «Корморана» и места сражения свидетельствуют, что смертельно раненый корабль прошел свои последние мили не в направлении берегов Австралии, а параллельно им. Следовательно, управление так и не удалось восстановить. Равно не была налажена и нормальная радиосвязь – сигнал бедствия не был послан, или был так слаб, что не был никем принят. Спасти последних моряков «Сиднея» могло только чудо; как справедливо заметил Редьярд Киплинг, «чудеса на войне происходят редко и всегда с кем-нибудь другим»…
«Сидней» погиб, вероятно, около 22.00-23.00 19 ноября. Эксперты полагают, что крейсер утратил плавучесть в результате затопления внутренних отсеков из-за многочисленных пробоин и погрузился в пучину за считанные минуты, или еще быстрее. Положение обломков, лежащих на дне практически на ровном киле, а также то, что тяжелые орудийные башни и множество другого палубного снаряжения находятся на своих местах, исключает версию, что корабль перевернулся – иначе все это выпало бы со своих мест и было бы разбросано вокруг. Взрыва боезапаса также не было. «Сидней» тонул с дифферентом на нос; уже после погружения носовая часть корабля оторвалась по линии пробоины от торпеды «Корморана», пришедшейся на самое хрупкое место корпуса, и теперь покоится примерно в 500 м. от него. В связи с внезапным характером гибели корабля те из моряков, кто находился в это время во внутренних отсеках, вообще не имели шансов покинуть его. Шансы тех, кто был на палубе, также представляются крайне ограниченными. Спустить шлюпки экипаж не имел никакой возможности: во-первых, не хватило бы времени, а во-вторых, подъемный кран, с помощью которого их извлекали из ангара, был разбит снарядом вместе с катапультой. Подводные съемки показали, что остовы пяти шлюпок, находившихся в ангаре (на верхней все шлюпки были уничтожены в ходе боя), прочно стоят на стапелях… Не исключено, что после того, как «Сидней» исчез в волнах, на воде держались всего несколько человек, которые могли рассчитывать лишь на «временные» спасательные средства типа пробковых поясов. Заключение экспертов не оставляет сомнений в том, что эти несчастные были обречены: «Не следует забывать, что почти все они пострадали от ранений, ожогов, контузий и отравления продуктами горения / дымом. Человек, находящийся в таком состоянии, может выживать с помощью спасательного пояса не более нескольких часов... Пояс не поддерживает голову пловца, и, когда он потеряет сознание или заснет, то неизбежно захлебнется». Еще одним убийственным фактором стали акулы, в изобилии водившиеся в тех местах. При температуре воды, в момент гибели австралийского крейсера составлявшей около 23-24 °C, запах крови распространился крайне быстро и привлек к месту бедствия морских хищниц. Отметим, что даже находившиеся в надежных шлюпках матросы и офицеры «Корморана» постоянно отбивались от этих опасных бестий веслами и баграми, а измученные и израненные члены экипажа «Сиднея» были против них совершенно беззащитны…
Словом, маловероятно, чтобы кто-нибудь из австралийских моряков с погибшего крейсера увидел восход 20 ноября 1941 г. Их могилой стали темные воды Индийского океана и изуродованный корпус любимого корабля. Место гибели HMAS «Сидней» по праву носит статус мемориального воинского захоронения…
Памятник матросам, офицерам и морским авиаторам, не вернувшимся из последнего похода легендарного крейсера, возвышается на морском берегу близ военного кладбища в Джералдтоне (Западная Австралия). Когда в ноябре 1998 г. проходила торжественная церемония его закладки, произошло драматическое событие, подсказавшее архитекторам будущий облик мемориала. В момент, когда фанфары оркестра RAN заиграли «Последнюю стражу», над головами собравшихся внезапно пролетела большая стая чаек и, держа отчетливый строй, растаяла вдали над морем. Когда в 60-летнюю годовщину гибели легкого крейсера «Сидней» памятник был открыт, его центральным элементом стал величественный купол, состоящий из 645 стальных силуэтов чаек – по одному за душу каждого погибшего моряка.
_____________________________________________________________________Михаил Кожемякин.

Л И Т Е Р А Т У Р А:

1. Commissioner The Honourable Terence R.H.Cole AO RFD QC. The Loss of НMAS Sidney II. Evidence and Conclusions. Canberra, 2009. Vol. 1-3. http://www.defence.gov.au/sydneyii/finalreport/index.html
2. M.McCarthy. The HMAS Sydney/HSK Kormoran engagement: an analysis of events leading up the 60th anniversary celebrations in November 2001. Western Australian Maritime Museum, 2002. http://www.museum.wa.gov.au/collections/maritime/march/shipwrecks/sydney/Sydney.html
3. P.Hore. HMAS Sydney in World War II / The Royal Australian Navy in World War II. Edited by David Stevens. St.Leonards, NSW, 1996.
4. Grove, Eric. "The Royal Australian Navy in the Mediterranean. / Там же.
5. B.Winter. HMAS Sydney: Fact, Fantasy and Fraud. Spring Hill, QLD, 1984.
6. T.Frame. HMAS Sydney: Loss and Controversy. Rydalmere, NSW, 1993.
7. M.Montgomery. Who Sank The Sydney? North Ryde, NSW, 1981.
8. Ф. Руге. Война на море, 1939—1945. СПб., 2002.
9. Д.Макинтайр, Б.Шофилд, С.Пак и др. Битва за Средиземное море: взгляд победителей. М., 2001.
10. М.А.Брагадин. Битва за Средиземное море: взгляд побежденных. М., 2001.
11. В.А.Галыня. Рейдеры Гитлера. Вспомогательные крейсера Кригсмарине. М., 2009.
12. П.Карель, Г.Беддекер. Немецкие военнопленные Второй мировой войны. 1939-1945. М., 2004.

И Н Т Е Р Н Е Т – Р Е С У Р С Ы:

http://www.findingsydney.com/
http://www.sydneymemorial.com/
http://www.hmassydney.com/
http://www.ronscobie-marineartist.com/
http://www.maritimequest.com

 

ГИБЕЛЬ БОЛГАРСКОГО CУДНА «СТРУМА» С 768 ЕВРЕЙСКИМИ БЕЖЕНЦАМИ НА БОРТУ.

"Струма" на рейде Стамбула.

Внешний вид "Струмы" - современная реконструкция.

Щ-213.

Командир Щ-213 ст.лейт. Д.Денежко с членами экипажа.

Плавбаза ПЛ "Нева".
 

История Второй мировой войны на море изобилует примерами того, как жертвами атак подводных лодок или авиации становились суда, уносившие с собой в пучину тысячи людей, не являвшихся комбатантами, т.е. участниками боевых действий. Символами подобных трагедий стали названия советского госпитального теплохода «Армения» (потоплен 7.12.1941 у берегов Крыма германским торпедоносцем Не-111, более 5,5 тыс. погибших, в основном – раненые и медперсонал), японского транспорта «Джунио Мару» (торпедирован британской подлодкой HMS «Трейдвинд» на пути к Суматре, 5 620 погибших, в основном - голландские военнопленные и подневольные рабочие из Индонезии), германских лайнеров «Вильгельм Густлов» (потоплен 30.01.1945 у балтийского побережья Померании советской подлодкой С-13, от 5 348 до 9,4 тыс. погибших, в основном – гражданские беженцы и вспомогательный персонал Вермахта) и «Кап Аркона» (затонул 3.05.1945 в Любекском заливе в результате штурмовки истребителями-бомбардировщиками «Хоукер Тайфун» Британских Королевских ВВС, около 5 тыс. погибших, в основном – узники нацистских концлагерей). Но этот печальный список гораздо длиннее, и не последнее место в нем занимает маленький болгарский моторный шлюп «Струма», погибший 24 февраля 1942 г. в Черном море у устья пролива Босфор вместе с находившимися на его борту 768 беженцами-евреями из Румынии и 10 болгарскими моряками (спасся всего один человек). На сегодняшний день господствует мнение, что судно было потоплено торпедой, выпущенной советской подлодкой Щ-213 под командованием старшего лейтенанта Дмитрия Денежко. При этом история мучительной одиссеи пассажиров «Струмы», равно как и обстоятельства ее гибели, остаются мало известными широкой общественности повсеместно, за исключением, пожалуй, Израиля. Предлагаемый читателю очерк стал попыткой по возможности объективно и подробно рассмотреть события, предшествовавшие морской трагедии, разыгравшейся у устья Босфора 24 февраля 1942 г. Вопрос о том, можно ли приписывать советским подводникам потопление «Струмы», нельзя считать закрытым до тех пор, пока не изучены все аспекты этого ужасного события и не предоставлено слово всем доступным свидетелям.
В Румынии, где проживало более 750 тыс. евреев, антисемитские настроения правого крыла правящих кругов были традиционно сильны. В 1940 г. с приходом к власти правительства Йона Антонеску (тогда еще не маршала), быстро сконцентрировавшего диктаторскую полноту власти в своих руках, Румыния начала сближение с Третьим рейхом; неизбежно последовали административное наступление на права еврейской общины и жестокие нападения на евреев со стороны активистов право-националистических организаций. Летом 1941 г., после начала агрессии гитлеровской Германии против СССР, когда Румыния выступила на германской стороне, волна нацистских репрессий против евреев докатилась и до этой восточноевропейской страны. Началась массовая депортация в концентрационные лагеря еврейского населения с занятых румынскими войсками территорий Бессарабии и Буковины, сопровождавшаяся гибелью десятков тысяч из них. В самой Румынии евреи-мужчины в массовом порядке отправлялись властями в так называемые «лагеря принудительного труда». После того, как в конце 1941 г. по требованию немецкой стороны «кондукэтор» (глава государства, вождь) Антонеску ликвидировал последний официальный орган, защищавший права диаспоры - Еврейский совет Румынии, у румынских евреев не осталось иллюзий в отношении своего будущего. Те, кто еще оставался на свободе, или бежал из лагерей, стали отчаянно искать путей выезда на «историческую родину» (Эрец-Исраэль, как называли ее искавшие новой жизни люди) – в находившуюся под британским мандатным управлением Палестину. Румынские правительственные чиновники, одни – из жажды наживы, другие – из соображений гуманизма, поначалу не препятствовали выезду евреев из страны при условии, что их имущество и капиталы переходили в собственность государства. Активное участие в организации эмиграции принимали различные сионистские организации, перешедшие на нелегальное положение; в случае со «Струмой» это был знаменитый военизированный молодежный союз «Бетар» («Бейтар», «Брит Иосеф Трумпельдор»).
Из Румынии, окруженной союзными гитлеровской Германии странами или оккупированными территориями, еврейским беженцам был открыт только один путь – по охваченному войной Черному морю до турецких проливов Босфор и Дарданеллы и далее по не менее опасному Средиземному морю – к побережью Палестины. Учитывая, что спасавшиеся от гибели еврейские семьи готовы были заплатить за билет на пароход любые деньги, де еще и взять на себя материальную сторону улаживания «эмиграционных формальностей» с румынскими властями, для «деловых людей» в Бухаресте и Констанце открывались, прямо сказать, блестящие возможности. Одной из кампаний, фрахтовавших в 1941 г. суда для отправки румынских евреев на «историческую родину», стала контора с красочным названием «Бюро путешествий «Турисмус Мондиаль». Она была создана неким Жаном Панделисом, греком по происхождению и стоматологом по профессии. Авторы, обращавшиеся к трагедии «Струмы», расходятся в характеристиках этого человека: одни представляют его как жадного авантюриста, бессовестно наживавшегося на беде людей, другие – наоборот – как предпринимателя, искренне пытавшегося помочь жертвам «холокоста». Очевидно одно: к осени 1941 г. фирма Жана Панделиса успешно отправила в Палестину три судна («Хильда», «Тайгер Хилл» и «Дарьен»), доставивших туда несколько тысяч человек. При этом стоимость поездки первоначально составляла 30 тыс. румынских лей (около 100 долларов США) на человека, не считая «сопутствующих расходов» на «бакшиш» и «чаевые» пограничным и таможенным чиновникам. Определенной выгоды хитроумный сын Эллады достигал, фрахтуя самые старые и находившиеся в чудовищном техническом состоянии пароходы, которые вряд ли подходили даже для каботажных плаваний в относительно спокойных черноморских водах. Тем не менее, после «косметического ремонта» этих посудин еще хватало на один рейс, после чего агент «Турисмус Мондиаль» Георгиос Литопулос, курсировавший между Стамбулом и Палестиной, продавал их. Даже за такие плавучие гробы («Тайгер Хилл» вдобавок получил повреждения, столкнувшись с британским эсминцем в порту Хайфы) еще можно было выручить некую сумму, и она шла на «развитие предприятия», а также на гонорары агенту и экипажу. По здравому разумению, балансировавший на грани закона бизнес бывшего зубного техника едва ли приносил ему сверхприбыли и являлся смесью авантюризма, алчности и благих намерений.
Подготовка фирмой Панделиса четвертого транспорта беженцев в Палестину началась в сентябре 1941 г. с публикации обычного объявления в газетах. Тогда же для этих целей был зафрахтован ветхий болгарский моторный шлюп «Струма». Следует отметить, что это судно, в годы своей мрачной старости использовавшееся в качестве баржи для перевозок скота, знавало и лучшие времена. Спущенный на воду в 1867 г. в Ньюкасле (Великобритания), шлюп, носивший тогда название «Македония», был некогда красавцем-парусником, проданным Османской империи и применявшимся высокопоставленными турецкими чиновниками в качестве «представительского» и посыльного судна на Черном море и на Дунае. Шлюп с деревянным корпусом длиной 46 метров, водоизмещением 144 брт (некоторые источники приводят иные данные – 257 или даже 464 брт, однако последняя цифра маловероятна, учитывая габариты корабля), нес парусное вооружение и небольшой вспомогательный паровой двигатель. После освобождения Болгарии в 1878 г. корабль вошел в состав ее торгового флота и был переименован в «Струма». В 1937 г. «Струма» прошла модернизацию: парусное вооружение и паровой котел убрали, обветшавшие борта обшили железными листами и, главное, установили старый дизельный двигатель австро-венгерского производства реальной мощностью 80 «лошадок», находившийся в крайне скверном состоянии. Этому агрегату, снятому с полузатопленного на Дунае брошенного буксира, было суждено сыграть впоследствии зловещую роль в судьбе судна и его пассажиров. Уже после фрахта компанией «Турисмус Мондиаль» шлюп спешно переделали под «пассажирское судно»: деревянными перегородками разбили трюм, из которого еще не выветрился отвратительный запах навоза, на крошечные клетушки-каюты и установили там восьми-десяти ярусные нары. К услугам пассажиров и команды имелась цистерна для хранения питьевой воды, а спасательные средства ограничивались двумя старыми шлюпками. По воспоминаниям пассажирки «Струмы» 22-летней сотрудницы архитекторского бюро Медеи Саламович, судно в его новом обличье более всего напоминало «свежевыкрашенную конюшню на остове средневековой каторжной галеры».
Единственным относительным достоинством «Струмы» являлся ее болгарский экипаж из 10 человек. Дело в том, что с приходом на Черное море Второй мировой войны объем торгового судоходства резко сократился, и в соседней с Румынией Болгарии, номинально являвшейся невоюющим государством, сидели без работы сотни опытных моряков, при чем ходивших ранее именно на небольших каботажных судах. Избыток предложений на рынке морской рабсилы позволил «арматору» Панделису за небольшую плату навербовать довольно сносную команду даже для такой развалюхи. Капитаном «Струмы» стал Григор Горбатенко (в некоторых источниках – Гарбатенко, сын выходца с Украины), его помощником – болгарин Лазар Диков. Оба они имели многолетний опыт плавания в акватории Черного моря и Дуная. Кроме того, Горбатенко, по некоторым данным, в молодости служил в Морской полицейской службе Болгарии (Морската полицейска служба; после поражения страны в Первой мировой войне заменяла Болгарии ВМС), то есть приобрел также некоторые навыки военного моряка.
Между тем, в условиях ужесточавшихся с каждым днем репрессий против евреев в Румынии выход «Струмы», первоначально намеченный на 30 сентября, постоянно откладывался. По мере преодоления бюрократических препон кардинально росла и стоимость проезда. Один из зарегистрировавшихся последними пассажиров написал дочери в Америку, что заплатил за два билета на бывшую баржу для скота уже 750 тыс. румынских лей, что примерно соответствовало «стоимости каюты первого класса трансатлантического лайнера». Очевидно, глава фирмы «Турисмус Мондиаль» Панделис предполагал, что его дальнейшую деятельность по вывозу евреев из страны власти могут пресечь, и был намерен напоследок «урвать жирный куш». Немало средств, вероятно, ушло и на получение разрешения на выход «Струмы». Однако, как гласит старинная румынская поговорка, «даже ворота Рима открываются золотым ключом», и 25 ноября искомое разрешение было получено. При этом таможенные службы тщательно перетрясали багаж всех пассажиров в поисках денег и драгоценностей, и тотчас изымали все найденное. На борт было позволено взять только по 10 кг багажа на человека, плюс – питание в дорогу, которое каждый должен был обеспечивать себе сам. И, тем не менее, не было недостатка в желающих вырваться из кровавых жерновов «холокоста» даже ценой всего своего состояния. К 12 декабря 1941 г. в Констанце отплытия «Струмы» ожидали примерно 790 человек, в том числе – более 100 детей.
Пассажиры «Струмы» представляли собой весьма репрезентативный срез еврейской диаспоры Восточной Европы. Среди них были представители крупной и мелкой буржуазии, технической и гуманитарной интеллигенции, люди творческих профессий, простые ремесленники и фабричные рабочие, студенты и учащиеся, даже семейная пара укротителей львов и пилот гражданской авиации. От нацистов бежали целые семьи: в списках плывших на «Струме» встречается и по пять, и по восемь, и даже по одиннадцать человек с одинаковыми фамилиями. Младшей из пассажирок, Анишоаре Штейр, не было еще года от роду; старшему, Смилу-Вольфу Львовщи – исполнилось 69 лет. Преобладали выходцы из «старой» Румынии, Буковинцы и Бессарабии, однако встречались также беженцы из Польши и Югославии. Особую категорию пассажиров составляла большая группа членов молодежной сионистской организации «Бетар», в целях конспирации добиравшихся на «Струму» поодиночке, но сразу же объединившихся после отплытия. Это были крепкие и решительные парни, прошедшие военно-спортивную подготовку в лагерях движения, которые направлялись в Палестину, чтобы вступить в Британскую армию и сражаться против гитлеровцев. Среди «бетаровцев» был и единственный выживший при потоплении «Струмы» - 19-летний Давид Столяр из Бухареста, ранее учившийся в Париже и сумевший выбраться из трудового лагеря в Румынии.
12 декабря «Струма» приняла на борт беженцев и их скудный багаж, «арматор» Панделис и капитан Горбатенко обменялись прощальными рукопожатиями, натужно застучал древний дизельный «движок», и судно вышло из порта Констанца. Оно следовало под панамским флагом, к которому при транснациональном фрахте судов традиционно предъявляется меньше всего претензий. Кроме того, флаг нейтрального латиноамериканского государства должен был, согласно законам и обычаям войны, обеспечить «Струме» защиту в охваченной боевыми действиями акватории Черного моря. Жестокая ирония судьбы заключалась не только в том, что сражающиеся насмерть стороны плевать хотели на всякие «международные формальности», но и в том, что именно 12 декабря 1941 г. Панама объявила войну Германии и Италии (т.е. формально - и их союзникам Румынии и Болгарии). Находящееся в румынском фрахте судно с болгарским экипажем вышло в море под флагом противника…
Проблемы начались сразу же после выхода с рейда. Дряхлый двигатель отказал, и все попытки болгарского механика Дамяна Стоянова запустить его не увенчались успехом. Капитану пришлось при помощи флажкового семафора вызывать из Констанцы бригаду ремонтников на баркасе. Для оплаты труда последней пассажирам «Струмы» пришлось собрать несколько золотых колец и часов, т.к. «арматор» Панделис уже отбыл в Бухарест, а возвращаться в румынский порт для улаживание всех формальностей беженцам отнюдь не хотелось. В конечном итоге судно продолжило путь и после утомительного, но прошедшего относительно благополучно плавания по Черному морю у вечеру 14 декабря вошло в турецкие территориальные воды и достигло устья Босфора. Здесь произошла встреча с плавающей миной – одной из множества сорванных осеннее-зимними штормами с минрепов и носившихся по черноморским просторам в эти дни. Сигнальщик «Струмы» вовремя заметил опасность, и судно, дав «полный назад», сумело избежать рокового столкновения. Однако после этого дизель снова заглох и, вопреки отчаянным усилиям экипажа, окончательно отказывался оживать. Чтобы не создавать опасной ситуации, дрейфуя без хода на оживленной морской трассе, капитан «Струмы» приказал отдать якорь и поднять сигнал об аварийной ситуации на борту.
Согласно режиму судоходства в турецких проливах, гражданские суда имели право свободного прохода через них; три предыдущих судна Панделиса проделали этот путь беспрепятственно. Можно предположить, что дорожившее своим нейтралитетом правительство Турецкой республики не стало бы чинить препятствий и «Струме», имей она возможность продолжить путь. Более того, первые действия турецких пограничных властей свидетельствовали об их стремлении поскорее избавиться от «нежелательной» морской гостьи. На помощь «Струме» подошел сторожевой корабль службы Береговой охраны Турции (Sahil Guvenlik Komutanaligi); после коротких переговоров его командира с капитаном «Струмы», аварийное судно было взято на буксир и в ночь с 14 на 15 декабря отведено на рейд Стамбула. Турецкие власти обещали наутро прислать специалистов для ремонта дизеля. Людям, бежавшим из охваченной войной Восточной Европы, пока что представилась приятная возможность осмотреть живописную панораму сияющих огней ночного мегаполиса и слушать отдаленную музыку, долетавшую из увеселительных заведений на стамбульских набережных. Впрочем, на палубу разрешалось выходить только по сменам, в порядке строгой очередности: капитан Горбатенко опасался за остойчивость своего утлого судна, если бы все беженцы разом высыпали из трюмов. Тем не менее, как рассказывала впоследствии Медея Саламович, настроение у всех было в эту ночь приподнятое, и будущее представлялось несчастным людям в самых радужных красках…
Утром 15 декабря 1941 г. на «Струму» прибыла бригада механиков турецкой Береговой охраны. Осмотрев вышедший из строя двигатель, они пришли к выводу, что восстановлению он не подлежит. Начальник ремонтной партии, молодой военно-морской инженер, даже назвал дизель «музейным экспонатом», выказав отменное чувство юмора, вряд ли понятое пассажирами «Струмы» в их нынешнем положении. Так возникла «проблема «Струмы», в конечном итоге приведшая к трагедии 24 февраля 1942 г…
Капитан Горбатенко незамедлительно съехал на берег и известил о неприятностях стамбульского представителя фирмы «Турисмус Мондиаль» Георгиоса Литопулоса. Капитан потребовал, чтобы фирма выполнила свои обязательства и обеспечила ремонт «Струмы» или зафрахтовала новое судно. Однако Литопулос ответил, что не располагает средствами для найма нового судна, а ремонт «этого корыта» бесперспективен. Будучи по-своему честен, представитель «арматора» выдал сумму, необходимую для выплаты жалованья команде, и заявил, что наниматель считает ее обязанности выполненными. Вернувшись на судно, Горбатенко обрисовал ситуацию своим людям, и они приняли решение не покидать борт «до окончания плавания». Здесь нужно отметить, что поведение болгарских моряков, на протяжении эпопеи «Струмы» делавших все возможное для спасения пассажиров, с точки зрения морского кодекса чести было почти безупречным.
Турецкие власти больше не имели правовой возможности «спускать ситуацию на тормозах», и после нескольких дней томительной неизвестности 20 декабря «Струма» была официально поставлена в карантин. Для пресечения всех связей с берегом на круглосуточное дежурство возле судна встал катер Береговой охраны. Турецкие власти поставили в известность о случившемся посольства Великобритании (как страны, в подмандатную территорию которой направлялась «Струма») и Румынии (как страны фрахта). Общий смысл турецкой ноты был примерно таков: «Судно в столь плачевном состоянии мы в Мраморное море не выпустим. Решайте проблему сами, господа!»
Надо сказать, что сначала дипломаты продемонстрировали подлинно джентльменское отношение к судьбе 790 еврейских беженцев со «Струмы». Румынский консул (вероятно, Е. Михай) заявил, что больше не рассматривает находящихся на «Струме» как субъектов Румынии; таким образом, он фактически исключил возможность их депортации, означавшей неизбежную отправку в концлагеря. Британский посол в Стамбуле Хью Начбулл-Хьюджессена 20 декабря направил в Форин-офис (МИД Великобритании) предложение «не перекладывать ответственность на турецкое правительство и позволить беженцам продолжить свой путь в направлении Дарданелл и далее – в Палестину, где они, несмотря на свой нелегальный статус, могли бы получить гуманное обращение». Если бы британская сторона вняла этому предложению, технически обеспечить транспорт 790 человек из Турции в Палестину не составило бы труда. Турецкое правительство выразило готовность содействовать переправке пассажиров «Струмы» в Палестину по морю или по суше, если англичане согласятся принять их. Фактически для разрешения проблемы было достаточно внятного «да» из Форин-офиса. Однако британская дипломатия, в годы Второй мировой войны не раз пятнавшая свою репутацию пренебрежением к жизням людей, искавших у нее защиты, действовала в своих худших традициях…
По свидетельствам западных историков, министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден выразил «огорчение» позицией своего посла в Турции и тотчас заметил, что «в Палестине эти люди нам не нужны». Верховный комиссар в Палестине сэр Гарольд МакМайкл пошел еще дальше, лицемерно заявив, что многие беженцы со «Струмы» не являются «обладателями востребованных профессий» и потому будут «непродуктивным элементом населения». Кроме того, подчеркнул благородный сэр Гарольд, он должен «предотвратить проникновение нацистских агентов под прикрытием беженцев», а значит - не впустит никого. Судьбу изгнанников со «Струмы» решила настороженность британской правящей верхушки масштабами роста еврейской иммиграции в Палестину, рука об руку с которой шла борьба за создание государства Израиль. Не желая терять свои нео-колониальные владения, «коварный Альбион» нередко препятствовал репатриации евреев даже в самые мрачные годы Второй мировой войны. Однако открытого отказа принять пассажиров с застрявшего на стамбульском рейде судна лондонская дипломатия долгое время не оглашала, повесив «дамоклов меч неизвестности» над их головами.
Тем временем положение на «Струме» катастрофически ухудшалось. Запасы провизии, взятой беженцами в дорогу, быстро иссякли. Имелось, впрочем, небольшое количество продуктов, предназначавшихся для питания экипажа, из которых капитан распорядился выдавать скудный ежедневный паек, однако этого могло хватить лишь на краткое время. Среди сотен мужчин, женщин и детей, сгрудившихся в ужасающей тесноте и антисанитарии в неотапливаемом трюме, начались инфекционные и простудные заболевания. Дипломированных врачей среди пассажиров хватало, но вот медикаментов практически не было. И, тем не менее, люди отказывались сдаваться отчаянию и безысходности. В первые же дни своего «заключения» на судне они создали нечто вроде общины во главе с пятью наиболее уважаемыми старейшими пассажирами, находившимися в постоянном контакте с капитаном и совместно решавшими насущные вопросы. Обеспечение порядка и несение вахт совместно с болгарскими матросами взяли на себя молодые члены «Бетара». Для привлечения к себе внимания общественности и прессы беженцы изготовили из простыней и вывесили на бортах «Струмы» плакаты с международным сигналом бедствия «SOS» и призывами: «Помогите нам!» на английском, турецком языках и на иврите. Вопреки всему, жизнь на судне входила в привычное русло: прогулки на палубе, уборка в помещениях, гигиенические мероприятия и раздача скудной пищи проводились по четкому расписанию. Регулярно совершались все религиозные обряды иудаизма. Профессиональные преподаватели открыли для желающих курсы по изучению иврита и английского языка. Если позволяла погода, молодежь даже устраивала на палубе танцы, а «бетаровцы» соревновались с болгарскими моряками в силовых видах спорта (чаще других победителем выходил обладатель богатырского сложения и боксер-любитель помощник капитана Лазар Диков). Новый 1942-й год был отмечен бурно, с уничтожением всех нашедшихся на борту запасов алкоголя; очевидно, самым частым пожеланием, звучавшим тогда, было: «Дай Бог добраться в Эрец-Исраэль!» Медея Саламович свидетельствует, что, поздравляя пассажиров, капитан Горбатенко сказал им от имени команды: "Даю слово, что мы будем с вами до конца и сделаем все, чтобы вы добрались до этой Палестины!"
Драматическая история «Струмы» вскоре привлекла достаточно пристальное внимание. О судьбе еврейских беженцев, запертых на рейде Стамбула, с сочувствием писали не только в местной прессе, но и в ведущих мировых газетах (в частности, в «Нью-Йорк Таймс»). В Палестине еврейские общественные организации провели несколько массовых манифестаций, требуя от британских властей предоставления пассажирам «Струмы» въездных виз. В Турции также нашлись организации и частные лица, готовые по мере сил помочь беженцам. Турецкое отделение «Красного полумесяца» при финансовой помощи иудейской общины наладило доставку на «Струму» продовольствия (в основном помощь состояла из сухарей, порошкового молока, бобов, риса и питьевой воды), медикаментов (по запросам, составлявшимся медиками на борту) и угля для топки плит на камбузе. Ответственным за поставки был назначен чиновник еврейского происхождения Симон Брод. «Красный полумесяц» также организовал полулегальную эвакуацию в больницы на берегу нескольких тяжело заболевших детей и Медеи Саламович, у которой критически осложнилось течение беременности. Экипаж катера турецкой Береговой охраны, с которым у обитателей «Струмы» успели установиться человеческие отношения, не стал препятствовать вывозу больных; после этого катер был сменен. Медея Саламович, потерявшая из-за тяжелой болезни ребенка, а мужа – на «Струме», тем не менее, нашла в себе силы впоследствии добраться в Палестину и рассказать о трагедии. К сожалению, с ее уходом с судна сильно оскудевают данные о происходившем на борту: Давид Столяр, единственный выживший при крушении, крайне лаконичен в своих воспоминаниях. В январе 1942 г. судно было разрешено покинуть также пятерым пассажирам, имевшим старые британские визы. Директор турецкого представительства англо-американской нефтяной компании "Сокони Вакуум Ойл" Арчибальд Уокер сумел добиться въездных виз для своего бывшего коллеги из Румынии Александра Сегала, его жены и ребенка.
Под влиянием общественного мнения, британский Форин-офис 16 февраля 1942 г. вроде бы тоже сделал шаг навстречу беженцам. Посол Хью Начбулл-Хьюджессен заявил, что, «к сожалению, по соображениям безопасности запрет не может быть снят, но дети в возрасте от 11 до 16 лет со «Струмы» могут быть впущены в Палестину». Однако эта добрая весть оказалась удивительно бесплодной. На следующий день официальный представитель британского МИД поспешил выразить сомнение в ее целесообразности. «Рассматривается ли возможность того, что взрослые сами не позволят своим детям уйти?» - вопросил он. Западные авторы полагают, что у британских властей попросту не нашлось свободного корабля, чтобы послать его за детьми со «Струмы». Тем временем терпение турецкого правительства, опасавшегося осложнения отношений с Гитлером, иссякало. Оно в ультимативной форме потребовало от Великобритании согласия или отказа на транспортировку беженцев в Палестину. После того, как вразумительного ответа не последовало в течение нескольких дней, турецкая сторона решила выпроводить «Струму» обратно в Черное море. Все историки, впоследствии выяснявшие обстоятельства принятия этого решения, как правило, сталкивались с пресловутым «принципом пирамиды»: вышестоящие турецкие инстанции ссылались на «инициативу снизу», а нижестоящие – на «приказ сверху». Так или иначе, но в том, чтобы «Струма» исчезла из территориальных вод Турции, в феврале 1942 г. были заинтересованы очень многие должностные лица страны…
23 февраля 1942 г. к «Струме» подошли несколько моторных баркасов с 150-ю военнослужащими Береговой охраны и Жандармерии (Jandarma) Турции (по другим данным, их было около 200). Закинув на борт судна веревочные трапы с «кошками», вооруженные винтовками с отомкнутыми штыками десантники начали взбираться на палубу. По воспоминаниям Давида Столяра, пассажирам стало ясно, что это начало конца. Женщины и дети плакали, старики молились. «Бетаровцы», среди которых был и Столяр, образовав «живую цепь», оказали турецким военнослужащим отчаянное сопротивление. Им удалось столкнуть передних штурмующих в воду, в возникшей свалке несколько человек с обеих сторон получили незначительные травмы. Впрочем, противодействие «бетаровцев» было вскоре сломлено, несколько из них – схвачены, остальные укрылись среди пассажиров. Следует отдать должное туркам: при захвате «Струмы» они не применяли оружие. Несколько прозвучавших выстрелов были произведены в воздух капитаном судна и его помощником из личных револьверов, чтобы навести порядок среди впавших в панику людей. Турецкие офицеры тотчас конфисковали оба револьвера. После того, как «Струма» перешла в руки десантников, они загнали беженцев в трюмы, а экипаж – в рубку, обрубили якорный канат и приняли тросы с подошедшего буксирного корабля Береговой охраны «Алемдар». На буксире судно вывели из пролива Босфор, после чего турецкие военнослужащие перешли на «Алемдар», и он отошел от «Струмы», оставив ее на произвол волн, течения и воюющих сторон. Арестованные «бетаровцы», по некоторым данным, были также уведены на «Алемдар» и позднее оказались в турецкой тюрьме «за сопротивление властям». К сожалению, не удалось обнаружить информации о том, когда эти храбрые парни были освобождены и куда после этого направились. Логично предположить, что они приняли активное участие в борьбе за провозглашение и защиту независимости Израиля и, возможно, погибли в боях, чем и объясняется отсутствие их свидетельств. Всего до 24 февраля 1942 г. «Струму» покинули примерно 20 беженцев. На момент гибели на ее борту находились 103 ребенка, 269 женщин и 417 мужчин, включая болгарских моряков.
Лишенная хода «Струма» до утра 24 февраля беспомощно дрейфовала вдоль побережья европейской части Турции. Можно только предположить, какое отчаяние владело в эти часы людьми, теснившимися в ее переполненных трюмах. Перспектива быть выброшенными течением на болгарский берег не означала спасения. Несмотря на то, что царь Болгарии Борис III и правительство страны сумели спасти от «холокоста» всех болгарских евреев (ограничившись их поражением в правах и трудовой повинностью), на «лиц иудейского происхождения», не имевших болгарского подданства, это благородство не распространялось. Беженцы со «Струмы» не могли не знать об участи своих соплеменников из оккупированной болгарскими войсками Македонии, депортированных в нацистские концлагеря… Григор Горбатенко и большая часть его людей почти все время находились в машинном отделении, тщетно пытаясь «оживить» дизель. Вероятно, в случае успеха, капитан «Струмы» рассчитывал повторить попытку прохода через турецкие проливы. Однако его планы, как и последние часы мужественного экипажа и пассажиров «Струмы», скорее всего, останутся навсегда окутаны тайной. Достоверно можно говорить лишь о том, что утром 24 февраля 1942 г. у европейского побережья Турции пролег путь еще одного капитана с украинской фамилией – командира подводной лодки Щ-213 советского Черноморского флота (ЧФ) Д. М. Денежко. 27-летний старший лейтенант Дмитрий Денежко был одним из самых молодых командиров средних подлодок типа «Щука» на Черном море. Выпускник военно-морского училища им. Фрунзе (1937) и спецкурсов комсостава ВМС РККА (1939), он вступил в командование Ш-213 в июле 1939 г., т.е. имел вполне неплохой командный стаж. Немногие доступные воспоминания и документы характеризуют Денежко как неплохого моряка, смелого и амбициозного офицера, способного пойти на риск.
Щ-213, которой бессменно командовал старший лейтенант, принадлежала к серии Х подлодок типа «Щ», была построена на судостроительном заводе № 200 (г. Николаев) и вступила в строй ЧФ 31.10.1938 г. История этой подлодки изобилует авантюрными эпизодами. В начале войны, пройдя текущий ремонт на заводе-производителе (быстрое продвижение германско-румынских войск к городу не нарушило график ремонтных работ, запланированных еще в мирное время), Щ-213 под командой старшего лейтенанта Денежко ушла из Николаева уже буквально под вражеским огнем, за несколько дней до падения города. Вступив в начале сентября 1941 г. в строй 4-го дивизиона подлодок ЧФ, 7 сентября она вышла из Феодосии в свой первый боевой поход в район мыса Эмине (Болгария). В 1941 – начале 1942 гг. командир Денежко и его экипаж совершили три боевых похода общей протяженностью 56 суток. 21 сентября Щ-213 успешно уклонилась от атаки трех румынских гидросамолетов (2 «Савойя-Маркеитти» SM.55, один «Кант» 501z), сбросивших на нее около десятка глубинных бомб; под Новый год она едва не погибла на минном заграждении в районе мыса Олинька, более 30 раз коснувшись «плавучей смерти» - минрепов и корпусов мин. Однако до своего четвертого похода, в который лодка вышла 20 февраля 1942 г. из Туапсе, ей не представлялась возможность атаковать надводную цель. Тем не менее, экипаж, прошедший такой солидный боевой путь, никак нельзя считать неопытным. Несомненно, с началом войны он принял в свои ряды некоторое количество резервистов, однако в целом это был еще «предвоенный», кадровый экипаж. Командира Щ-213, закончившего два военно-учебных заведения и имевшего 2,5 года командного стажа, также никак не назовешь недостаточно квалифицированным. Быть может, по уровню подготовки и опыту советский «подплав» несколько уступал «серым волкам папы Денница», своему главному противнику, однако он был, во всяком случае, не хуже британских подводников. Словом, встречающиеся порой в литературе заявления о «низком качестве» советского флота к подводникам явно не относятся.
Районом четвертого боевого патрулирования Щ-213 была определена так называемая «позиция № 38». Согласно введенной в действие Военным советом ЧФ 13.02.1942 г. «нарезке позиций», включавшей восемь секторов действий подлодок, «тридцать восьмая» простиралась от мыса Кара-Бурну (граница Турции и Болгарии) на севере на юго-восток до устья Босфора. При этом примерно с осени 1941 г. для моряков-черноморцев действовало негласное распоряжение, по некоторым данным, исходившее от самого Сталина, согласно которому нейтральное судоходство фактически объявлялось неприятельским. В связи с тем, что германское командование активно фрахтовало для доставки по Черному морю стратегических грузов (в первую очередь – жизненно необходимой промышленности Третьего рейха хромовой руды) турецкие и болгарские суда, советскому «подплаву» был отдан приказ, сущность которого лучше всего выражает строчка из матросской песенки времен Второй мировой войны: «Топить их всех!»
Следуя духу этого указания поздним вечером 23 февраля 1942 г., Щ-213 провела атаку и одержала свою первую победу. Обнаружив к югу от мыса Кара-Бурну турецкую парусно-моторную шхуну «Чанкая» (водоизмещением, по различным данным, от 164 до 216 брт), старший лейтенант Денежко приказал атаковать ее торпедой из надводного положения, а когда торпеда уклонилась от курса, отдал приказ задействовать артиллерию. За 29 минут два 45-мм орудия Щ-213 с дистанции 2-4 кабельтовых выпустили по шхуне 55 снарядов и добились большого количества попаданий, в результате которых шхуна затонула. Большая часть экипажа с началом обстрела успела удрать на шлюпке. Нужно отметить, что «Чанкая» являлась «законной целью»: как и множество других мелких судов, она находилась в немецком фрахте и ходила из Стамбула в Варну с грузом хромовой руды. Но 23 февраля она, скорее всего, выполняла обратный рейс и шла из Бургаса с грузом стройматериалов…
Окрыленный удачей, командир Щ-213 продолжил поиск в том районе, где в это время находилась несчастная «Струма». Итак, для советской стороны ситуация выглядела следующим образом. На рассвете 24 февраля «Щука» погрузилась, чтобы не быть обнаруженной, и продолжила идти под перископом. Согласно рапорту Дмитрия Денежко, примерно в 10.30 по московскому времени (советские вооруженные силы воевали «по Москве»; местное время было на час раньше) примерно в 9 милях севернее входа в Босфор (в точке 41°18' с.ш. / 29°19' в.д) было замечено судно, идентифицированное им как «крупный транспорт водоизмещением ориентировочно 7 тыс. брт, шедший со стороны пролива без сопровождения со скоростью около 3 узлов». Относительно флага старший лейтенант не совсем уверенно указал: «Вероятно, болгарский». В 10.45 по московскому времени по судну с дистанции 6 кабельтовых из носового 533-мм торпедного аппарата была выпущена одиночная торпеда. Через минуту раздался мощный взрыв и командир Щ-213, осмотрев поверхность моря в перископ, записал, что наблюдал погружение судна, затонувшего за короткое время с дифферентом на нос. Место гибели объекта атаки было определено как 41° 26' с.ш. / 29° 10' в.д. В представлении к наградам военком подлодки политрук Алексей Родимцев отметил: «Особенно отличились старшины Жернов и Носов, а также торпедист краснофлотец Филатов»… В 1960-х гг. немецким историком Юргеном Робером и его французским коллегой Клодом Оэном была выдвинута версия, что жертвой этой торпедной атаки стала беззащитная болгарская шхуна с 769 еврейскими беженцами на борту. Позднее ее повторили и некоторые другие исследователи, зачастую не обременяя себя доказательствами. В частности, не совсем представляя из-за «железного занавеса», о чем идет речь, советский историк Г.И. Ванеев в своей книге «Черноморцы в Великой Отечественной войне» (М., Воениздат, 1978) записал на счет Щ-213 «вражеский транспорт «Струма» водоизмещением 7 тыс. тонн» (sic!!!)…
Однако попытаемся восстановить картину последних часов «Струмы» и находившихся на ее борту людей. В момент гибели судно находилось, по различным данным, в 9 милях (западные историки) или в 4-6 милях (турецкие источники) севернее входа в пролив и дрейфовало с неработающим двигателем в видимости берега. На рассвете 24 февраля, когда почти все беженцы спали в своих помещениях, капитан и большая часть команды находились в машинном отделении, а на палубе были только помощник капитана Иван Диков и еще несколько человек, утлый корпус судна потряс страшный взрыв. Некоторые источники определяют время гибели «Струмы» как 9.00 по местному времени, но не совсем понятно, откуда взялись эти данные. Единственный уцелевший со «Струмы» Давид Столяр сообщает, что взрыв прогремел «рано утром, на рассвете», а восход солнца в Стамбуле 24 февраля происходит в 6.47 по местному времени. Так как Столяр в этот момент спал на своей койке, он не смог определить, в какой части корабля произошел взрыв. Судно сразу же начало быстро погружаться. Сохранивший самообладание парень сумел выбраться на палубу и прыгнул в море. Едва отплыв от судна, он мог наблюдать, как оно стремительно затонуло, высоко задрав корму. Большая часть беженцев, находившиеся во внутренних отсеках, погибли при взрыве или не сумели выбраться и были унесены «Струмой» в ее глубокую могилу. Вероятно, вместе с судном встретили свою смерть его мужественный капитан и большинство членов экипажа. Тем не менее, десятки людей все же успели броситься в море и теперь судорожно цеплялись за плавающие обломки. Но, несмотря на близость берега (около 4 миль), помощь не приходила. Температура воздуха в тот день не превышала +6 градусов Цельсия, следовательно, вода была еще холоднее. Ослабленные недоеданием и скверными условиями жизни на судне, беженцы, среди которых было много женщин, детей и стариков, не могли продержаться долго. «Один за другим люди замерзали и шли на дно», - вспоминал Давид Столяр. Сам он сумел выбраться на довольно большой обломок палубы и кутался в свою мокрую кожанку, представлявшую хоть какую-то защиту от ветра. Заметив плававшего на сорванной двери помощника капитана Лазара Дикова, Столяр помог болгарину взобраться на свой импровизированный плот. «Мы разговаривали, пели и кричали до самого вечера, - рассказывал Давид Столяр. – Мы боялись, что, если уснем - замерзнем насмерть». Тогда-то Диков и рассказал своему товарищу по несчастью, что перед взрывом он якобы заметил след от торпеды; помощник капитана был уверен, что «Струму» потопили. Потом смертельный сон сковал обоих; наутро обессиленный Давид Столяр все же пришел в себя и увидел, что на обломке остался он один. Вероятно, несмотря на свою богатырскую силу, помощник капитана сдался холоду, сорвался в море и утонул. Единственный выживший со Струмы был уверен, что обязан своей выносливостью подготовке, полученной в тренировочном лагере движения «Бетар».
Утром 25 февраля обломок, на котором находился полуживой Столяр, принесло течением к турецкому маяку Силе. Смотритель маяка Мустафа Айя заметил терпящего бедствие; вместе со своим сыном и четырьмя служащими Береговой охраны Турции, дежурившими на наблюдательном посту у маяка, они спустили на воду гребную лодку и спасли погибающего. Простые служаки отнеслись к пережившему кораблекрушение со всем возможным участием, однако с передачей в руки официальных властей последнего пассажира «Струмы» ждали новые испытания. По обвинению в «незаконном въезде в Турецкую республику» он оказался в тюрьме, где провел шесть недель. Затем, при содействии Симона Брода из турецкого «Красного полумесяца», Столяр был все-таки освобожден и депортирован с Палестину, где его «взяли в оборот» офицеры британской контрразведки, подозревавшие в каждом въехавшем еврее «шпиона или диверсанта». В конечном итоге Давид Столяр все же сумел вступить в британскую 8-ю армию. Он сражался в Египте и в Ливии в составе одного из штурмовых подразделений Королевских саперов, занимавшемся проделыванием проходов в минных полях для своих наступающих войск. После всего пережитого, снимать мины под шквальным огнем немцев и итальянцев парню было уже не страшно… По окончании Второй мировой, вступив в Армию обороны Израиля (ЦАХАЛ), Столяр снова дрался на арабо-израильской войне 1948 г. «Смерть уже дала мне отсрочку», - шутил отчаянный сапер и вызывался на самые опасные задания.
В 2009 г. Давид Столяр, единственный спасшийся со «Струмы», по сведениям израильской прессы, был в полном здравии и проживал в США.
Итак, сопоставив сведения о торпедной атаке Щ-213 утром 24 февраля 1942 г. и о гибели «Струмы» на рассвете того же дня, можно заметить существенные нестыковки в версии о том, что советская подлодка потопила судно. Во-первых, не соответствует время: Щ-213 выпустила торпеду в 9.45 по местному времени, а «Струма», вероятно, погибла гораздо раньше – «ранним утром». Во-вторых, старший лейтенант Денежко, опытный и хорошо подготовленный командир, стреляя по цели с идеальной дистанции (6 кабельтовых составляет менее 1,2 км) не мог настолько по-дилетантски ошибиться и принять маленький шлюп за транспорт водоизмещением 7 тыс. брт. Спору нет, подводники всех воевавших сторон, как настоящие охотники, любили несколько преувеличивать тоннаж своей «добычи» - но не настолько же! Показательно, что тоннаж потопленной им накануне шхуны «Чанкая» командир Щ-213 определил в рапорте относительно адекватно: около 300 брт. (реально 164 или 216 брт). К тому же отечественные любители военно-морской истории подсчитали, что, если Щ-213 в то утро действительно стреляла по «Струме», торпеда бы прошла мимо: она была выпущена с упреждением 13,5° в расчете на цель, идущую со скоростью 3 узла, а «Струма» дрейфовала без хода. Имеется еще одно важное свидетельство в оправдание советского «старлея» и его экипажа. Израильский публицист Д. Малкин в начале 1970-х гг. встречался с бывшим старшиной с Щ-213 Носовым, работавшим в то время на Ленинградском заводе авиационных двигателей. Ветеран рассказал, что судно, которое 24 февраля 1942 г. атаковала севернее устья Босфора его подлодка, «было, кажется, румынским транспортом», при том он не мог утверждать, что оно было потоплено. Предположительно, живописуя гибель цели, командир Щ-213 следовал примеру множества других подводников Второй мировой, самолюбие которых после неудачной атаки не позволяло признаться даже самим себе, что торпеда «ушла за молоком». И, наконец, снаряженная в 2000 г. на поиски обломков «Струмы» экспедиция морских археологов, обследовавшая дно в указанном старшим лейтенантом Денежко месте потопления жертвы его атаки, не обнаружила обломков надводного корабля (была найдена российская подлодка «Морж», пропавшая в апреле-мае 1917 г.).
Впрочем, не совсем понятным моментом является болгарский флаг на объекте атаки Щ-213. Известно, что, находясь на рейде Стамбула, капитан «Струмы» узнал, что Панама, под флагом которой ходило судно, формально находится в состоянии войны с Болгарией. Григор Горбатенко распорядился снять панамский флаг, и за время своего нахождения в карантине «Струма» не несла никаких флагов, кроме сигнальных. Это подтверждается единственной доступной ее фотографией в этот период. С выходом в море 23 февраля 1942 г. мог быть снова поднят болгарский флаг: психология моряка такова, что «ходить под флагом» является для него делом чести. В то же время, насколько известно, в первой половине дня из устья Босфора в Черное море вышло несколько кораблей, в т.ч. большегрузных, под румынскими и турецкими флагами, но ни одного – под болгарским. Смущает также описание гибнущего судна, сделанное старшим лейтенантом Денежко: оно в целом совпадает с рассказом Давида Столяра о последних минутах «Струмы».
Словом, на основании вышеизложенных фактов можно предположить, что Щ-213 вряд ли могла потопить «Струму», т.к. вышла в торпедную атаку гораздо позднее, на более внушительную цель и при этом промахнулась. Хотя все же остается небольшая вероятность того, что лейтенант Денежко грубо ошибся в записи времени, идентификации судна и расчете угла пуска торпеды, зато с почти полутора километров через перископ безошибочно опознал болгарский флаг.
Что же, в случае, если Щ-213 не виновна, стало причиной гибели «Струмы», унесшей 778 жизней? Турецкие власти, начавшие безрезультатную спасательную операцию только после того, как корреспондент «Нью-Йорк Таймс» в Стамбуле передал сообщение о взрыве и потоплении судна, довольно вяло провели расследование и в апреле 1942 г. сделали свое заключение: «торпеда или плавающая мина». Вероятность того, что «Струма» подорвалась на плавающей мине, очень высока потому, что такие смертоносные «гостинцы» часто носились в те дни по волнам в районе турецких проливов. Спустя несколько месяцев на плавающей мине погибла со всем экипажем (38 моряков) подлодка ВМС Турции TCG «Атилай». Однако в предсмертном признании помощника капитана «Струмы» Дикова фигурировала все же торпеда (другой вопрос, способен ли был моряк в ту минуту адекватно воспринимать события). В пользу торпеды свидетельствовала и нота ТАСС, опубликованная в газете «Правда» от 26 февраля под заголовком: «Новый акт гитлеровского зверства. Гитлеровцами торпедирован пароход с 750 беженцами». Несмотря на ряд фактических неточностей, эта статья более-менее адекватно пересказывала эпопею «Струмы» и возлагала ответственность за ее гибель все-таки на подводную лодку, только «фашистскую» (потопление шхуны «Чанкая» там же было списано на «ложь немецко-фашистской пропаганды»). В то же время командование советского флота не могло не знать, что на Черном море в феврале 1942 г. действовала только одна подлодка противника – румынская «Дельфинул» (две другие - «Рекинул» и «Марсуинул» - на боевые патрулирования не ходили). Очевидно, у румынских подводников нашлись бы более существенные задачи, чем гоняться за старой посудиной с еврейскими беженцами.
Но все «прописанное» в «Правде» имело для советского человека авторитет непререкаемой истины. Именно с этой истиной и пришлось столкнуться старшему лейтенанту Дмитрию Денежко и его экипажу, когда 11 марта 1942 г. Щ-213, «наведя шороху» на турецкое каботажное судоходство близ Босфора, вернулась на базу в Туапсе. К сожалению, не удалось обнаружить документальных подтверждений тому, проводилось ли командованием ЧФ расследование обстоятельств торпедной атаки 24 февраля и гибели «Струмы». Судя по всему, проводилось, и довольно жестко: ведь флибустьерские подвиги «старлея» Денежко заставили СССР оправдываться на международном уровне. Во всяком случае «позиция №38» у турецких берегов после этого советскими подводниками практически не использовалась. Но, опять же для поддержания официальной версии, никаких штрафных санкций против экипажа Щ-213 применено не было. Более того, на подводников пролился щедрый дождь правительственных наград в виде орденов Боевого Красного знамени и Красной звезды для особо отличившихся и «дежурных» медалей «За боевые заслуги» для остальных.
Старший лейтенант Денежко явно не относился к тем офицерам сталинской закалки, которые были всегда готовы прикрыть самые неприглядные дела сакраментальной фразой: «Война все спишет!» Согласно послевоенным воспоминаниям старшины с Щ-213 Носова, после возвращения из похода «командир находился в очень подавленном состоянии». На построении экипажа он однажды заявил, что всю ответственность за атаку 24 февраля «берет на себя одного». Очевидно, «старлей» сам допускал возможность, что это его торпеда оборвала 750 жизней невинных людей, однако отчаянно пытался докопаться до истины. Ночи напролет в своей каюте он изучал карты и что-то записывал. Наиболее правдоподобный ответ на вопрос о том, причастна ли Щ-213 к гибели «Струмы», смог бы со временем дать ее командир. Война не дала ему времени. 24 марта 1942 г. пикирующие бомбардировщики Люфтваффе Ju-87 осуществили налет на военно-морскую базу ЧФ в Туапсе. Старший лейтенант Денежко находился на борту плавбазы 1-й бригады подводных лодок ЧФ «Нева» (бывший испанский лайнер «Эссекибо», прибывший в СССР в 1937 г.), получившей тяжелые повреждения в результате попадания 250-кг авиабомбы. Пробив ходовой мостик и верхнюю палубу, бомба взорвалась в офицерской кают-компании. Командир Щ-213 Дмитрий Денежко был среди погибших при взрыве. Это стало для старшего лейтенанта «выходом чести», однако его личное расследование обстоятельств атаки 24.02.1942, которое могло бы восстановить доброе имя Щ-213, так и не были закончено.
Щ-213, переведенная во 2-й дивизион подлодок ЧФ и получившая нового командира – капитан-лейтенанта Николая Исаева, успела осуществить еще один выход на патрулирование и неудачную попытку прорваться в осажденный Севастополь с грузом боеприпасов, горючего и продовольствия. Она пропала без вести в своем шестом боевом походе. Вероятнее всего, 14 октября 1942 г. лодка была потоплена глубинными бомбами с германского большого охотника Uj-116 «Ксантен» и двух «раумботов» (тральщиков-охотников) после неудачной торпедной атаки восточнее Портицкого гирла Дуная. Рассматриваются также версии гибели подлодки на румынских минных заграждениях или вследствие аварии. Из 43 моряков, для которых Щ-213 стала подводной могилой, большинство участвовали в роковой атаке 24 февраля у устья Босфора. Щ-213 повторила судьбу «Струмы»… Общей участи избежали только старшина Носов и четверо краснофлотцев, переведенных ранее на другие места службы.
Подведем итоги. К сожалению, нельзя с полной уверенностью утверждать, что Щ-213 не потопила «Струму». Однако гораздо меньше похожа на правду обратная версия. Причина гибели маленького болгарского судна с 778 мирными людьми на борту, скорее всего, навсегда останется тайной, покоящейся в морских глубинах, как и тысячи подобных ей трагедий. Что же до роли в этих событиях советской подлодки Щ-213, ее командира и экипажа, о которой до сих пор ведутся споры, то здесь уместно вспомнить строчки из стихотворения Киплинга в известном переводе Константина Симонова:

Из всех беззащитных тварей земных
Мертвец беззащитней всех.

_____________________________________________________________Михаил Кожемякин.

Л И Т Е Р А Т У Р А:

1. Frantz D., Collins C. Death on the Black Sea: The Untold Story of the Struma and World War II's Holocaust at Sea. HarperCollins, 2003.
2. Морозов М.Э. Подводные лодки ВМФ СССР в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг. Летопись боевых походов. Часть 2. Черноморский флот. М., 2003.
3. Тодоров И. Българските кораби. София, 1981.
4. Горчаков Р. Возвращение в море. / «Индекс / досье на цензуру», 25/2007.
5. Бургхарт Т. Последний пассажир «Струмы». http://www.migdal.ru/migdal/
6. Чонев Ч. Военноморският флот на България. София, 2005.
7. Бошнаков С., Богатырев С. Болгарская авиация против советских подводных лодок. / «Авиация и время», 1/2001.
8. Ванеев Г.И. Черноморцы в Великой Отечественной войне. М., 1978.
9. Ковалев Э. А. Короли подплава в море червонных валетов. Хроника начального периода советского подводного плавания. 1918–1941 гг. М., 2006
10. Sicker M. Pangs of the Messiah: The Troubled Birth of the Jewish State. Westport, 2000.
11. Silverstone P. H. Our Only Refuge, Open the Gates: Clandestine Immigration to Palestine, 1938-1948. New York, 1999.
12. Вторая мировая война на море. Ред.-сост. Тарас А. Е. Минск, 2003.
13. Капитанец И. Война на море 1939-1945. Военно-морское искусство во Второй мировой и Великой Отечественной войнах. М., 2005.
14. Одайник А., Костриченко В. Испанские лайнеры в Великой Отечественной войне. / «Судоходство», 1995.
15. Кобец Н.И. Дизелестроение. Харьков, 1980.

И Н Т Е Р Н Е Т – Р Е С У Р С Ы:

http://www.town.ural.ru/ship/start/start.php3
http://submarine-at-war.ru/index.html
http://www.isro-press.net/Struma.Rubinstein/
http://www.eretzyisroel.org/~jkatz/struma.html
http://www.eleven.co.il/?mode=article&id=13620&query=
http://www.sephardicstudies.org/struma.html
http://www.struma.org/
http://www.turkishnavy.net/submarine/hist2.htm

Захват Чехословацкой республики в 1939 г. нацистской Германией получил в мировой истории репутацию бескровной победы Гитлера над развитой европейской страной, располагавшей сильным военно-промышленным комплексом и неплохо вооруженной и обученной для своего времени армией, сопоставимой по численности с германским Вермахтом. Неприглядная роль в этих событиях мирового сообщества, предоставившего Гитлеру полную «свободу рук» в отношении Чехословакии, а также чешских правящих кругов, пошедших на позорную капитуляцию «ради сохранения жизней своих граждан», хорошо известна. В то же время не является секретом, что патриотический подъем в чешском обществе свидетельствовал о его готовности к борьбе вплоть до печально знаменитых Мюнхенского соглашения и Венского арбитража 1938 г. (по которым Судетская область была передана Германии, южные районы Словакии и Подкарпатская Русь – Венгрии, а Тешинская Силезия - Польше). Считается, что трагической осенью 1938 г. была фактически подавлена моральная воля чехов к сопротивлению агрессору, и их охватили уныние и апатия, способствовавшие капитуляции 14-15 марта 1939 г.
Тем не менее ряд изолированных, но драматических эпизодов свидетельствуют, что многие военнослужащие Чехословацкой армии были готовы сражаться за свою страну даже тогда. К сожалению, отечественный читатель знает о них разве что по стихотворению известной русской поэтессы Марины Цветаевой (жившей в то время в эмиграции в Париже) «Один офицер», крайне выразительно передавшему самоотверженный патриотический порыв храбреца-одиночки, однако не имеющему отношения к военной истории. К тому же в произведении Цветаевой речь идет об инциденте, произошедшем 1 октября 1938 г. при вступлении германских войск в Судеты, а наиболее значительное столкновение чехословацких военнослужащих с гитлеровцами имело место 14 марта 1939 г., при оккупации Чехии и Моравии. Речь идет о бое за Чаянковы казармы (Czajankovа kasбrnа), произошедшем в городе Мистек (ныне Фридек-Мистек), расположенном в Моравскосилезском крае на востоке Чехии, в непосредственной близости от границ присоединенной к Третьему рейху Судетской области и оккупированной поляками Тешинской Силезии.
Чехословацкая армия, в разгар Судетского кризиса 1938 г. представлявшая собою внушительную силу (34 пехотных и 4 мобильных дивизии, 138 учебных, крепостных и отдельных батальонов, а также 55 авиаэскадрилий; 1,25 млн чел., 1 582 самолета, 469 танков и 5,7 тыс. артиллерийских систем), к весне 1939 г. была существенно ослаблена военной политикой президента Эмиля Гахи, известного германофила, и его правительства, взявших курс на максимальные уступки Гитлеру во избежание войны. Чтобы «не провоцировать немцев», резервисты были демобилизованы, войска возвращены на места постоянной дислокации, укомплектованы по штатам мирного времени и частично скадрированы. Согласно гарнизонному расписанию, в Чаянковых казармах в городе Мистек был расквартирован 3-й батальон 8-го Силезского пехотного полка (III. prapor 8. pнho pluku „Slezskйho“) в составе 9-й, 10-й и 11-й пехотных и 12-й пулеметной рот, а также «броневая полурота» 2-го полка боевых машин (obrnnб polorota 2. pluku ъtonй vozby), состоявшая из взвода танкеток LT vz.33 и взвода бронеавтомобилей OA vz.30. Начальником гарнизона являлся командир батальона подполковник Карел Штепина. С учетом того, что солдаты-словаки в свете назревавшей независимости Словакии массово дезертировали и бежали на родину через недалекую словацкую границу, в Чаянковых казармах на 14 марта оставалось не более 300 военнослужащих. Большинство из них составляли этнические чехи, было также несколько чешских евреев, подкарпатских украинцев и мораван. Около половины солдат являлись новобранцами последнего призыва, еще не закончившими базовую подготовку.
Чаянковы казармы, расположенные в черте города Мистек, были возведены еще в австро-венгерские времена и представляли собой комплекс из двух четырехэтажных кирпичных зданий внушительной постройки и нескольких подсобных строений, примыкавших к учебному плацу, обнесенному высокой также кирпичной оградой. Личный состав и штаб батальона были размещены в зданиях, боевая техника «броневой полуроты» и автомобили – в гараже. Оружие, в т.ч. пулеметы, и боеприпасы находились в оружейных помещениях, примыкавших к жилым помещениям личного состава.
Сопротивление этого небольшого гарнизона связано с колоритной личностью командира 12-й пулеметной роты капитана Карела Павлика, являвшего собой тот тип офицера, о котором принято говорить: «В мирное время неприменим, в военное – незаменим». Родившийся в 1900 г. в многодетной семье народного учителя в небольшом селе близ города Чески-Брод, будущий офицер был воспитан в традициях чешского национального возрождения. В юности он планировал пойти по стопам отца, однако, призванный в 1920 г. в армию, увидел свое призвание в военной службе и поступил в военное училище, из которого в 1923 г. был выпущен в чине подпоручика. Проходя службу в различных пограничных и пехотных частях, Карел Павлик зарекомендовал себя как неплохой строевой офицер, специалист по стрелковому оружию, хороший наездник и водитель, и – в то же время – как «опасный оригинал». В Чехословацкой армии господствовал принцип «офицеры – вне политики», однако Павлик не скрывал своих либеральных убеждений, смело спорил с «консервативным» начальством и в 1933 г. даже якобы подготовил проект «демократизации воинской службы», сразу отклоненный канцеляриями министерства народной обороны и парламента. В его служебной характеристике от 1938 г. значилось: «С командирами довольно дерзок, с равными себе дружелюбен и общителен, с подчиненными – справедлив и требователен, пользуется у них авторитетом». Добавим, что этот обладатель приятной внешности и щегольской бородки неоднократно получал дисциплинарные взыскания за «неподобающие офицеру легкомысленное поведение и связи с замужними женщинами». Собственная семья Карела Павлика распалась, а высшей точкой его карьерного роста стала должность командира роты. Впрочем, самого капитана это не особенно расстраивало, и у друзей-офицеров он имел репутацию весельчака и «души компании».
Вечером 14 марта капитан Павлик задержался в Чаянковых казармах, проводя с личным составом дополнительные занятия по изучению польского языка. Кроме него в расположении гарнизона в это время находились его начальник подполковник Карел Штепина, командир «броневой полуроты» подпоручик Владимир Хейниш, дежурный офицер поручик Карел Мартинек и еще несколько младших офицеров. Остальные офицеры были распущены по квартирам; несмотря на катастрофическую военно-политическую обстановку, чехословацкое командование тщательно наблюдало за соблюдением мирновременного регламента службы.
14 марта германские войска перешли границы Чехии (Словакия в этот день под покровительством Третьего рейха провозгласила независимость) и в походных порядках начали продвижение вглубь ее территории. Улетая в Берлин на роковые «консультации» с Гитлером, президент Эмиль Гаха приказал войскам оставаться в местах дислокации и не оказывать агрессорам сопротивления. Еще раньше капитулянтские приказы начал рассылать павший духом чехословацкий генштаб. Бронетанковые и механизированные передовые колонны Вермахта двигались наперегонки с этими приказами, овладевая ключевыми пунктами и объектами. В ряде мест отдельные чешские военнослужащие и жандармы открывали огонь по захватчикам, однако с организованным сопротивлением целого подразделения гитлеровцы столкнулись только в Чаянковых казармах.
Город Мистек находился в полосе наступления 8-й пехотной дивизии Вермахта (28.Infanterie-Division), совместно с элитным моторизованным полком «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» (Leibstandarte SS Adolf Hitler) около 17.30 выдвинувшейся с территории Судетской области в направлении на Остраву. Передовой мотоциклетный патруль 84-го германского пехотного полка (Infanterie-Regiment 84, командир - полковник Штойвер (Oberst Stoewer)) въехал в Мистек после 18.00, а некоторое время спустя в город вступил 2-й батальон полка (около 1 200 солдат и офицеров, включая усиление), двигавшийся на автомобилях.
Несшие охрану у ворот Чаянковых казарм часовые - ефрейтор (svobodnik) Пржибыл и рядовой Саган - в вечерних сумерках приняли немецких мотоциклистов-разведчиков за чешских жандармов (имевших стальные шлемы германского производства М18, сходные по очертаниям с касками Вермахта М35) и пропустили их беспрепятственно. Однако затем перед казармами остановилась колонна грузовиков и «кюбельвагенов», и из них стали выгружаться настоящие «гансы». Германский обер-лейтенант обратился к часовым и велел им сложить оружие и вызвать дежурного офицера. Ответом стал дружный залп двух винтовок; по счастливой для него случайности немец отделался пробитой фуражкой. Под аккомпанемент частой стрельбы, открытой солдатами Вермахта, оба часовых заскочили в караульное помещение, крича: «Немцы уже здесь!» (Nmci jsou tady!). Личный состав караула, в свою очередь, занял позиции в окопах, оборудованных по обе стороны от ворот казармы, и открыл ответный огонь.
С началом перестрелки дежурный офицер поручик Мартинек объявил в гарнизоне боевую тревогу. Чешские солдаты поспешно разбирали оружие и боекомплект. Капитан Карел Павлик поднял свою роту и распорядился развернуть имевшиеся в ее распоряжении пулеметы (в основном - ручные «Ческа Зброевка» vz.26) на импровизированных огневых позициях в верхних этажах казарм. Стрелки с винтовками, в том числе и добровольно присоединившиеся к роте Павлика солдаты из других рот, расположились у оконных проемов. Командование участками обороны капитан поручил старшим унтер-офицерам (etai) своей роты Штефеку и Голе. Электрическое освещение в казармах было вырублено, чтобы чешские военнослужащие не стали легкой мишенью для немцев на фоне светящихся окон. Первая попытка германских солдат прорваться к воротам Чаянковых казарм была легко отражена чехами с потерями для атакующих. Отступив, подразделения Вермахта начали занимать позиции под прикрытием окрестных строений. Завязалась интенсивная перестрелка с применением стрелкового оружия и пулеметов. По воспоминаниям очевидцев, местные жители, внезапно для себя оказавшиеся в эпицентре настоящего сражения, прятались в погребах или ложились в своих домах на пол. Не поддался панике только владелец расположенной за углом пивной, который уже во время боя принялся обслуживать забежавших «промочить горло» оккупантов за рейхсмарки.
К месту неожиданного сопротивления вскоре прибыл сам командир 84-го пехотного полка полковник Штойвер. Поставив в известность командира дивизии генерала Кох-Эрпаха (General der Kavallerie Rudolf Koch-Erpach) и получив приказ «решить проблему своими силами», полковник начал готовить новую атаку на Чаянковы казармы. Для поддержки наступающих пехотинцев по его приказу были развернуты 50-мм и 81-мм минометы участвовавших в бою пехотных подразделений, одно 37-мм противотанковое орудие РАК-35/37 из состава противотанковой роты полка, а также привлечена бронемашина (вероятно, одна из приданных полку разведывательных Sd.Kfz 221 или Sd.Kfz 222). На казармы был направлен свет фар германских армейских автомобилей, который должен был слепить глаза чешским стрелкам и пулеметчикам. Вторая атака была уже вполне основательно, хоть и поспешно, подготовленным штурмом.
В то же время внутри Чаянковых казарм также шла активная деятельность самого различного рода. Капитан Павлик собственноручно помогал своим пулеметчикам корректировать прицел и следил за распределением боеприпасов, которых оказалось досадно мало (накануне в гарнизоне были проведены большие стрельбы). «Ничего не бойтесь, ребята! Мы устоим!» (To nic, hoi nebojte se! Ty zmeme!), - подбадривал он молодых солдат. В то же время Павлик попытался вывести для контратаки танкетки и бронемашины «броневой полуроты»; ее командир подпоручик Хейниш отдал приказ экипажам занять боевые места, однако выдвигаться без приказа начальника гарнизона отказался. Очевидно, что, окажись осаждавшие Чаянковы казармы пехотные подразделения Вермахта под ударом чешских боевых машин, они попали бы в тяжелое положение, но команда: «В бой!» «броневой полуроте» так и не поступила. Начальник гарнизона подполковник Штепина вместе с большинством наличных офицеров самоустранился от участия в бою. Собравшись в помещении штаба, они лихорадочно пытались установить телефонную связь с командиром полка полковником Элиашем (кстати, родственником генерала Алоиза Элиаша, первого главы правительства созданного оккупантами «Протектората Богемия и Моравия») и получить от него руководство к дальнейшим действиям.
После короткой огневой подготовки немецкая пехота при поддержке бронемашины вновь бросилась на штурм Чаянковых казарм. Бойцы караула, державшие передовые позиции, двое из которых получили ранения, были вынуждены оставить окопы и укрыться в здании. Солдаты Вермахта под огнем достигли ограды и залегли за ней. Однако на этом их успехи закончились. Минометный и пулеметный огонь немцев и даже 37-мм снаряды их противотанкового орудия не могли причинить мощным стенам казарм существенные повреждения, а их защитникам – серьезные потери. В то же время чешские пулеметы вели плотный заградительный огонь, а стрелки меткими выстрелами одну за другой гасили автомобильные фары. Германский автомобиль, пытавшийся прорваться в ворота, был вынужден повернуть назад после того, как его командир (фельдфебель) был убит в башне, почти не защищенной сверху. Метая гранаты из окон, чешские солдаты заставили отступить укрывавшуюся за оградой пехоту противника, в то время, как брошенные гитлеровцами вслепую гранаты в большинстве бесполезно рвались на плацу. Вторая атака была отражена чешскими бойцами капитана Карела Павлика так же, как и первая. Бой к этому времени продолжался более 40 минут. Боеприпасы у чехов подходили к концу, а полковник Штойвер стягивал к казармам все имевшиеся силы, так что исход борьбы оставался неясен…
Однако решающим в судьбе боя за Чаянковы казармы оказался не очередной немецкий штурм, а приказ из штаба чешского 8-го пехотного полка. Полковник Элиаш распорядился незамедлительно прекратить огонь, вступить в переговоры с немцами и сложить оружие, в случае неподчинения угрожая «ослушникам» военным судом. Начальник гарнизона подполковник Штепина довел этот приказ продолжавшим бой капитану Павлику и его подчиненным. По свидетельству очевидцев, капитан Павлик в первую минуту отказался подчиняться, но потом, видя, как мало осталось боеприпасов, сам скомандовал своим бойцам: «Прекратить огонь!» (Zastavte palbu!). Когда выстрелы смолкли, подполковник Штепина отправил поручика Мартинека с белым флагом для обсуждения условий капитуляции. Встретившись перед изъязвленным пулями фасадом казарм с немецким полковником Штойвером, чешский офицер получил от него гарантии безопасности для военнослужащих гарнизона. После этого чешские солдаты начали выходить из зданий, складывать винтовки и строиться на плацу. Немецкие пехотинцы окружили побежденных и направили на них оружие, однако держались с ними подчеркнуто корректно. Чешских офицеров адъютант 84-го полка Вермахта проводил в «почетный плен» - все в тот же пивной зал за углом. После этого в Чаянковы казармы наконец вошли немцы. Обыскав помещения, они забрали все найденное оружие и боеприпасы. К гаражу, в котором находилась чешская бронетехника, был первоначально поставлен сильный германский караул, а через несколько дней она была увезена оккупантами. После четырех часов «интернирования» чешским солдатам было разрешено вернуться в казармы, а офицеры были помещены под домашний арест у себя в квартирах. Раненым обеих сторон оказали помощь немецкие и чешские военные медики, после чего они были помещены в гражданскую больницу города Мистек: полевых госпиталей Вермахт развернуть еще не успел.
С чешской стороны в бою за Чаянковы казармы было ранено шестеро солдат, в том числе двое – тяжело. Местное население, к счастью, не пострадало, если не считать материального ущерба. Германские потери составили, по различным данным, от 12 до 24 убитых и раненых, что является неплохим показателем для эффективности сопротивления защитников казарм. Остается только гадать, в каких цифрах выражался бы урон гитлеровских войск, если бы примеру капитана Павлика и его отважных пулеметчиков и стрелков последовали бы хотя бы несколько чешских воинских частей. Сам Карел Павлик впоследствии говорил, что, в одиночку вступая в бой, он надеялся, что Чаянковские казармы станут детонатором, который вызовет сопротивление по всей стране, и двигающиеся в походном порядке колонны Вермахта окажутся под ударом чешских войск. Однако характерные для чешских военнослужащих дисциплина и исполнительность сыграли в марте 1939 г. столь печальную роль в истории их страны…
Правительство погибающей Чехословацкой республики поспешило возложить ответственность за «прискорбный инцидент» в городе Мистек на командовавших гарнизоном офицеров, однако ни один из них так и не был привлечен за эти события ни к чешскому, ни к немецкому военному суду. Во время последовавшей демобилизации Чехословацкой армии (Протекторату Богемия и Моравия было позволено иметь только чуть более 7 тыс. военнослужащих – так называемая «Vladna vojska») все участники обороны Чаянковых казарм были уволены со службы, причем «волчий билет» у чешских коллаборационистских властей получили даже офицеры и солдаты, не принимавшие участия в бою. Однако у тех, кто за краткие минуты боя вечером 14 марта 1939 г. ощутил вкус борьбы, сопротивление оккупантам, похоже, уже поселилось в крови. Более ста бывших защитников старых казарм в Мистеке приняли участие в движении Сопротивления или, сумев вырваться с покоренной врагом родины, служили в чехословацких воинских частях, сражавшихся на стороне Союзников. Многие из них погибли или пропали без вести.
Наиболее драматично сложилась судьба командира отчаянной обороны, капитана Карела Павлика, которого смело можно назвать одной из самых ярких фигур чешского антинацистского сопротивления. С первых месяцев оккупации он активно включился в работу подпольной организации «За родину» (Za Vlast), действовавшей в Остраве и занимавшейся переброской чешских кадровых военных (в основном – летчиков) на Запад. Однако сам капитан не желал оставлять свою страну. Перейдя на нелегальное положение, он переехал в Прагу, где вступил в военную организацию «Защита нации» (Obrana nбroda), ставившую своей целью подготовку вооруженного восстания против оккупантов. Некоторые чешские авторы полагают, что капитан Павлик участвовал в организации убийства чешскими офицерами-диверсантами 4 июня 1942 г. заместителя имперского протектора Богемии и Моравии обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, однако этот факт остается под вопросом. Карел Павлик поддерживал контакт также с нелегальной молодежно-патриотической «сокольской» организацией JINDRA.
Когда в 1942 г. гитлеровская тайная полиция (Geheime Staatspolizei, «гестапо») схватила и принудила к сотрудничеству одного из руководителей JINDRA профессора Ладислава Ванека, он выдал Карела Павлика оккупантам. Заманенный провокатором на встречу и окруженный гестаповцами, отчаянный капитан оказал яростное сопротивление. Павлику удалось вырваться из ловушки, но гитлеровцы пустили по его следу служебных собак и настигли его. В разгар перестрелки у капитана заклинило затвор пистолета, и он отбивался от агентов «гестапо» врукопашную. Схваченного Карела Павлика нацисты после допросов и жестоких пыток отправили в печально знаменитый концентрационный лагерь Маутхаузен. Там 26 января 1943 г. больной и изможденный чешский герой был застрелен охранником-эсэсовцем за отказ подчиниться. Он остался верен себе до конца – не сдался.
После войны правительство восстановленной Чехословакии посмертно произвело Карела Павлика в чин майора (уже после падения коммунистического режима в Чехословакии ему присвоено звание полковника «in memoriam»). Для участников обороны Чаянковых казарм в 1947 г. была отчеканена памятная медаль, на которой вместе с датой основания 8-го Силезского пехотного полка Чехословацкой армии (1918) и годом эмиссии (1947) стоит дата «1939» - год, когда они в одиночку пытались спасти честь чешского солдата.

__________________________________________________________Михаил Кожемякин


Л И Т Е Р А Т У Р А:

1. Marek Skipskэ. KASБRNA, KTERБ BOJOVALA: Kapitбn Karel Pavlнk - Ten, kterэ vytrval a do konce. euPortal.cz
2. Marek Skэpala. PLUKOVNНK IN MEMORIAM KAREL PAVLНK: Naplnil slova vojenskй pнsahy! // Vojenskй rozhledy, 16.03.2009.
3. Jan Gebhart, Jan Kuklнk. Dramatickй i vednн dny Protektorбtu. Themis, 1996.
4. Duan Tomбek. Denнk druhй republiky. Рraha, Nae vojsko, 1988.
5. Wojna obronna Polski 1939. Warszawa 1979.
6. Движение сопротивления в странах Центральной и Юго-Восточной Европы 1939-1945. М., 1995.
7. История Второй мировой войны 1939-1945. Т. 2. М., 1974.

И Н Т Е Р Н Е Т – Р Е С У Р С Ы:

http://cs.wikipedia.org/wiki/Bitva_u_Czajankovy_tov%C3%A1rny
http://www.v-klub.cz/view.php?cisloclanku=2005031904/ajбnkovy
http://en.wikipedia.org/wiki/Karel_Pavl%C3%ADk

ПАРАДНАЯ ФОРМА КУБАНСКИХ И ТЕРСКИХ КАЗАЧЬИХ ЧАСТЕЙ РККА

БОИ В БЕЛОСТОКСКОМ ВЫСТУПЕ 1941

КОМАНДИР 6-Й КАЗАЧЬЕЙ КАВДИВИЗИИ ГЕН-МАЙОР КОНСТАНТИНОВ 1941

"АТАМАН" Д.ДЕНИСЕНКО И ЕГО ПАРТИЗАНЫ 1943

Участие казаков во Второй мировой войне по обе стороны фронта в последние годы стало предметом большого количества исторических и историко-публицистических исследований. Однако, на фоне неугасающего общественного интереса к этой теме, до сих пор остается почти неизученным самое первое из казачьих соединений, вышедшее на поля сражений великой войны еще в сентябре 1939 г. и к моменту нападения гитлеровской Германии на СССР являвшееся единственной дивизией Красной армии, имевшей статус «казачьей». Это - 6-я кавалерийская Кубано-Терская казачья Чонгарская Краснознаменная ордена Ленина и ордена Красной Звезды дивизия имени товарища Буденного. К сожалению, в большинстве работ о ней содержатся только самые общие данные и отрывочные упоминания о ее коротком, но исполненном драматизма боевом пути.
Основываясь на доступном документальном, мемуарном и ином материале, попытаемся восполнить это белое пятно, вызвав из прошлого мужественные образы бойцов и командиров дивизии, достойно поддержавших боевые традиции казачьих войск в самый трагический для Красной армии период войны – в июне-июле 1941 г.
6-я кавдивизия была одним из старейших кавалерийских соединений РККА. Сформированная в октябре 1918 г. как Ставропольская кавдивизия, она принимала участие в Гражданской войне в составе Первой конной армии и за отличие в боях на Чонгарском полуострове в 1920 г. согласно приказу Реввоенсовета Республики от 2 января 1921 г. получила почетное наименование Чонгарской. Казаков в то время в ее рядах было немного: большая часть российского казачества поддержала Белое движение. Аналогичная ситуация сохранилась и в последующие годы, когда Советской властью были введены жесткие ограничения на военную службу казаков.
6-я Чонгарская Красная кавалерийская дивизия дислоцировалась в Белоруссии в районе Гомель-Могилев-Рогачев и первоначально входила в состав 3-го, а затем – 6-го кавалерийских корпусов Белорусского военного округа. Имевшая репутацию одного из наиболее элитных соединений советской конницы, она регулярно отмечалась правительственными наградами. В 1928 г. дивизия получила Почетное Революционное красное знамя, в 1930 г. его украсил орден Боевого Красного знамени, а в 1935 г., в ознаменование 15-летия Первой конной – высший советский орден Ленина. В 1933 г. дивизии было присвоено название Краснознаменной и имя товарища Буденного. Служба в 6-й кавдивизии считалось престижной среди комсостава и советской молодежи; дивизия гордилась превосходным личным и конским составом, отличным снабжением, а также высоким уровнем боевой и – что характерно для советского строя - политической подготовки. Вот как охарактеризовал дивизию Г. К. Жуков, вступивший в 1937 г. в должность командира 6-го кавкорпуса: «6-й кавалерийский корпус по своей боеготовности был много лучше других частей… Выделялась 6-я Чонгарская дивизия, которая была… хорошо подготовлена, особенно в области тактики, конного и огневого дела. Надо отдать должное бывшему ее конандиру Л. Я. Вайнеру (репрессирован в 1937 г. – прим. автора), положившему много сил и энергии для того, чтобы поднять дивизию до высокого уровня».
Статус казачьей 6-я кавдивизия получила в 1936 г., после того, как ЦИК СССР 20 апреля 1936 г. издал «Постановление о снятии с казачества ограничений по военной службе в РККА». Приказом № 67 наркома обороны К. Е. Ворошилова от 23 апреля того же года 6-я Чонгарская кавдивизия, наряду с 4-й, 10-й территориальной, 12-й территориальной и новосформированной 13-й территориальной кавдивизиями, обрела новый облик под названием 6-й Кубано-Терской казачьей Краснознаменной кавалерийской дивизии. С этого момента ее личный и младший командирский состав стал пополняться за счет призываемых на действительную службу уроженцев бывших областей Кубанского и Терского казачьих войск. Как известно, память в среде казачества о жесточайших репрессиях со стороны Советской власти («расказачивании») в те годы была еще свежа и, несмотря на внешний конформизм казаков с государством, скрытые антисоветские настроения у них были очень сильны. Однако это вовсе не означало, что «человеческий материал», который предоставили для элитной советской кавалерии казачьи области после Приказа НКО СССР № 67 1936 г. был плох. Во-первых для службы в казачьих дивизиях партийно-советскими и мобилизационными органами на местах отбирались представители наиболее «идеологически благонадежной» казачьей молодежи – комсомольцы, активисты ОСОАВИАХИМ и т.д. Во-вторых выходцы из других регионов страны составляли на многих казачьих территориях большинство населения еще до 1917 г., а после того, как усилиями большевиков казачество существенно поредело, этот перевес стал подавляющим. Тем не менее, «иногородние», как выражались сами казаки, долгие годы жившие бок о бок с ними, перенимали многие обычаи и традиции казачества; разумеется, в СССР, в котором все прежние сословные границы были сметены, они направлялись на службу в казачьи части по территориальному принципу. И, наконец, в третьих, казачья воинская этика заставляла молодых станичников, шедших «в Красной армии республики служить» гордиться службой именно в «казачьей» части и усердно выполнять свои воинские обязанности вне зависимости от их отношения к сталинскому режиму. Прирожденные конники и воины, казаки зарекомендовали себя в 6-й кавдивизии как первоклассные бойцы и младшие командиры. На них в отношении боевых навыков и специфического духа товарищества ровнялись красноармейцы и младшие командиры «иногороднего» происхождения. Конечно же, бессмысленно отрицать, что такие мрачные реалии сталинской эпохи, как перманентный контроль политсостава за умонастроениями бойцов, «стукачество» и т.д. имели место и в подразделениях Кубано-Терской казачьей. Однако в целом сплоченность воинских коллективов и боевой дух казачьих частей РККА находились на очень высоком уровне, никак не уступавшем таковому в армиях их предстоящих противников во Второй мировой войне.
Немалую роль в возрождении казачьих традиций в элитной советской кавалерии сыграло введение эффектной казачьей формы одежды. В случае с 6-й Кубано-Терской кавдивизией за основу была взята униформа дореволюционных Кубанского и Терского казачьих войск. Парадная форма кубанских частей состояла из темно-синей черкески с красными обшлагами рукавов рядами газырей серебристого металла на груди (обычно газыри изготовлялись из латуни или алюминия; бойцы быстро приспособили их под хранение свернутых трубочкой писем из дома). Под черкеской носился красный бешмет, у комсостава обшитый по застежке золотистым сутажом или галуном, у политсостава – черным. Уставной поясной ремень в парадном строю заменялся на тонкий «наборный» пояс с украшениями из серебристого металла, «общекавалерийские» сапоги – на мягкие кавказские; носилась также кавказская шашка. Головным убором, при чем как парадным, так и повседневным при зимней форме являлась круглая папаха-кубанка с красным донцем, перекрещенным у личного состава черным сутажом, у начкомсостава (командиров, политработников и т.д.) – золотистым (или галуном). При парадной и повседневной форме одежды носились широкие казачьи шаровары синего цвета с красным кантом. К зимней форме одежды полагалась черная бурка-«крылатка» и красный башлык, эпатажно закидывавшийся на спину. Форма терских частей отличалась от кубанской тем, что черкеска была «серостальной», а ее обшлага, бешмет, донце папахи, башлык и кант шаровар – светло-синими. Для начкомсостава кубанских и терских казачьих частей был также введен повседневный бешмет защитного цвета. Петлицы, нашивавшиеся при парадной форме на воротник чекменя, были установленного для кавалерии РККА синего цвета, с золотистой окантовкой у комсостава и с черной – у политсостава. За вышеупомянутыми отличиями, полевая и повседневная форма казаков были принятого для всей Красной армии образца.
6-я Кубано-Терская казачья дивизия приняла свое боевое крещение во время похода Красной армии в принадлежавшие до Второй мировой войны Польше Западную Белоруссию и Западную Украину 17 сентября - 5 октября 1939 г. Оставим за пределами данного очерка дискуссию о стратегической и этической стороне вмешательства СССР в Германо-польскую войну для присоединения вышеуказанных территорий; остановимся на оперативно-тактической стороне действий 6-й кавдивизии. Кубано-Терская казачья дивизия в составе 3-го, 48-го, 94-го и 152-го кавполков, 35-го механизированного полка и 15 конно-артиллерийского дивизиона (командир – комбриг П. Г. Макаров, заместитель по политчасти – полковой комиссар И. А. Быков, начштаба – полковник П. Ф. Красильников) действовала на Белорусском фронте в составе 6-го казачьего кавкорпуса имени Сталина, включенного в конно-механизированную группировку (КМГ) комкора И. В. Болдина. 17 сентября дивизия перешла «старую» советско-польскую границу и к исходу дня форсировала реку Ушу.
В ходе скоротечной кампании, которая была отмечена довольно эпизодическими столкновениями с не имевшими четкого приказа о начале боевых действий польскими войсками, самым значительным эпизодом для 6-й Кубано-Терской казачьей кавдивизии стал захват 19 сентября города Лида. 152-й Терский казачий Ростовский полк при поддержке танкового эскадрона 35-го Кубанского казачьего механизированного полка после короткого боя овладел городом и захватил в плен около 2 500 польских военных, полицейских и других госслужащих (из которых, правда, только 300 оказались вооружены). Трофеями казаков стали 23 боевых и гражданских самолета, захваченных на местном аэродроме, более 100 тыс. патронов и большое количество другого военного имущество.
С 26 сентября 6-й кавкорпус был переподчинен 4-й армии советского Белорусского фронта. В тот же день казаки Кубано-Терской кавдивизии впервые столкнулись со своим будущим противником – германским Вермахтом. Выполняя договоренность о демаркации захваченной территории между советским и немецким командованием, части дивизии вступили в городок Высоке-Мазовецк, из которого вышли гитлеровские войска. При отходе последние подверглись нападению польских патриотов, и в отместку обстреляли город зажигательными снарядами, а по пытавшимся бороться с огнем жителям вели пулеметный огонь. К тому времени, как Высоке-Мазовецк взяла под контроль 6-я кавдивизия, там уцелело всего 10 домов и старинный костел, а из 5 тыс. жителей на пепелище осталось около 20%. Проявив присущее казакам великодушие, советские кавалеристы оказали жителям посильную помощь, развернув для них полевые кухни, оказав помощь раненым и по возможности разместив детей и женщин в палаточном лагере. Однако реально они могли сделать для потерявших все людей очень немного…
По окончании похода 6-я Кубано-Терская казачья кавдивизия была передислоцирована на новоприсоединенные к СССР территории – в район Ломжа-Дроздово-Езерко Белостокской области. Основой для военных городков дивизии послужили старые казармы и конюшни Подляской кавбригады Войска Польского. Обживаясь на новом месте дислокации, казаки имели возможность столкнуться с проявлениями самого разного отношения со стороны местного белорусского, польского и еврейского населения – от восторженного до открыто враждебного.
Поэтическим напоминанием об участии дивизии в сентябрьско-октябрьском походе 1939 г. стала «Кубано-Терская кавалерийская» песня на стихи М. Рудермана и музыку К. Листова, написанная в рамках пропагандистской компании вокруг присоединения западнобелорусских и западноукраинских земель к СССР. В ней, в частности, были следующие патетические строчки:
По болотам и равнинам
Гнали панские полки,
И коней полёт орлиный
Не забудут казаки!
И награда нам большая -
Песни вольные людей,
Счастье и свобода края,
Слава Родины моей!
15-16 июня 1940 г. Кубано-Терская казачья кавдивизия в составе 6-го кавкорпуса 11-й армии была введена в Литву и участвовала в присоединении этой прибалтийской республики к СССР. В ходе похода подразделения дивизии имели ряд стычек с вооруженными группами литовских националистов и потеряли несколько человек ранеными. По окончанию операции дивизия была возвращена к месту постоянной дислокации.
Весной 1941 г., когда в рамках реорганизации РККА все остальные казачьи дивизии были обращены на формирование мехкорпусов, 6-ю Кубано-Терскую «миновала чаша сия», возможно в силу ее хрестоматийной для советской идеологии репутации. Однако, согласно приказу НКО СССР №005 от 1 февраля 1941 г. с эффектной традиционной кубанской и терской парадной формой одежды все же предстояло расстаться. Сталинский режим явно был настроен свернуть свою программу «заигрывания» с казачеством. К роковому июню 1941 г. 6-я кавдивизия оставалась единственным соединением Красной армии, имевшим статус казачьего. Вместе с 36-й кавдивизией она входила в состав 6-го кавкорпуса Западного особого военного округа.
14 марта 1941 г. в должность командира дивизии вступил генерал-майор М. П. Константинов, ранее командовавший горнокавалерийскими дивизиями. Не имевший на тот момент академического военного образования, он, тем не менее, запомнился сослуживцам как храбрый и толковый командир, заслужено уважаемый подчиненными, а, кроме того, как обладатель пышных усов и зычного «атаманского» голоса. Можно сказать, что на фоне печального состояния советского генералитета, обескровленного сталинско-ежовскими репрессиями, 6-я Кубано-Терская казачья кавдивизия к началу войны имела вполне адекватного командира. Заместителем комдива по политчасти на июнь 1941 г. оставался полковой комиссар И. А. Быков, начальником штаба дивизии был подполковник Трембич, начальником политотдела – батальонный комиссар Анисимов.
В состав дивизии входили штаб и управление (в т.ч. неизбежное 3-e «особое» отделение), 3-й Кубанский казачий Белореченский кавалерийский полк (кадрированный, ком-р подполковник В. В. Рудницкий), 48-й Кубанский казачий Белоглинский кавалерийский полк (ком-р подполковник Н. И. Алексеев, начштаба майор Замятин), 94-й Кубанский казачий Северо-Донецкий кавалерийский полк (ком-р подполковник Н. Г. Петросянц, замполит батальонный комиссар Метелкин, начштаба майор В. А. Гречаниченко), 152-й Терский казачий Ростовский кавалерийский полк (ком-р подполковник В. В. Рудницкий), 35-й Кубанский казачий механизированный полк (ком-р полковник В. И. Тяпугин, замполит батальонный комиссар М. Гуревич, начштаба капитан А. Селезнев). По штатам каждый кавалерийский полк насчитывал 1 428 чел. личного состава, 1 506 лошадей и состоял из четырех «сабельных» эскадронов, пулеметного эскадрона (16 станковых пулеметов и четыре 82-мм миномета), полковой артиллерии (четыре 76-мм и четыре 45-мм орудия), зенитной батареи (три 37-мм зенитных орудия и три счетверенных зенитных пулеметных установки). Однако в июне 1941 г. штаты нигде не были полными; в 6-й кавдивизии, в частности, в полках не были сформированы зенитные батареи и минометные взводы. Далее в состав дивизии входили 15-й Терский казачий конно-артиллерийский дивизион, 64-й отдельный зенитно-артиллерийский дивизион, 15-й артиллерийский парк, 17-й саперный эскадрон, 38-й отдельный эскадрон связи (ком-р майор Груша), 10-й отдельный дегазационный взвод, 26-й медико-санитарный дивизион, 3-й продовольственный транспорт, 20-й автотранспортный эскадрон, 255-й дивизионный ветеринарный лазарет, 10-й ремонтно-восстановительный батальон, 337-й полевой хлебозавод, 47-я походная ремонтная мастерская, 49-я шорно-седельная мастерская, 259-я полевая почтовая станция, 384-я полевая касса Госбанка, а также отделение военной прокуратуры.
Дивизия насчитывала 6 759 человек личного состава (при штатах в 8 968 чел.), из них – 608 чел. начкомсостава и 1 068 младшего начкомсостава; 5 758 лошадей (при штатах в 7 625 лошадей), в т.ч. – 4 122 строевых, 1 054 артиллерийских, 582 обозных; 175 автомашин, в т.ч. - 13 легковых, 91 грузовую, 71 специальную; 10 мотоциклов; 6 тракторов; 132 автоматических винтовки и автомата; 4967 винтовок и карабинов; 2408 револьверов и пистолетов; 155 ручных пулеметов; 64 станковых пулемета; 15 зенитных пулеметов; 20 45-мм противотанковых орудий; 24 76-мм полевых орудия; 4 76-мм зенитных орудия (при штатах в 8 орудий); 8 122-мм гаубиц; 48 танков БТ-7 (при штатах в 64 танка); 9 бронеавтомобилей БА-21 (при штатах в 18 бронеавтомобилей); 66 радиостанций; 65 полевых кухонь. При не достигающем штатов личном и конском составе, а также ощутимом недокомплекте в бронетехнике и катастрофическом недокомплекте зенитного вооружения боевой потенциал дивизии был значительно снижен. Впрочем, к сильным сторонам следовало отнести довольно высокий для частей РККА июня 1941 г. уровень боевой подготовки личного состава и отличный боевой дух, зиждившийся не только и не столько на «преданности партии и советскому правительству», но и на боевых традициях казачества. Однако среди высшего и среднего начкомсостава дивизии выходцы из казаков составляли меньшинство.
В роковую ночь на 22 июня 1941 г. части 6-й Кубано-Терской казачьей кавдивизии находились на местах своей постоянной дислокации в военных городках в Ломже и Езерках. Только два эскадрона 3-го Кубанского Белореченского полка (по сути включившие весь его строевой состав), усиленные двумя взводами танков, были 19 июня направлены на усиление 87-го отряда Погранвойск НКВД, прикрывавших госграницу на ломжинском направлении. После отбоя казаки, за исключением подразделений, несших караульную службу, спокойно отдыхали в казармах, даже не подозревая, что для очень многих из них следующий сон окажется вечным. Командиры и политработники, квартировавшие в «частном секторе», впрочем, в связи с ростом напряженности на границе были переведены с семьями на территорию военных городков. Тем не менее, в дивизии сохранялось внешнее спокойствие службы мирного времени. 21 июня в Ломжинском доме офицеров прошел праздничный вечер с танцами и банкетом по случаю выпуска младших лейтенантов, 22 июня, в воскресенье, ожидались дивизионные и корпусные конно-спортивные соревнования…
После полуночи командира 6-й кавдивизии генерал-майора Константинова, ночевавшего в расположении штаба, срочно вызвал к телефону начальник 87-го погранотряда майор И. М. Горбатюк и сообщил, что его наблюдатели фиксируют концентрацию на польской стороне границы больших сил германской пехоты, и что переход ими границы возможен в ближайшее время. Много сказано о патологическом нежелании высшего советского руководства верить в возможность агрессии со стороны гитлеровской Германии летом 1941 г., однако для командиров развернутых в приграничной полосе частей и соединений предчувствие войны буквально витало в воздухе. Им не было смысла обманывать себя. Во втором часу ночи командир 6-го кавкорпуса генерал-майор И. С. Никитин вызвал генерал-майора Константинова к себе; они прорабатывали алгоритм действий на случай перехода Вермахтом границы. Около 3.00 утра 22 июня 1941 г. из штаба Западного военного округа по телефону был получен приказ «вскрыть красный пакет», что означало подъем войск по тревоге и выдвижение на намеченные им рубежи обороны. Командованию кавкорпуса была доведена печально знаменитая запоздалая «Директива командующего войсками Западного особого военного округа с объявлением приказа Народного комиссара обороны о возможности внезапного нападения немцев в течение 22-23 июня 1941 г.» Можно предположить, что для взвинченных до предела кавалерийских командиров это стало своего рода облегчением. Около 3.30 утра истошный вой «тревожных» сирен и голоса игравших тревогу кавалерийских горнов стали для казаков 6-й Кубано-Терской кавдивизии первыми звуками войны. Тем не менее, следуя абсурдному приказу «быть в боевой готовности, но людей из казарм не выводить» (в котором впоследствии начштаба 94-го Кубанского Северо-Донецкого кавполка майор Гречаниченко предположил даже диверсию подключившейся к телефонным линиям дивизии немецкой агентуры), казаки начали выдвигаться на позиции только после того, как в небе появились самолеты Люфтваффе первой волны. Германские истребители прикрытия «прочесали» расположение 94-го кавполка пулеметный огнем, нанеся ему немалые потери в людях и лошадях, однако первая кровь не деморализовала полк, а, наоборот, придала ему боевой злости.
Мобильные и находившиеся в большей боеготовности кавалерийские полки дивизии около 4.00 утра выступили из военных городков через Гельчинский лес, чтобы занять оборону на правом берегу реки Нарев, прикрывая ломжинско-белостокское направление. 35-й механизированный полк несколько задержался, выводя и готовя к маршу свою бронетехнику. В это время первые подразделения 6-й Кубано-Терской казачьей кавдивизии – развернутые на линии госграницы эскадроны 3-го Белореческого полка и танковые взводы - уже вступили в бой…
Ломжинский участок границы, имевший форму выступа, не находился на направлении главного удара германской группы армий «Центр». Севернее его перешли в наступление части 3-й танковой группы генерал-полковника Гота и 9-й армии Вермахта, а южнее – знаменитая 2-я танковая группа прославленного немецкого танкового командира генерал-полковника Г. Гудериана и 4-я армия. Словно клещами охватывая главные силы советского Западного военного округа (с началом боевый действий – фронта), они должны были окружить их и захватить столицу Белорусской ССР Минск. Непосредственно «Ломжинский выступ», оборонявшийся частями советских 6-го кавкорпуса и 1-го стрелкового корпуса 10-й армии имел в планах германского наступления второстепенное значение. Его должны были захватить части 42-го и 7-го армейских корпусов Вермахта. Непосредственно против 6-й Кубано-Терской казачьей кавдивизии к югу от Ломжи наступала германская 23-я пехотная дивизия (23. Infanterie-Division), ком-р генерал-лейтенат Гейнц Гельмих (Heinz Hellmich), 7-го армейского корпуса 4-й армии – одно из лучших пехотных соединений Вермахта, известное под почетным прозвищем «Grenadierkopf» - «Голова гренадера», по дивизионной эмблеме. Впрочем, этот вывод можно сделать только на основании немецких боевых расписаний. Для казаков 6-й советской кавдивизии противник не имел имени – сведения разведки Западного военного округа о противнике были крайне отрывочны и недостоверны.
После артподготовки, осущественной силами корпусной и дивизионной артиллерии, частям 23-й дивизии Вермахта удалось успешно прорвать оборону советских погранвойск (хотя отдельные заставы 87-го погранотряда продержались в окружении от нескольких часов до суток и начали отход только по приказу) и развернуть наступление, в боевых порядках двигаясь в направлении Ломжи. Два эскадрона 3-го Белореченского Кубанского полка и танковые взвода, державшие оборону в приграничной полосе, были сбиты с позиций и разгромлены превосходящими силами противника; избежавшие гибели или плена казаки присоединились к еще сражавшимся пограничникам.
Около 10.00 22 июня на рубеже Ломжица-Завады в 1-2 км западнее Ломжи началось встречное сражение между наступающими частями германской 23-й пехотной дивизии и выдвигавшимися ей навстречу кавполками 6-й Кубано-Терской казачьей. Первым в бой вступил рвавшийся отомстить за погибших при авианалете 94-й Кубанский Северо-Донецкий полк, который с приближением противника спешился и развернулся в оборонительные порядки вдоль железнодорожной линии Ломжа-Лапы. Не успевшие даже отрыть индивидуальных стрелковых ячеек, казаки, тем не менее, не дрогнули под натиском опытной немецкой пехоты и, укрываясь за железнодорожной насыпью, встретили ее интенсивным ружейно-пулеметным и артиллерийским огнем. Завязался ожесточенный огневой бой, не раз переходивший в ближний. С подходом 48-го Кубанского Белоглинского и 152-го Терского Ростовского кавполков, смело контратаковавших в пешем строю, продвижение немецкой пехоты было остановлено. 35-й Терский механизированный полк, задержавшийся с выступлением, на марше подвергся сильным ударам германской авиации и понес значительные потери, однако все-таки сумел выйти на исходные рубежи. Когда на поле боя вышла советская бронетехника, гитлеровская пехота прекратила атаки и перешла к обороне. Захватить Ломжу с хода элитной 23-й пехотной дивизии Вермахта не удалось: она натолкнулась на мужественное сопротивление такой же элиты РККА – казаков. Точных данных о потерях сторон в ходе этого сражения нет (только в хронике боевых действий 23-й германской дивизии встречается информация о «170 эвакуированных раненых»), однако все советские источники в один голос утверждают, что гитлеровцы были изрядно потрепаны. Большие потери, несомненно, понесли и казаки, позиции которых, к тому же, весь день «утюжила» немецкая авиация. Однако, несмотря на все жертвы и неясную боевую обстановку на других участках фронта, настроение в боевых частях 6-й Кубано-Терской кавдивизии 22 июня было приподнятое: казаки почувствовали вкус победы! К сожалению, этому сладостному мигу вскоре было суждено смениться кровавой горечью разгрома…
До исхода дня 22 июня 6-я кавдивизия успешно держала оборону Ломжи. Однако обстановка на других участках Западного фронта на фоне стремительно развивавшегося германского наступления в это время катастрофически ухудшалась, а его штаб все больше терял контроль над ситуацией и выпускал из рук управление войсками. В частности, об успехе казаков в штабе фронта в Минске знали лишь то, что «6-й кавкорпус - южнее Ломжи», что явствует из Оперсводки №1, появившейся к 22.00 22 июня.
В то время, как боевое крещение 6-й Кубано-Терской казачьей дивизии оказалось удачным, ее тылы и подразделения обеспечения 22 июня ощутили на себе все трагические последствия полного господства немцев в воздухе, завоеванного Люфтваффе в первые часы войны. Согласно боевому донесению №1 штаба 10-й армии по состоянию на 14 часов 40 минут противник совершил «10 авианалетов, каждый по 30-35 самолетов… Ju-87, Do-17 и Do-53» на военные объекты 6-й кавдивизии и 6-го кавкорпуса в Ломже. В результате продолжавшие оставаться в местах дислокации казачьи тыловые подразделения понесли тяжелые потери, были практически уничтожены склады боеприпасов и ГСМ и других боевых и вспомогательных метериалов. По свидетельствам очевидцев, пожары в разрушенных бомбами военных городках бушевали более суток, а над горящим складом горючего в воздух поднимался столб пламени и дыма, заметный за много километров. Таким образом, 6-я кавдивизия в первые же часы войны лишилась своего тыла и, как результат, столь необходимого для регулярной боевой деятельности снабжения.
В 23.30 22 июня командир Кубано-Терской казачьей кавдивизии генерал-майор Константинов получил приказ командира 6-го кавкорпуса Никитина (отступившего со штабом восточнее – в местечко Подгуже) на отвод частей дивизии в направлении на Белосток. Под покровом ночи, освещенной пожарами, казаки снялись с позиций и двумя походными колоннами в конном строю начали выдвижение в указанном направлении. Согласно Оперсводке №2 штаба 10 армии, новым районом сосредоточения 6-й кавдивизии были назначены Сокулка-Крынки, а связь с ней поддерживалась «через делегатов связи и рации». В то же время, как воспоминает старший сержант 39-го эскадрона связи Захара Рябченко, с 23 июня радиосвязь дивизии с вышестоящими штабами была нарушена: «Видимо поменялся код, новый нам не довели, и мы остались без связи». Приказ об отступлении был воспринят личным составом неоднозначно: с одной стороны, отход после удачного боя вызывал у казаков досаду, а с другой эти потомственные воины уже начинали понимать, что общий ход боевых действий складывается пока отнюдь не в пользу Красной армии, и были готовы выполнить любой приказ командования. Оставленные прикрывать отход два эскадрона и артдивизион 152-го Терского Ростовского полка снялись с позиций и ушли перед самым рассветом 23 июня «при минимальном контакте с противником», однако части германской 23-й дивизии оперативно начали преследование и, что говорится, «сели на плечи» казачьему прикрытию. В результате эскадроны и артдивизион были полностью разгромлены, и на соединение к главным силам дивизии вышли только разрозненные группы уцелевших бойцов.
Впрочем, есть версия, что в бою 22-23 июня 1941 г. 6-й Кубано-Терской казачьей кавдивизии могла противостоять не 23-я, а 87-я пехотная дивизия Вермахта (87. Infanterie-Division, ком-р генерал-лейтенант Богислав фон Штудниц - Bogislav von Studnitz, дивизионное прозвище "Grьnes Herz"). Это соединение, хоть и не столь старое (сформировано в 1939), тоже имело хорошую боевую репутацию, и нашим казакам нечего "стесняться" такого врага.
В течение дня 23 июня 6-я Кубано-Терская казачья кавдивизия, выполняя задачу по сосредоточению в назначенном районе, прошла форсированным маршем более 75 км. Согласно воспоминаниям начштаба 94-го кавполка майора Гречаниченко, «враг не давал покоя, все время обрушивались бомбовые удары. В порядок маршевые колонны приводили себя на ходу». От налетов авиации противника казачьи части пытались укрываться в лесных массивах, однако это удавалось не всегда, и на открытом пространстве они несли тяжелейшие потери в личном и конском составе. В 1940 г. французская кавалерия умела выдерживать авианалеты Люфтваффе, отпуская лошадей, на которых «переключались» немецкие летчики, и продолжала поле этого действия в пешем строю. Однако для воинской этики казаков (как и для польских улан в 1939 г.) бросить коней под огнем противника было недопустимо. В результате, подвергнувшись атаке с воздуха, эскадроны просто рассеивались и пытались выйти из-под огня на полном скаку, а германские «Мессершмитты» и «Штукасы» с бреющего полета расстреливали всадников из пулеметов. Еще серьезнее пострадали на марше подразделения 35-го механизированного полка, танки и бронемашины которого, прикрытые только заградительным огнем немногочисленных казачьих зенитных пулеметов и орудий, представляли отличную мишень для германских пилотов. Кроме того, отсутствие подвоза ГСМ привело к тому, что танкистам приходилось сливать горючие из баков выведенных из строя машин, чтобы уцелевшие могли продолжить движение. В результате, к 17.30 23 июня, когда дивизия выполнив поставленную задачу сконцентрировалась в Супрасельской пуще в нескольких километрах к северо-востоку от Белостока, она фактически состояла только из сильно поредевших 94-й и 48-й кавполков, двух эскадронов 152-го кавполка и различных разрозненных групп и подразделений. Тылы, значительная часть артиллерии и большинство бронетехники были потеряны. Личный состав был деморализован гибелью стольких товарищей и измотан физически, а начкомсоставу, кроме того, не давали покоя мысли о покинутых в Ломже женах и детях, о которых не было никаких известий (впоследствии выяснилось, что казаки из частей обеспечения все-таки сумели вывезти большую часть семей военнослужащих в Минск). Однако надо отдать должное командиру дивизии генерал-майору Константинову и другим командирам и штабным работникам 6-й кавдивизии, которые в таких ужасающих условия на фоне страшного поражения Красной армии в первые дни войны сумели сохранить дивизию как боевое соединение и выполнить приказ. Более того, как вспоминает майор Гречаниченко, комдив Константинов даже сумел сохранить небольшие запасы продовольствия и фуража и, как только район сосредоточения был достигнут, приказал выдать бойцам сухой паек и накормить лошадей. Положительно, казакам везло с командирами!
Однако высшее командование войсками советского Западного фронта в те трагические дни находилось в состоянии панической растерянности и, как результат, отдавало по поводу боевого применения 6-й Кубано-Терской казачьей распоряжения, далекие от адекватности. 23 июня в северной части Белостокского выступа была организована конно-механизированная группировка (КМГ) в составе 6-го мехкорпуса и 6-го кавкорпуса (формально она включала и 11-й мехкорпус, действовавший самостоятельно) для нанесения контрудара во фланг прорвавшейся группировке противника в общем направлении на Гродно. Ее возглавил заместитель командующего фронтом генерал-лейтенант В. И. Болдин, во время Польского похода РККА в сентябре 1939 г. командовавший аналогичным соединением. Впоследствии он вспоминал, что уже 23 г. в расположение его штаба прибыл командир 6-го кавкорпуса генерал-майор Никитин и доложил дословно следующее: «Шестая дивизия разгромлена». При этом, правда, он высоко оценил действия дивизии в ее первом бою, заявив: «Казаки превосходно дрались. Они буквально усеяли землю вражескими трупами, но не на шаг не отступили». Однако именно в тот момент преждевременная списанная своим корпусным командиром со счетов 6-я кавдивизия как раз заканчивала отступление в назначенный ей район сосредоточения и, несмотря на большие потери, не перестала существовать как боеспособное соединение и была готова драться опять. Что касается командования Западного фронта, то в «Боевом распоряжении от 23 июня 1941 г. командующему войсками 10-й армией на оборону рубеже Забеле, Визна, Сураж, Гайновка» оно отдало совершенно фантастический приказ «6-ю кавалерийскую дивизию 24.6.41 г. сосредоточить районе Свислочь в готовности 25.6.41 г. вести ею решительное наступление направлении Пружаны». Достаточно посмотреть на карту, чтобы понять, что для выполнения этого плана казакам предстояло проделать еще один почти 100-километровый марш и перейти с северного фланга «Белостокского выступа» на южный. Не совсем ясно, был ли этот приказ доведен в дивизию, однако в таком случае генерал-майор Константинов счал возможным попросту «забить» на него: 6-я Кубано-Терская осталась под Белостоком. В ночь на 24 июня она выдвинулась на 35 км в направлении Сокулки и заняла оборону на широком фронте вдоль железнодорожной линии Сокулка-Белосток. Оставшиеся от 35-го Кубанского казачьего механизированного полка несколько танков и бронемашин и личный состав были переданы на усиление брошенных в отчаянное контрнаступление частей 6-го мехкорпуса. Очевидно, в ближайшие дни они все были уничтожены противником с воздуха, сожжены в наземных боях или брошены из-за отсутствия горючего и непроходимости дорог...
День 24 июня начался относительно спокойно, если не считать периодических авианалетов и стычек разъездов боевого охранения 6-й кавдивизии с разведдозорами противника. Бои шли несколько северо-западнее, и казаки могли наблюдать вздымающиеся в небо столбы дыма и постоянно «висящие» над полем боя самолеты Люфтваффе. Этот день стал кульминационным в развитии контрудара КМГ генерала Болдина в направлении Гродно, и к 16.00 дивизия получила приказ о наступлении за фронтом 29-й механизированной дивизии 6-го мехкорпуса в направлении Гродно с последовательным захватом рубежей Верхолесье, Жуки и Сидра. Однако в условиях отсутствия связи с 29-й дивизией (втянутой в ожесточенный встречный бой с частями 20-го армейского корпуса Вермахта в районе Сокулка – Кузница) и недостаточности разведданных, казакам приходилось продвигаться буквально наугад, «прощупывая» направление движения сильными конными разведгруппами численностью до взвода. В авангарде в конном строю шел 94-й Кубанский Северо-Донецкий полк, усиленный артбатареей 15-го Терского конноартиллерийского дивизиона. Около 21.00 1-й эскадрон 94-го кавполка, усиленный пулеметным взводом, в долине реки Бобр (Бебжа) южнее Сидры натолкнулся на боевое охранение наступавшей 256-й пехотной дивизии Вермахта (256. Infanterie-Division). Командир эскадрона старший лейтенант Ф. Липко спешил своих бойцов, завязал с противником перестрелку и запросил артиллерийскую поддержку. С вступлением в бой полковых 76-мм орудий немецкая пехота начала отступать и под прикрытием своей дивизионной артиллерии, вступившей с казачьими батареями в огневую дуэль, отошла за реку. С наступлением темноты командир 6-й кавдивизии генерал Константинов отдал приказ частям занято оборону и окопаться на рубеже Маковляны – колхоз Степановка. Несмотря на артиллерийско-пулеметный обстрел с германской стороны, казаки 94-го Кубанского Северо-Донецкого и 48-го Кубанского Белоглинского кавполков за ночь отрыли окопы полного профиля, окопали полковую артиллерию и укрыли коней в ближайшем лесу – западнее местечка Богуше. Два эскадрона 152-го Терского Ростовского кавполка и 15-й Терский конноартиллерийский дивизион оставались в дивизионном резерве позади позиций. Комдив Константинов планировал с рассветом возобновить наступление. Однако жестокая реальность войны смешала его планы.
Как вспоминал начштаба 94-го кавполка майор Гречаниченко, «день 25 июня был для полка, да и для всей дивизии, самым черным днем. Начиная с рассвета, немецкая артиллерия открыла массированный огонь на всю глубину нашего боевого порядка. В воздухе на небольшой высоте непрерывно барражировала вражеская авиация. Она наносила бомбовые удары даже по небольшим группам наших войск, а истребители прикрытия гонялись за каждым человеком... Уже в первые часы все наше тяжелое вооружение было выведено из строя, радиостанция разбита, связь полностью парализована. Полк нес тяжелые потери, был плотно прижат к земле, лишен возможности вести какие-либо активные действия». Около полудня в наступление на позиции казаков двинулись подразделения 256-й и 162-й пехотных дивизий 20-го германского армейского корпуса. Это были «молодые» и относительно неопытные дивизии, сформированные в Вермахте уже после Французской компании 1940 г., и в других условиях казаки сумели бы встретить их достойно, однако подавляющее огневое превосходство гитлеровцев сыграло свою роль. К вечеру оборона 6-й кавдивизии, понесшей огромные потери, была прорвана в нескольких местах, связь между частями, подразделениями и штабами потеряна и началось неорганизованное отступление. Большая часть лошадей была убита или разбежалась в ходе артиллерийских обстрелов и бомбардировок противника, и шанс оторваться от преследования был только у тех, кто сумел найти коня. Наиболее многочисленную группу, основой которой стали два эскадрона 152-го кавполка, а также работники штаба и политотдела дивизии, возглавил генерал-майор Константинов, который принял решение отвести остатки своих частей за реку Россь в район Воковыска. Для установления связи с другими подразделениями им был отправлен начштаба дивизии подполковник Трембич. Около 21.00 начштаба встретил довольно крупную группу, насчитывавшую примерно 300 казаков в конном строю, которую вывел из боя принявший командование 94-м кавполком после гибели подполковника Петросянца легко раненый майор Гречаниченко. Трембич передал им приказ комдива, отправился на поиски других подразделений и пропал без вести, как и большинство старшего комсостава 6-й Кубано-Терской кавдивизии. В условиях страшного разгрома КМГ генерала Болдина это могло означать только плен или смерть. Отряд майора Гречаниченко в ночь на 26 июня вобрал в себя еще одну группу верховых казаков – остатки 48-го кавполка под командой старшего лейтенанта Я. Гавронского – и, пройдя через пылающее местечко Крынки, к утру занял оборону на высотах в районе Большой Берестовицы. Здесь он в течение дня 27 июня выдерживал авианалеты и атаки передовых частей гитлеровцев и даже существенно пополнился за счет отходивших разрозненными кучками и подразделениями красноармейцев из частей разбитой КМГ. Майор Гречаниченко вспоминал, что только тогда он и его казаки осознали всю катастрофичность масштабов поражение советского Западного фронта, и для них «это была сильная, почти физическая боль». В ночь на 27 июня группа снялась с позиций и в смешанном конно-пешем строю начала отход к Волковыску без контакта с противником.
Большинство бойцов и командиров 6-й Кубано-Терской казачьей кавдивизии, не погибших в роковом бою 25 июня, разделили судьбу 10-й армии, КМГ генерала Болдина и других обескровленных и деморализованных соединений РККА, загнанных войсками Вермахта в печально знаменитый «Белостокский котел». Как свидетельствует в своих мемуарах командующий 2-й танковой группой (2. Panzer Gruppe) Вермахта генерал Гейнц Гудериан, те из них, кто выжил при постоянных бомбардировках, обстрелах и в отчаянных попытках прорваться сквозь огненный обруч окружения, к 3 июля стали в массовом порядке сдаваться в плен… Впрочем, непокорная и свободолюбивая натура казаков нередко отказывалась мириться с перспективой безвестно сгинуть за колючей проволокой, и многим военнослужащим 6-й кавдивизии удалось укрыться среди местного населения. Вероятно, не в последнюю очередь потому, что лихие кубанцы и терцы пользовались большой популярностью у белорусских девчат!
Между тем последние героические осколки 6-й Кубано-Терской казачьей кавдивизии осуществляли отход за реку Россь. Отряд комдива Константинова совершил конный марш без особых происшествий и 27 июня занял оборонительные позиции в районе Волковыска. Группа же майора Гречаниченко на рассвете на подходе к реке встретилась с непредвиденным обстоятельством в лице конвоя маршала Советского Союза Г. И. Кулика, хаотически метавшегося по частям и соединениям Западного фронта. На этого скандально известного военачальника произвели благоприятное впечатление мужественный раненый командир и его сохранившие строй казаки, и майор «с места в карьер» получил приказ ни много ни мало организовать оборону за рекой Россь севернее Волковыска. Окапываясь на указанном рубеже, Гречаниченко и его люди стали свидетелями потрясающей своими масштабами картины исхода беженцев и разгромленных войск. «Мимо сплошным потоком двигались автомашины, трактора, повозки, переполненные народом, - написал в своих мемуарах начштаба 94-го кавполка. - Мы пытались останавливать военных, ехавших и шедших вместе с беженцами. Но никто ничего не желал слушать. Иногда в ответ на наши требования раздавались выстрелы. Все уже утверждали, что уже занят Слоним, что впереди высадились немецкие десанты, заслоны прорвавшихся танков, что обороняться здесь не имеет никакого смысла».
28 июня германская авиация начала массированную бомбардировку импровизированных позиций советских войск на берегах Росси и в районе Волковыска, а затем появились передовые части 7-го и 9-го армейских корпусов Вермахта, пытавшиеся с ходу форсировать водную преграду. Обе казачьих боевых группы – генерала Константинова и майора Гречаниченко - вместе с другими подразделениями заслона весь день вели упорный оборонительный бой, сдерживая мощный натиск превосходящих сил пехоты противника. 29 июня остатки советских войск начали отход с волковыского рубежа в общем направлении старой государственной границы, где, как представлялось дезориентированным бойцам и командирам, группируются свежие силы Западного фронта для отпора агрессору. «Все стремились туда кто как мог и сколько мог», - вспоминал майор Гречаниченко. При отступлении был тяжело ранен осколками бомбы в ноги и спину храбрый командир 6-й Кубано-Терской казачьей кавдивизии генерал-майор Константинов. На автомашине его в сопровождении ординарца и женщины-военфельшара отправили в Минск в окружной госпиталь. Однако, как оказалось, город был уже занят прорвавшимися германскими танками и мотопехотой. Раненого генерала удалось спрятать у местного населения в предместье белорусской столицы. С его выходом из строя была окончательно утрачена надежда на воссоединение двух сохранившихся казачьих отрядов.
Тогда же, 29 июня, 6-я кавдивизия в последний раз упоминается в штабных документах Западного фронта. В Оперативной сводке № 10 о ходе боевых действий войск фронта несколько запоздало, но вполне объективно сообщается: «6-я кавалерийская дивизия с исходном положении для наступления на рубеже Маковляны, Кол. Степановка подверглась сильной атаке авиации, которая продолжалась беспрерывно до 12 часов. В 12.00 25.6.41 г. дивизия была рассеяна и в беспорядке начала отходить в леса юго-западнее Нова Воля». Трагический парадокс заключается в том, что сама дивизия к этому моменту существовала уже только на бумаге…
Боевая группа майора Гречаниченко 30 июня вышла на линию старой госграницы, где ее ждало столь же ужасающее зрелище разгрома и панической неразберихи. «Все перелески были забиты машинами, повозками, госпиталями, беженцами, разрозненными подразделениями и группами отступавших наших войск, оказавшихся в окружении», - записал Гречаниченко. Однако в этом хаосе казаки продолжали оставаться все еще державшейся вместе и готовой сражаться «боевой артелью», хоть и смертельно уставшей. Неудивительно, что когда командующим 3-й советской армией генерал-лейтенатом В. И. Кузнецовым в ночь с 1 на 2 июля 1941 г. была организована попытка прорыва из окружения в юго-восточном направлении через железнодорожную линию Барановичи-Минск, казаки майора Гречаниченко были включены в состав сводного отряда, который прикрывал прорыв на направлении разъезда Волчковичи. К сожалению, после жестокого и кровопролитного сражения вырваться из окружения удалось лишь немногим. Боевая группа казаков до самого рассвета вела неравный бой, сдерживая германские части, стремившиеся «заткнуть» пробитый в котле узенький проход. После того, как отряд был разгромлен, а большинство бойцов и командиров погибли или оказались в плену, майор Гречаниченко с горсткой уцелевших сумел укрыться в лесном массиве. Очевидно, крайне измотанные физически и морально бойцы, как и их командир, дошли до некого психологического предела. Деморализованный Гречаниченко, у которого к тому же воспалилась рана, велел казакам «разойтись и пробираться самостоятельно». Сам он сумел получить медицинскую помощь в одной из местных гражданских больниц и впоследствии «затихариться» среди сельского населения.
Последней сохранившейся группе казаков численностью до 350 бойцов, с которой шли остатки штаба и политотдела 6-й Кубано-Терской кавдивизии, после ранения генерала Константинова удалось избежать окружения в «Минском котле» и отступить в район Орши. Там конникам пришлось оставить своих истощенных переходами и окончательно «разбивших ноги» лошадей, и они влились в оборону советских войск как пехотное подразделение. К сожалению, подробности июльских боев последних казаков 6-й Кубано-Терской неизвестны; считается, что к середине июля подавляющее большинство из них сложили под Оршей свои головы или попали в плен.
По некоторым данным, этой группой вывозились зачехленные боевые знамена дивизии и ряда ее частей. Однако точная их судьба до сих пор остается загадкой. В списке трофеев Вермахта на Восточном фронте, насколько известно, не упоминается ни одно из знамен 6-й Кубано-Терской казачьей кавдивизии. Вероятнее всего, они были либо безвозвратно утрачены в боях, либо спрятаны последними остававшимися в живых казаками и впоследствии так и не найдены.
Так завершился, согласно выражению историка Марка Слонина, «краткий курс истории» единственной казачьей дивизии РККА, принявшей в июне 1941 г. первый удар гитлеровских войск. Впрочем, многие польские или французские соединения, в 1939 и 1940 гг. достигшие не большего, давно получили у себя на родине эпитет «героических». Доблести их солдат и офицеров посвящены памятники, исторические исследования и художественные произведения. Казаки 6-й Кубано-Терской кавдивизии все еще ждут признания своего подвига…
К исходу лета 1941 г. немногие казаки и командиры дивизии, сумевшие поодиночке и малыми группами вырваться из смертельных котлов Западного фронта в Белоруссии, сражались в составе других частей и соединений Красной армии (как правило не кавалерийских) или находились на излечении в госпиталях. Дивизия ушла в небытие с десятками других, не переживших ужасного разгрома первых месяцев войны. 19 сентября 1941 г. она была официально расформирована.
Тысячи отважных казаков и командиров 6-й кавдивизии сложили свои головы в июньских-июльских боях 1941 г., и точное их число, наверное, уже никогда не будет установлено. Одновременно, несмотря на традиционное для казаков стремление всеми силами избежать плена, огромное количество военнослужащих Кубано-Терской казачьей в первые недели войны оказались за колючей проволокой гитлеровских лагерей для военнопленных. Наибольшее число казаков попало в плен после разгрома 25 июня в «Белостокском котле», менее многочисленные группы были захвачены Вермахтом ранее – в боях на границе, и позднее – после разгрома боевой группы Гречаниченко и под Оршей. Большинство красноармейцев, сдавшихся в «Белостокском котле», в начале июля были сконцентрированы немцами на двух армейских сборных пунктах (в Березе Картузской и Бобровниках) и в шести «дулагах» (концентрационных лагерях) – в Волковыске, Молодечно, Лиде, Слониме, Липово и Гродно. Казаки могли оказаться во всех или в части из них. Согласно информации известного историка проблемы плена во Второй мировой войне Арона Шнеера, условия, в которых содержались красноармейцы, были поистине скотскими: сотни тысяч людей, сконцентрированных под открытым небом в условиях абсолютной антисанитарии и отсутствия адекватной медпомощи раненым массами погибали от инфекционных заболеваний и просто от истощения и обезвоживания, а в осеннее-зимние месяцы – от холода. К зиме 1941-42 гг. большая часть советских пленных умерла в страшных мучениях; вина за это ложится не только на нацистское руководство, но и на командование Вермахта, не пожелавшее наладить адекватное содержание военнопленных или, если это было так невозможно, согласно условиям Женевской конвенции провести их освобождение (за исключением отдельных случаев). Вероятно, содержавшиеся там казаки разделили жестокую судьбу своих товарищей по неволе. Немногие выжившие в плену, например, старший сержант 39-го эскадрона связи Захар Рябченко, прошли затем через различные лагеря на территории Польши и Третьего рейха, а после освобождения те из них, кто не остались на Западе, пережили и период сталинских репрессий против бывших пленных.
Удачнее сложилась судьба казаков 6-й Кубано-Терской кавдивизии, попавших в плен после разгрома боевой группы майора Гречаниченко или при попытках выйти из окружения за рекой Россь. Их эпопея вполне могла бы послужить сюжетом для военно-приключенческого кинофильма или романа. После пленения они (несколько десятков человек) были направлены в концентрационный лагерь в Минске, где условия для тысяч красноармейцев были несколько лучшими хотя бы потому, что германская администрация сконцентрировала там до 300 трофейных полевых кухонь и, хоть и скудно, кормила их. Однако в первую очередь казакам удалось выжить, вырваться на волю и еще сказать свое веское слово в войне потому, что среди них оказался, как бы выразились сейчас, прирожденный неформальный лидер. 24-летний старшина Дмитрий Денисенко, сын кубанского казачьего офицера Первой мировой и Гражданской войн, сумел сплотить вокруг себя сослуживцев и не дать им пасть духом, что было особенно важно в страшных условиях немецкого плена. Установив непререкаемое лидерство над своей группой (хотя в ней были даже скрывавшие свои звания лейтенанты и политруки), Денисенко сумел завоевать такой авторитет в лагере, что его люди никогда не оказывались обделенными при раздаче скудного пайка, а лагерная полиция, навербованная гитлеровцами из самых отпетых головорезов, считалась с ними. Дисциплинированный и исполнительный, но державшийся неизменно с достоинством и, к тому же, владевший разговорным немецким, казак завоевал уважение лагерной администрации. Используя новые связи, старшине Денисенко удалось добиться, чтобы его группа в начале 1942 г. была направлена на работу в город Столбцы, а затем – на лесозавод в деревню Новый Свержень, где казаки находились фактически на положении свободных рабочих. Сориентировавшись в обстановке и окрепнув физически, казаки 5 мая 1942 г. внезапно обезоружили охранявших завод белорусских полицейских и, реквизировав у местных жителей лошадей, ушли партизанить в Налибокскую пущу.
Отряд быстро пополнился за счет белорусской молодежи и бывших военнослужащих Красной армии, скрывавшихся по деревням (в частности, одним из первых был «мобилизован» проживавший как частное лицо майор Гречаниченко, которого Денисенко очень уважал, но на командную должность все равно не допустил). Действуя с отчаянной смелостью и подлинной казачьей смекалкой, Денисенко вскоре прославился среди местного населения как «атаман Митяй». В августе 1942 г. он развернул отряд в Особый казачий Белорусский кавдивизион, а в апреле 1943 г. – в 1-ю Белорусскую особую казачью партизанскую бригаду, состоявшую из «атаманской» и «пластунской» сотен, нескольких отдельных взводов, полевого госпиталя и «управы» по работе с беженцами. Нередко бригаде удавалось наносить оккупантам чувствительные удары; в других боях она сама несла тяжелые потери, и Денисенко был несколько раз серьезно ранен. Сотрудничая с руководством советского партизанского движения в Белоруссии, Денисенко, тем не менее, всегда стремился к сохранению полной автономии, сам назначал «сотников» и «взводных» и не принимал в бригаду «контролирующих товарищей из центра». Когда в апреле 1944 г. «атаман Митяй» больше не мог уклоняться от создания в бригаде должности комиссара, он сделал комиссаром своего бывшего командира майора Гречаниченко. После освобождения Белоруссии большинство бойцов бригады влились в состав регулярных казачьих частей Красной армии; мужественный казачий командир 1941 г. Гречаниченко закончил войну со скромным карьерным ростом до подполковника и был вскоре уволен в запас. «Идейно невыдержанного» Дмитрия Денисенко в армию не пустили, по официальной версии «вследствие плохого состояния здоровья», и оставили на «народнохозяйственной работе» в тылу. Пользовавшийся большим уважением среди местного населения, после войны бывший лихой атаман несколько лет занимал второстепенные должности в различных райисполкомах Белорусской ССР; однако перманентные конфликты «резавшего правду матку» казака с партийным начальствам привели к тому, что «неудобного героя» послали на работу в колхоз, где он и трудился до конца жизни.
Важную роль в партизанском движении в Белоруссии сыграл и бывший командир 6-й Кубано-Терской казачьей кавдивизии генерал-майор Константинов. Едва оправившись от тяжелых ранений к началу 1942 г., он оставил свое убежище и после долгих и драматических поисков сумел установить контакт с Минским подпольным обкомом ВКП(б). Вплоть до сентября 1942 г. Константинов был задействован руководством советских партизан как ответственный за военно-оперативную работу соединения из нескольких отрядов, действовавших в зоне Полесья. Затем, будучи вывезен на «большую землю», бывший комдив 6-й Кубано-Терской казачьей некоторое время состоял «на листе ожидания» в распоряжении Центрального штаба партизанского движения, прошел ускоренный курс Высшей военной академии и с февраля 1943 г. вновь находился в действующей армии на различных командно-штабных должностях. Войну он закончил одним из наиболее известных командиров советских кавалерийских корпусов, генерал-лейтенантом и Героем Советского Союза.
После войны генерал Константинов пытался собирать сведения о своих бывших подчиненных из 6-й кавдивизии, однако результаты оказались неутешительными: из почти семи тысяч удалых кубанских и терских казаков, принявших свой первый бой в Белоруссии 22 июня 1941 г. до долгожданного мира дожили считанные сотни, а возможно – и считанные десятки людей.

_________________________________________________________Михаил Кожемякин

Л И Т Е Р А Т У Р А:
1. Егоров Д. Н. Разгром Западного фронта. М., 2008.
2. Исаев А. В. Десять мифов Второй мировой. М., 2004.
3. Солонин М. Бочка и обручи, или Когда началась Великая Отечественная война? Дорогобыч, 2004.
4. Курков Г. М. Кубанские казаки на фронтах Великой Отечественной. «Военно-исторический журнал», № 4, 2006.
5. Болдин И. В. Страницы жизни. М., 1961.
6. Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1971.
8. Советская кавалерия, военно-исторический очерк М., 1984
9. Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск, 1999.
10. Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933-1945. М., 2003.
11. Шнеер А. Плен. Советские военнопленные в Германии, 1941-1945. Мосты культуры/Гешарим, 2005.
12. Сченснович Н. И. Записки актера и партизана. Минск, 1976.
13. Мельтюхов М. Советско-польская война. Блицкриг в Европе 1939-1941, Польша. М., 2004.
14. Проэктор Д. Блицкриг в Европе 1939-1941, Война на Западе. М., 2004.
15. Пятницкий В. И. Казаки в Великой Отечественной войне. М., 2007.

И Н Т Е Р Н Е Т – Р Е С У Р С Ы:
http://rkka.ru/cavalry/30/006_kd.html
http://www.soldat.ru/doc/dis/zap/t09a.html
http://bdsa.ru/
http://cossac-awards.narod.ru/1Bel_KPB.html
http://www.axishistory.com/index.php?id=1425

____Константин Симонов__________ Валентина Серова


Когда-нибудь, сойдясь с друзьями,
Мы вспомним через много лет,
Что в землю врезан был краями
Жестокий гусеничный след,
Что мял хлеба сапог солдата,
Что нам навстречу шла война,
Что к западу от нас когда-то
Была фашистская страна.

…Эти строки Константин Симонов, фронтовой корреспондент, талантливый литератор (что общеизвестно) и выдающийся советский военный пропагандист (о чем, к сожалению, забывают) написал не в тяжелый час беспорядочного отступления Западного фронта летом 1941 г., и даже не на кровавой Курской дуге два года спустя, а в 1937 г.! Хронологию пропагандистского фронта К.М.Симонова (тогда еще начинающего поэта, студента московского Литинститута, зарабатывавшего на жизнь техником на «Мосфильме») в рамках советско-германском идеологического и военного противостояния было бы правильно исчислять именно с этого времени. В конце 1930-х гг. ощущение близости решающего столкновения между гитлеровской Германией и СССР буквально витало в воздухе, и всегда остро чувствовавший дух времени К. Симонов не мог остаться в стороне.
Здесь уместно будет привести краткий политический портрет самого К. Симонова, который объяснит и определит очень многое в пропагандистском аспекте его поэзии. Ставший членом ВКП(б) только в 1941 г. (в 26 лет, относительно поздно по меркам того времени), Симонов, тем не менее, всю свою сознательную жизнь являлся идейным коммунистом-большевиком по своим убеждениям, образу мысли и поведению. Его коммунизм не являлся защитной окраской (как, например, для смертельно боявшегося наказания за декадентскую парижскую молодость Ильи Эренбурга) или карьерным соображением (как для тайного, а порою и явного антисоветчика Александра Твардовского, сына раскулаченного крестьянина). К. Симонов действительно искренне верил в советский строй и самоотверженно трудился ради него. Принято считать, что натура поэта изменчива и, как писал еще Виктор Гюго, «за жизнь он проживает несколько жизней». В отношении К. Симонова, следует с уверенностью отметить: он прожил только одну жизнь, и это была жизнь поэта-пропагандиста и литератора-политрука. А если и допускал идеологические шатания, то, как говорится, «только вместе с генеральной линией партии». Однако не менее ошибочно было бы характеризовать К.Симонова и как лишенного индивидуальности глашатая советских лозунгов, имеющими сомнительную ценность сочинениями которых активно прирастала советская литература. На фоне обезличенных сталинским режимом современников фигура К.Симонова возвышается едва ли не до эпических масштабов, и не только благодаря разностороннему и признанному во всем мире литературному таланту (голос поэтов обычно сравнивают со звуками лиры, или, в крайнем случае – трубы; голос Симонова будет верным сравнить с залпом дивизиона «гвардейских минометов»). Несомненное личное мужество, не раз проявленное во время фронтовых командировок (под Могилевом он вырывался из-под огня германских танков на изрешеченной осколками полуторке, на Карельском фронте ходил в разведку в тыл финских войск, высаживался вместе с морской пехотой на Керченский полуостров, летал в корреспондентские командировки за границу над контролировавшейся противником территорией на вооруженном единственным пулеметом транспортном "Дугласе"), воинствующая принципиальность и готовность драться с кем угодно за свою позицию (тем трагичнее переживались те немногие эпизоды, когда К.Симонов был вынужден уступить высоким партийным «хозяевам жизней») и даже драматическая любовь к секс-символу советского экрана – роковой блондинке Валентине Серовой, свидетельствуют: перед нами мощная и неоднозначная личность. Тем интереснее, как она раскрывалась в малоизвестной роли военного пропагандиста.

Впрочем, в 1937 г. молодой К.Симонов достиг уровня не выше агитатора-любителя, живописавшего для боевой советской молодежи триумфальные перспективы столкновения с нацистской Германией в духе скандально известного фильма Ефима Дзигана «Если завтра война» - «малой кровью, могучим ударом, на чужой территории».

За тех, кто вдруг из тишины комнат,
Пойдет в огонь, где он еще не был,
За тех, кто этот тост через год вспомнит,
В чужой земле и под чужим небом!
(«Новогодний тост», 1937)

…Очевидно, под каким небом – «под Кенигсбергом на рассвете», как пишет К.Симонов в стихотворении «Однополчане» (1938). С присущей его поэзии прямотой, не опасаясь последствий, уже тогда он однозначно называет перспективного врага СССР и ставит конкретные цели войны с ним:

Настанет день, когда свободу
Завоевавшему в бою,
Фашизм стряхнувшему народу
Мы руку подадим свою.
В тот день под радостные клики
Мы будем славит всей страной
Освобожденный и великий
Народ Германии родной.
Мы верим в это, так и будет,
Не нынче-завтра грянет бой…
(«Александр Невский», 1937)

Рвущаяся на бой с немецким фашизмом боевая муза начинающего поэта еще пребывает в плену постулата о «пролетарском интернационализме» (равно как и большевистского тезиса об «экспорте революции»), однако первый камень в создание у своего читателя четкого образа врага уже положен. Пропагандистский фронт К.Симонова открыт – за три с лишним года до 22 июня 1941 г. Показательно, что открыт по глубокому личному убеждению самого поэта, а не по заказу или рекомендации «руководящих партийных товарищей».
В то же время к началу войны К.Симонов подошел значительно повзрослевшим не столько творчески (его талант ярко раскрылся практически с самого начала), сколько профессионально, как военный пропагандист. Он получил свой первый боевой опыт, участвуя в качестве военного корреспондента в советско-японском конфликте на Халхин-Голе, и, что еще важнее, окончил курсы «коррсостава военной печати» при Военно-политической академии им. Фрунзе. Таким образом к мощному поэтическому таланту и бесспорной идеологической убежденности прибавилась теоретическая база. Именно эти составляющие и создали Симонова-пропагандиста таким, каким он проявил себя в годы войны.
Впрочем, после начала агрессии гитлеровской Германией против Советского Союза, в первые месяцы сокрушительных поражений Красной армии К.Симонову пришлось увидеть крушение своих предвоенных иллюзий. Призванный из запаса и направленный предписанием Политуправления РККА во второстепенные армейские газеты (июнь 1941 г. – «Боевое знамя» 3-й армии, до 20 июля – «Красноармейска правда» Западного фронта) в скромном звании интенданта 2-го ранга (аналог армейского капитана), он сам прошел через хаос и отчаяние беспорядочного отступления советских войск, лихорадочных выходов из одного окружения для того, чтобы сразу попасть в новое. Позднее К.Симонов сам признавался, что «понял, что мы, может быть, не проиграем войну» только в августе под Могилевом, где впервые стал очевидцем упорного сопротивления частей Красной армии наступающим германским войскам. У него достало сил признать:

Да, война не такая, какой мы писали ее, -
Это горькая штука…
(«Из дневника», 1941)

Добившись, благодаря покровительству ряда видных советских литераторов, перевода в центральную газету РККА «Красная звезда», К. Симонов не только и не столько избежал участи тысяч молодых талантов в красноармейской форме, без вести пропадавших на фронте в период советского отступления летом-осенью 1941 г., да и в другие военные годы. Он занял место, которое позволило ему реализовать свой мощный потенциал в создании необходимого для победы СССР боевого духа и идеологического настроения в рядах Красной армии.
Оговоримся, что в глобальных военных конфликтах ХХ в., вовлекавших в кровавую борьбу многие миллионы мобилизованных «солдат поневоле», среднестатистический фронтовик в армии любого государства сражался в первую очередь потому, что в сложившихся обстоятельствах он не имел другого выбора, чтобы выжить, или хотя бы попытаться выжить. Для того, чтобы войска демонстрировали тот самый феномен «массового героизма и самопожертвования», который их командование считало залогом победы, было необходимо создать у них верный идеологический настрой. В связи с этим основные цели военной пропаганды, рассчитанной на своих военнослужащих, можно сформулировать как следующие:
1. Усилить у бойца чувство любви к Родине и приверженности традиционным ценностям своего народа и страны. Удачнее всего это достигается за счет разъяснения опасности, которая угрожает отечеству и близким людям солдата со стороны врага.
2. Показать бойцу справедливый, правильный характер его борьбы. Как правило, наиболее эффективно этого можно добиться объяснением несправедливого, агрессивного характера развязанной врагом войны.
3. Вызвать у бойца чувство ненависти к врагу в целом и персонифицировано. Удобнее всего для этого подходят рассказы о зверствах, чинимых врагом над мирным населением и пленными, а также демонстрация непримиримой разницы в убеждениях, религии, традициях и т.п.
4. Убедить бойца в неизбежности вознаграждения его страданий и высокой оценке его заслуг. История не знает практически ни одного примера, чтобы солдаты поверили в это на 100%.
Одним словом, если абстрагироваться от словесных красивостей, основой пропаганды для своих военнослужащих в военное время является воспитание чувства ненависти к врагу, и ничего более действенного в этом отношении человеческий разум пока не изобрел. Потому эффективность военной пропаганды следует оценивать, в первую очередь, исходя из того, насколько сильно удалось научить своего солдата ненавидеть солдата, находящегося по ту сторону фронта, и как результат, - убивать его.
В 1941-1945 гг. во фронтовом творчестве К.Симонова четко определяются несколько направлений. Однако его поразительные по выразительной силе стихи, рассказывающие о фронтовой повседневности на грани между неустроенным бытом и смертью, с дневниковой обыденной точностью рисующие «разные дни войны» или удивительно искренне изливающие тоску солдата о далекой любимой и жгучую обиду на ее неверность, интересны в данной теме лишь настолько, насколько они имеют отношение к пропагандистскому фронту поэзии К.Симонова. Да и сам Симонов, как идеальный пример советского политработника, наверное, не всегда четко сознавал, когда он писал ради поэзии, а когда ради пропаганды. Недаром же советская поэзия зиждилась на известных строчках Маяковского: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо». У К.Симонова в руках был не ржавый штык бедолаги-пехотинца, а новейшее психологическое оружие. Благодаря впечатляющим корреспондентским и поэтическим удачам 1941 г. он мог считать своей аудиторией всю Красную армию, при чем даже тех малограмотных бойцов, которые в жизни не брали книжку в руки иначе, как для того, чтобы скрутить себе цигарку. Стихи К.Симонова не только печатали многомиллионными тиражами «Известия» и «Правда», и «Красная звезда», они издавались Политуправлением РККА отдельными листовками и зачитывались политруками на обязательных политзанятиях. Пользовавшийся одобрением не только главного редактора «Красной звезды» Д.Ортенберга и «главного комиссара» РККА Л.Мехлиса, но и личным покровительством Сталина, поэт был практически свободен в выборе тем для творчества. Впрочем, К.Симонову, убежденному большевику, в отличие от многих представителей советской литературной интеллигенции, и не требовалось «указующего перста» партии: он, как правило, сам крайне удачно выбирал направления поэтической пропаганды. Для жестокого духа времени показательно, что, слегка поэкспериментировав в 1941 г. с попытками вызвать самопожертвование красноармейца созданием образа милой малой родины («Родина», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…»), которую «при жизни никому нельзя отдать», к 1942 г. К.Симонов безапелляционно приходит к осознанию того, что заставить впавшего в апатию от постоянных поражений и научившегося «выживать отступая» бойца сражаться насмерть может только лютая ненависть. Создание образа врага, настолько ненавистного, что ради его уничтожения и своей жизни не жалко, становится главным идеологическим наполнением пропагандистской поэзии Симонова в критический период войны. Следует признать, что это направление было определяющим и для других советских литераторов этого времени, однако по сравнению с истерическими призывами И.Эренбурга, тяжеловесными опусами А.Толстого, и даже с сарказмом А.Твардовского (не говоря уже о более мелких персонажах), только К.Симонову удалось добиться полноценного эффекта. Его жестокие и хлесткие стихи, в которых живо переплетались реалистичность и даже приземленность с эпическими образами, были доступны пониманию фронтовика. Сам хорошо знакомый с фронтом благодаря постоянным корреспондентским поездкам, К.Симонов умел найти верные слова и затронуть нужные струны.
Однако предоставим слово самой пропагандистской поэзии К.Симонова. Вопреки сложившемуся в послевоенные годы мнению, самым известным во фронтовых кругах и активнее всего печатавшимся стихотворением поэта-пропагандиста в годы войны было не лирическое «Жди меня», а другое, не имевшее названия, которое в окопах метко окрестили «Про убей немца» и которое сам Сталин охарактеризовал предельно точно: «Стихи, которые действительно приближают нашу победу». Оно было написано летом 1942 г., в период самых тяжелых с прошлого года поражений Красной армии на Юге, вызвавших в войсках, даже несмотря на широкомасштабные репрессии советских карательных органов, катастрофический рост пораженческих настроений. Сам К.Симонов в послевоенные годы не любил вспоминать о нем, однако пропагандистская роль, которую сыграло это стихотворение, заставляет привести его полностью:

Если дорог тебе твой дом,
Где ты русским выкормлен был,
Под бревенчатым потолком,
Где ты, в люльке качаясь, плыл;
Если дороги в доме том
Тебе стены, печь и углы,
Дедом, прадедом и отцом
В нем исхоженные полы;
Если мил тебе бедный сад
С майским цветом, с жужжаньем пчел
И под липой сто лет назад
В землю вкопанный дедом стол;
Если ты не хочешь, чтоб пол
В твоем доме фашист топтал,
Чтоб он сел за дедовский стол
И деревья в саду сломал...
Если мать тебе дорога —
Тебя выкормившая грудь,
Где давно уже нет молока,
Только можно щекой прильнуть;
Если вынести нету сил,
Чтоб фашист, к ней постоем став,
По щекам морщинистым бил,
Косы на руку намотав;
Чтобы те же руки ее,
Что несли тебя в колыбель,
Мыли гаду его белье
И стелили ему постель...
Если ты отца не забыл,
Что качал тебя на руках,
Что хорошим солдатом был
И пропал в карпатских снегах,
Что погиб за Волгу, за Дон,
За отчизны твоей судьбу;
Если ты не хочешь, чтоб он
Перевертывался в гробу,
Чтоб солдатский портрет в крестах
Взял фашист и на пол сорвал
И у матери на глазах
На лицо ему наступал...
Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой вдвоем ходил,
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел,— так ее любил,—
Чтоб фашисты ее живьем
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли ее втроем,
Обнаженную, на полу;
Чтоб досталось трем этим псам
В стонах, в ненависти, в крови
Все, что свято берег ты сам
Всею силой мужской любви...
Если ты фашисту с ружьем
Не желаешь навек отдать
Дом, где жил ты, жену и мать,
Все, что родиной мы зовем,—
Знай: никто ее не спасет,
Если ты ее не спасешь;
Знай: никто его не убьет,
Если ты его не убьешь.
И пока его не убил,
Ты молчи о своей любви,
Край, где рос ты, и дом, где жил,
Своей родиной не зови.
Пусть фашиста убил твой брат,
Пусть фашиста убил сосед,—
Это брат и сосед твой мстят,
А тебе оправданья нет.
За чужой спиной не сидят,
Из чужой винтовки не мстят.
Раз фашиста убил твой брат,—
Это он, а не ты солдат.
Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина,—
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!

Все предельно жестко и предельно ясно. Однако существует ряд моментов, на которые редко обращают внимание, но которые в 1942 г. кардинально увеличивали эффективность пропаганды К.Симонова. Во-первых, обратим внимание на образ родины и семьи – в их изображении совершенно отсутствуют «советские» мотивы. Это типичное русское село и простая крестьянская семья, вырастившие значительное большинство красноармейцев; всякие апелляции к советскому строю и партии большевиков намеренно отсутствуют. Более того, как пример воинской славы и стойкости для сегодняшнего красноармейца введена фигура солдата-отца, сражавшегося отнюдь не в коннице Буденного, а «за царя-батюшку на империалистической войне». Не менее интересно и то, что в этом, как и во множестве других своих самых выразительных стихотворений 1942-45 гг., К.Симонов обращается к своему читателю именно как к сыну русского народа и защитнику России, а не как к коммунисту или советскому человеку. Более того, первые откровенно «большевицкие» мотивы возвращаются в его политическую лирику только с окончанием войны. Не верится, что даже в самый тяжелый для СССР период войны К.Симонов вдруг внезапно разуверился в коммунистической идеологии, подняв вместо нее на щит старорежимные ценности традиционной крестьянской России и великого русского народа. На деле талантливый советский пропагандист прекрасно понял, что его стихи не должны были хрипло выкрикивать лозунги, как забравшийся на пустой снарядный ящик политрук перед безнадежной атакой. Они должны были спуститься в грязные прокуренные окопы, заглянуть красноармейцу в душу и суметь затронуть такие стороны его сознания, такие его эмоции, которые действительно заставят его возненавидеть врага так, что даже желание выжить отступит перед этим чувством. И еще один момент заслуживает внимания – тот самый образ врага. Опустим степень достоверности описания зверств фашистских нелюдей, а равно и дискуссию о том, как вели себя в оккупированной Германии войска Союзников. Отметим, что немец в изображении К.Симонова, несмотря на творимые им преступления, изображен как раз не «зверем, лишенным человеческого обличия», а, вопреки всему, человеком, у которого есть дом, жена и мать, и они точно так же ждут его. Такое очеловечивание солдата Вермахта (итальянца, убитого в излучине среднего Дона, незадолго до этого очеловечил Михаил Светлов – «Медный крест на груди итальянца…», 1942) совершенно не характерно для советской пропаганды, однако и оно имеет важный пропагандистский подтекст. К.Симонов как бы говорит красноармейцу: «Смотри, немец такой же, как ты. Ему так же страшно умереть, как и тебе. Поэтому он уязвим! Убей его!!»
Стоит обратить внимание, что для стихотворного стиля К.Симонова в заключительной части произведения характерны максимально броские, жесткие, хлесткие и буквально врезающиеся в подсознание фразы-призывы. Перед нами классический пример применения пропагандистом для воздействия на свою аудиторию (в данном случае -красноармейцев) не только убеждения, но и внушения посредством создания ярких запоминающихся образов, которые, как говорится, «отложатся на подкорках». Военные психологи полагают, что, чем ниже интеллектуальный уровень объекта пропаганды, тем эффективнее работают механизмы внушения. Надо признать, что основная масса бойцов Красной армии - малограмотные выходцы из крестьян, да еще и оторванные советским режимом от своих корней и традиций, повышенным «ай-кью», к сожалению, не отличались.
В «Если дорог тебе твой дом…» лучше всего проявился простой и эффективный почерк К.Симонова-пропагандиста с его умением определить наиболее перспективный объект пропаганды и безошибочно разработать методы воздействия на него с учетом его особенностей. Не удивительно, что Политуправление РККА фактически превратило стихотворение в штатную единицу вооружения.
Подобный же пропагандистский стиль демонстрирует К.Симонов и в другом своем стихотворении 1942 г., ставшем своего рада поэтическим дополнением к печально знаменитому приказу Сталина номер 227 «Ни шагу назад». Его возможно привести с некоторыми сокращениями.

Я знаю, ты бежал в бою
И этим шкуру спас свою…
Пускай ты этого не знал,
Но ты тогда убийцей стал.
В окоп, что бросить ты посмел,
В ту ночь немецкий снайпер сел.
За твой окоп другой боец
Подставил грудь под злой свинец…
Не смей о павшем песен петь,
Не смей вдову его жалеть!

Согласно воспоминаниям современников, на фронте листовки с этим стихотворением в массовом порядке раздавались бойцам сразу после зачтения в частях приказа номер 227.
Тему «Не шагу назад» К.Симонов вскоре развил в еще одном из своих фронтовых стихотворений, «Безымянное поле» (1942) по праву считающемся одним из самых удачных не только с пропагандистской, но и с художественно-выразительной точки зрения. Интересно, что на смену обвиняющему «Я знаю, ты бежал в бою…» здесь приходит тон задушевной дружеской беседы. Поэт не спешит однозначно ассоциировать всякий отход с позиций с трусостью; в отличие от заградотрядов НКВД, он может позволить себе провести разницу. Для усиления пропагандистского эффекта К.Симонов обращается к другим средствам. В мрачных героических тонах рисует он эпическую картину восстания мертвых воинов, отчасти перекликающуюся с фаталистическими мотивами фронтовой лирики Первой мировой войны («Поднял командою, словно в бою, мертвый, убитую роту свою»), а быть может - и с древними скандинавскими сагами.

Ты можешь ответить, что мертвых
Завидуешь сам ты судьбе,
Что мертвые сраму не имут,—
Нет, имут, скажу я тебе.
Нет, имут. Глухими ночами,
Когда мы отходим назад,
Восставши из праха, за нами
Покойники наши следят.
Солдаты далеких походов,
Умершие грудью вперед,
Со срамом и яростью слышат
Полночные скрипы подвод.
И, вынести срама не в силах,
Мне чудится в страшной ночи -
Встают мертвецы всей России,
Поют мертвецам трубачи.
Беззвучно играют их трубы,
Незримы от ног их следы,
Словами беззвучной команды
Их ротные строят в ряды.
Они не хотят оставаться
В забытых могилах своих,
Чтоб вражеских пушек колеса
К востоку ползли через них.
В бело-зеленых мундирах,
Павшие при Петре,
Мертвые преображенцы
Строятся молча в каре.
Плачут седые капралы,
Протяжно играет рожок,
Впервые с Полтавского боя
Уходят они на восток.
Из-под твердынь Измаила,
Не знавший досель ретирад,
Понуро уходит последний
Суворовский мертвый солдат.
Гремят барабаны в Карпатах,
И трубы над Бугом поют,
Сибирские мертвые роты
У стен Перемышля встают.
Ты слышишь, товарищ, ты слышишь,
Как мертвые следом идут,
Ты слышишь: не только потомки,
Нас предки за это клянут.

Тема обращения к дореволюционной воинской славе России звучит здесь еще более отчетливо. И в подобном же духе выдержан сам пропагандистский призыв, завершающий «Безымянное поле».

Клянемся ж с тобою, товарищ,
Что больше ни шагу назад!
Чтоб больше не шли вслед за нами
Безмолвные тени солдат.
Чтоб там, где мы стали сегодня,—
Пригорки да мелкий лесок,
Куриный ручей в пол-аршина,
Прибрежный отлогий песок,—
Чтоб этот досель неизвестный
Кусок нас родившей земли
Стал местом последним, докуда
Последние немцы дошли.
Пусть то безыменное поле,
Где нынче пришлось нам стоять,
Вдруг станет той самой твердыней,
Которую немцам не взять.
Ведь только в Можайском уезде
Слыхали названье села,
Которое позже Россия
Бородином назвала.

Что характерно для «Безымянного поля», оно основано не на принципах поэтического внушения, а содержит безусловную аргументацию лозунга «Ни шагу назад» примерами и образами, рассчитанными отнюдь не только на неразвитого деревенского парня из окопов, но и на более мыслящего и даже сомневающегося читателя. К.Симонов расширяет аудиторию своей пропаганды даже на тех, кто не готов сражаться и умирать за Сталина и ВКП(б), для кого Россия, в том числе дореволюционная, несомненно ценнее СССР. Что ж, как свидетельствуют современники, в рядах Красной армии и тем более в тылу было немало таких, и роль симоновской поэтической пропаганды в становлении боевого духа Красной армии тем значительнее, что он нашел подход и к таким людям. В отличие от подавляющего большинства своих соратников по пропагандистскому фронту, К.Симонов был универсальным агитатором - и для солдат, и для офицеров, и для их семей в тылу, и даже для недобитой большевиками интеллигенции старой закваски.
При этом, как вспоминают участники войны, со стихами и публиковавшимися преимущественно в армейской «Красной звезде» очерками К.Симонова на фронте были не только хорошо знакомы, им верили, а самого поэта не только в штабах, но и в окопах считали «своим» и знатоком фронтовой жизни. В принципе, довольно обоснованно. Если проследить корреспондентскую биографию К.Симонова в 1941-1945 гг., она почти вся состоит из фронтовых командировок, зачастую сопряженных с реальной опасностью и непосредственным участием в боевых действиях. «Я, за редчайшими исключениями, не ездил туда, где было тихо, я ездил туда, где что-то готовилось или происходило, - вспоминал позднее сам Симонов. - Реже рискуешь - меньше знаешь, хуже пишешь». Поэтому в своей роли пропагандиста он неизбежно сталкивался не только со стратегическими, но и с тактическими, местными задачами. Будучи и поэтом, и пропагандистом, и дисциплинированным политическим офицером, Симонов с готовностью брался за их решение, но здесь зачастую эффект оказывался обратным. Характерный пример - попытка «поддержать стихами» неудачное наступление Красной армии на южном участке советско-германского фронта весной-летом 1942 г., в котором с первых шагов крайне ограниченный успех оплачивался огромными потерями, и, соответственно, катастрофически падал боевой дух вовлеченных в него войск. К.Симонов сам стал свидетелем этого в Крыму. Он немедленно попытался подключиться к восстановлению морального состояния красноармейцев и, в первую очередь, к объяснению бойцам и командирам целесообразности действий командования и их жертв. В результате было написано стихотворение «Дожди» (1942), в котором К.Симонов удивительно жизненно и правдоподобно рисует картину провального наступления.

Нам в первый день не повезло:
Дождь рухнул с неба, как назло,
Лишь только, кончивши работу,
Замолкли пушки, и пехота
Пошла вперед. А через час
Среди неимоверной, страшной
Воды, увязнувший по башню,
Последний танк отстал от нас.
Есть в неудачном наступленье
Несчастный час, когда оно
Уже остановилось, но
Войска приведены в движенье.
Еще не отменен приказ,
И он с жестоким постоянством
В непроходимое пространство,
Как маятник, толкает нас.
Но разве можно знать отсюда –
Быть может эти три версты,
Две взятых кровью высоты
Нужны за двести верст, где чудо
Прорыва будет завтра в пять.
Уже в ракетницах ракеты.
Москва запрошена. Ответа
Нет. Надо ждать и наступать.

Как мы видим, поэт, похоже, пытается убедить в необходимости продолжения операции не только свою фронтовую аудиторию, но и себя самого. Очевидно, это ему не особенно удается, и во второй части произведения он скатывается в меланхолические воспоминания о далекой Валентине Серовой и впадает в уныние, как и окружающие его промокшие и усталые красноармейцы. Только, в отличие от них, его с этим унынием ждет не убийственная атака под кинжальным огнем румынских пулеметов, а горячий обед и сухое белье в расположении политуправления Приморской армии... «Дожди», вне сомнения, одно из самых лучших военных стихотворений К.Симонова, оно неподражаемо в описании гнетущей и убивающей повседневности войны для простого советского солдата. Однако это пример его провала, как пропагандиста, в решении местных, а не всеобъемлющих задач. Масштаб отдельно взятого участка фронта оказался для него мелковат, а верное служение правде способствовало тому, что нелепое поражение было изображено самим собой.
Пик деятельности К.Симонова на пропагандистском фронте Красной армии пришелся именно для критический для хода войны 1942 г. В последующие годы войны она заметно идет на спад, вытесняясь в поэтическом творчестве Симонова фронтовой и любовно-фронтовой лирикой. Сверхзадача была выполнена: «коренной перелом» достигнут, и, можно с полным основанием утверждать, достигнут в том числе благодаря К.Симонову-пропагандисту. Поэт мог позволить себе несколько расслабиться. Отдельные стихотворения пропагандистской направленности встречаются и в этот период, например, беспрецедентное по накалу патриотической экзальтации «Слепец» (1943), однако это теперь лишь эпизоды, да и продиктованы они, скорее, не идеологической необходимостью, а превратностями вдохновения. «Я смертельно устал от войны, хоть не вправе показать это», - признавался в 1944 г. сам Симонов. Тем не менее, показал…
В принципе, не следовало бы сбрасывать со счетов и пропагандистскую значимость наиболее широко известного стихотворения К.Симонова военных лет «Жди меня» (1941), даже несмотря на красноречивые буквы В.С. (Валентине Серовой) в посвящении. Несомненно, К.Симонов, как прозорливый человек, писал его с пониманием того, что, когда миллионы людей вовлечены во вселенское противостояние, остаться только между ним и его возлюбленной этим строчкам не суждено. Однако такого мощного эффекта он не ожидал. Помимо буквально ажиотажной популярности среди советских солдат и офицеров, «Жди меня» очень скоро перебралось даже через линию фронта. Переведенное на немецкий язык безвестным военнослужащим Вермахта (тем не менее явно с анамнезом высшего образования в области русской филологии), оно уже в 1942 г. пошло гулять в списках среди германских солдат и офицеров, а в 1944 г. было напечатано в небезызвестном журнале "Сигнал" (разумеется, без ссылки на автора, как пример фронтового фольклора). Переводами «Жди меня» на свой язык скоро обзавелись многие другие из воюющих стран (на венгерский, к примеру, его перевел фронтовой офицер граф Дьюла Караи, на английский и иврит – поэт и служащий британской армии Авраам Шленский, на польский - известная писательница левого толка Ванда Василевска, и т.д.) Угадав на собственном примере самый сокровенный инстинкт солдата - выжить вопреки всему и любой ценой, К.Симонов успокаивал его и себя самого романтической сказочкой, что главное, чтобы дома кто-то очень верно ждал, и тогда ничего плохого не может случиться…

Жди меня, и я вернусь всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть скажет: Повезло.
Не понять не ждавшим им, как среди огня
Ожиданием своим ты спасла меня.

К сожалению, никто никого не спас. Затертые листочки со строками «Жди меня» чаще всего находили среди вещей убитых. Сходясь после войны, выжившие солдаты любой из воевавших стран, не сговариваясь, изобрели общий тост: «За то, что все это кончилось, а мы еще живы. Ведь это чистая случайность!» И тому, что среди уцелевших оказался сам К.Симонов, он в самой меньшей степени был обязан своей «В.С.», как известно, увлеченной в годы войны известным военачальником К.Рокоссовским. Однако этого обстоятельства он, как пропагандист, предусмотреть не мог (в пропаганде женщины обязательно верно ждут, а солдаты всегда возвращаются!), а как человек не хотел в него верить. Это было еще одно фиаско К.Симонова, но здесь обстоятельства были действительно сильнее его энергии и таланта.
Обобщая все сказанное о пропагандистской роли поэзии К.Симонова в 1941-45 гг., вполне уместно будет предоставить слово исследователю его творчества Леониду Лазареву. «Все, что создавалось советскими писателями в годы войны, было подчинено одной задаче: укрепить силу духа тех, кто сражался на фронте… и работал для фронта в тылу. Лозунг «Все для фронта, все для победы!» распространялся и на искусство. Резко возрастало в ту пору значение его воспитательного потенциала, оно брало на себя пропагандистские функции. Решалась эта общая для всех художников задача разными способами… Симонов стремился глубже проникнуть в мир чувств воюющего современника, там отыскать то, что было основанием нашей конечной победы – в этом была гарантия его успеха!» Несмотря на то, что эти строчки написаны в 1970-е годы, добавить, как говорится, нечего. Да, Константин Симонов и его военная поэзия являлись составной частью механизма советской пропаганды. Но, в таком случае, это была самая технически передовая и работавшая с очень высоким коэффициентом эффективности часть.

Л И Т Е Р А Т У Р А:
1. Константин Симонов. Собрание сочинений в 10 томах. Москва, «Художественная литература».
2. Симонов К. М. Разные дни войны. Дневник писателя. Т. 1, 2. Москва, «Художественная литература», 1982.
3. Леонид Лазарев. На штыках принесенное временем. Москва, 1979.
4. Давид Ортенберг. Июнь-декабрь сорок первого. Москва, «Политиздат», 1984.
5. Давид Ортенберг. Год 1942. Москва, «Политиздат», 1988.
6. Константин Симонов. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В.Сталине. Москва, АПН, 1989.
7. Константин Симонов, Илья Эренбург. В одной газете. Репортажи и статьи 1941-45. Москва, АПН, 1984.
8. Владимир Крысько. Секреты психологической войны (цели, задачи, методы, формы, опыт). Минск, «Харвест», 1999.
9. Илья Войтовецкий. Жди меня. http://berkovich-zametki.com/2006/Zametki/Nomer1/Vojtovecky1.htm

_____________________________________________________Михаил Кожемякин

Действия партизанского отряда майора Х.Добжаньского «Хубаля» и операции германских оккупационных сил против него.

В годы после Второй мировой войны многие польские историки взяли за правило компенсировать бесспорный факт довольно неудачных действий вооруженных сил и движения Сопротивления Польши в 1939-45 гг. живописанием отдельных удачных эпизодов. В то время, как многие из них носят характер открытого идеологического заказа, об эпопее партизанского отряда под командованием майора Хенрика Добжаньского «Хубаля» (Henryk Dobrzaski «Hubal») можно действительно говорить как о своего рода польском приоритете в истории Второй мировой. Честь создания первого в этой войне относительно крупного регулярного партизанского отряда, действовавшего на протяжении длительного времени (с сентября-октября 1939 по июнь 1940 гг.) и довольно успешно, однозначно принадлежит офицеру Войска Польского.
Склонные к драматическим эпитетам польские авторы гордо называли Хенрика Добжаньского «последним солдатом Сентября» (имеется в виду германо-польская война 1939 г.) и «последним рыцарем Речи Посполитой», однако напомним, что и немецкие офицеры придумали для него уважительное прозвище «Der Tolle Major» - «Бешеный майор», характеризовавшее «Хубаля» как смелого и опасного врага. Действительно, он был явно неординарной и яркой личностью. Родившийся в 1896 г. в польской шляхетской семье, проживавшей в Австро-Венгерской империи, Хенрик Добжаньский являлся прямым потомком в 15-м колене одного из самых знаменитых рыцарей европейского средневековья Завиши Чарного (1379 -1428) герба «Хубаль». С юных лет участвовавший в польском националистическом движении, с началом Первой мировой войны он вступил добровольцем в формировавшиеся в Австро-Венгрии Польские легионы Пилсудского и сражался в рядах 2-го уланского полка, ставшего впоследствии одной из наиболее элитных частей Войска Польского. С обретением Польшей независимости, Х.Добжаньский принял активное участие в украино-польской и советско-польской войнах, к 1920 г. пройдя путь до командира эскадрона и заслужив репутацию бесстрашного и перспективного молодого офицера. За мужество он был удостоен самых престижных польских военных наград: Креста храбрых (Krzy Walecznych) и серебряного креста ордена «Виртути Милитари» (Virtuti Militari), которые носил на кителе вплоть до дня своей гибели.
В межвоенные годы Х.Добжаньский продолжил военную службу, однако, как первоклассный наездник, более увлекся спортивной карьерой, завоевав на польских и международных состязаниях 22 золотых, 3 серебряных и 4 бронзовых медали. В частности, в 1925 г. на международных соревнованиях по конному троеборью в Лондоне он взял первый приз; в 1926 г. на состязаниях военных наездников в Германии был третьим (гораздо важнее, что там он подружился с многими немецкими офицерами, что помогло ему лучше понимать их образ мысли в годы войны); а в 1928 г. вошел в состав польской сборной на олимпийских играх в Амстердаме. Малоизвестно, но факт, что чрезмерное увлечение спортивной славой с неизбежными богемными компаниями и восторженными поклонницами вскружило голову честолюбивому офицеру и привело к откровенному манкированию делами службы, что окончательно испортило его отношения с начальством. Чин майора, полученный в 1927 г., стал верхом военной карьеры Х.Добжаньского. Вплоть до 1939 г. он был отправлен выполнять квартирмейстерские обязанности на литовскую границу, лишь на военных учениях изредка получая временную команду. Выйдя из «спортивного возраста» и попав в «черный список» по офицерским кадрам Войска Польского, вчерашний герой находил выход своей бурной энергии в пьянстве и приключениях, снискавших ему в кавалерии скандальную известность. Например, на маневрах в 1938 г. он со своим эскадроном выступил за несколько часов до официального начала учений и, врасплох пленив штаб условного противника, под остриями пик отконвоировал высших офицеров в одних пижамах к посредникам. Или когда двое его подчиненных угодили в полицию за какое-то мелкое правонарушение, он подогнал к местной «кутузке» военный грузовик, зацепил тросом решетку на окне, вырвал ее и увез своих бойцов. Впрочем, несмотря на подобные «подвиги», Х.Добжаньский оставался добрым католиком и хорошим семьянином, трогательно любившим своих супругу и дочь, которым он даже во время партизанской борьбы умудрялся регулярно передавать подробные письма. Помимо этого, во второй половине 1930-х гг. он активно сотрудничал в польской военной прессе, выдвигая новую и, как оказалось, не лишенную здравого смысла, концепцию применения конницы в современной войне. Вопреки принятому в польском боевом уставе (Ogolna instrukcja walki, 1930) введению кавалерийских соединений в бой в пешем строю, майор Добжаньский верно подметил, что «использовать конницу в качестве ездящей пехоты бесперспективно, т.к. огневая мощь кавалерийской бригады равна таковой пехотного батальона». Он предлагал в военное время придавать кавалерийские полки армейским соединениям и применять их для разведки и рекогносцировки, диверсионных рейдов в тыл противника и охраны коммуникаций. История показала, что «бешеный майор» с отрядом резервистов и добровольцев провоевал по своей системе дольше и эффективнее, чем все вышколенные уланские и гусарские части Войска Польского.
С нападением нацистской Германии на Польшу в сентябре 1939 г. майор Добжаньский получил назначение на должность начальника штаба 110-го резервного уланского полка, дислоцированного «на Кресах» - т.е. в Западной Белоруссии. Укомплектованный резервистами из числа так называемых «осадников» (польских вооруженных поселенцев), среди которых были сильны националистические настроения, полк являлся довольно боеспособной частью и с 11 сентября принял активное участие в боях с авангардами Вермахта, а с 17 сентября - и с перешедшими границу войсками Красной армии. До 22 сентября полк вел ожесточенные бои в районе город Гродно с советскими войсками и понес тяжелые потери. После того, как уцелевшие польские части на Крессах получили приказ командования пробиваться в Литву, 110-й уланский полк, командование которым (в связи с тяжелой болезнью престарелого полковника Е.Дамбровского) фактически принял на себя энергичный и неукротимый Добжаньский, единственный не подчинился этому приказу и двинулся на запад – на помощь еще державшейся Варшаве. Однако при переходе реки Бебра полк попал под удар превосходящих сил Красной армии с тяжелой артиллерией и бронетехникой и был фактически разгромлен. Потеряв большую часть людей, все тяжелое оружие и обоз (кроме несгораемого ящика с полковой кассой, которая затем сыграет важную роль в партизанской борьбе «Хубаля»), майор Добжаньский в конном строю прорвался через порядки красноармейцев всего со 180 уланами и продолжил марш к столице. Однако 27 сентября в районе Ломжи местные жители принесли им известие о капитуляции Варшавы.
Построив своих людей, Х.Добжаньский объявил им, что каждый волен сам выбирать себе дорогу, и добавил: «Я оружия не сложу и мундира не сниму – Бог нам в помощь!» Продолжать вместе с ним борьбу решили 55 улан, из них 5 офицеров (в т.ч. выходец из семьи русских эмигрантов подпоручик Модест Ильин («Клин»), который остался с «Хубалем» до последнего). Уставшие люди, среди которых было немало раненых, на заморенных лошадях двинулись в направлении Светнокшижских гор (Gуry witokrzyskie) в центральной Польше. С густыми лесами и обилием ручьев, этот горный массив представлял для кавалерии хорошее укрытие, а местные жители, издревле имевшие репутацию бесстрашных разбойников, виделись Добжаньскому выгодными союзниками. По пути патрульными уланами был встречен известный польский спортсмен М.Мариан, эвакуировавший из-под Варшавы несколько десятков коней польской конно-спортивной школы; он со своими помощниками примкнул к отряду, получившему таким образом не только пополнение, но и конский резерв. 1 октября отряду майора Добжаньского удалось успешно форсировать Вислу в районе Демблина. Противодействие немцев ограничилось незначительными стычками. На следующий день удача сопутствовала уланам еще раз: они застигли врасплох у местечка Воля Ходковска фуражиров 69-го германского артиллерийского полка, занимавшихся скупкой сена у местных крестьян. Атаковав в конном строю, майор Добжаньский и его уланы ценой гибели двоих своих бойцов и ранения еще двоих изрубили пятерых немцев и захватили в плен 1 германского лейтенанта и около 20 рядовых и унтер-офицеров. По приказу Добжаньского, пленных обезоружили и отпустили. При этом, согласно свидетельству очевидцев, майор, восхищенный смелым поведением молодого лейтенанта, получившего несколько сабельных ран, воскликнул: «Вот это по-рыцарски!» и пожал ему руку. В этом на первый взгляд малозначительном жесте сказалась вся благородная и, можно сказать, наивная натура первого польского партизана, искренне полагавшего, что «воевать надо в белых перчатках». За все время с сентября 1939 по апрель 1940 гг. по его приказу в отношении мирного населения и противника не было совершено ни одного деяния, которое можно было бы квалифицировать как нарушение законов и обычаев войны. Все захваченные в плен германские военнослужащие и административные работники, равно как и польские коллаборационисты, после допроса освобождались «из-за невозможности обеспечить содержание в плену». За лошадей, фураж и продовольствие, которые бойцы «Хубаля» брали у крестьян, они неизменно платили из полковой кассы 110-го полка по твердым расценкам; исключение делалось только в том случае, если помощь предлагалась безвозмездно, что с меркантильными поляками случалось не часто. Учитывая все это, майор Х.Добжаньский «Хубаль», особенно на фоне кровавых и мрачных фигур большинства партизанских командиров Второй мировой, действительно выглядит «рыцарем без страха и упрека».
Продолжая движение в избранном направлении, отряд, уклоняясь от встречи с дислоцированными на местах недавних боев частями Вермахта, вступил в Стараховицкие леса (lasy Starachowickie). Там еще находились остаточные групп польских солдат, а также лежало много брошенного при капитуляции Войска Польского воинского имущества и, что было особенно важно для кавалеристов – бродило немало лошадей. За несколько дней импровизированный эскадрон майора Добжаньского увеличил свою численность до 70 человек, несмотря на имевшее место дезертирство (в т.ч. бежал не веривший в перспективы борьбы начальник штаба ротмистр С.Салтыкевич), оброс имуществом и заводными лошадьми, а так же существенно пополнил запасы вооружения и боеприпасов. Значительно облегчало практически беспрепятственное продвижение польских партизан то обстоятельство, что оккупационная система с ее структурами безопасности еще не была налажена гитлеровцами. Полевые части Вермахта, радовавшиеся победе, смотрели на ненадолго возникавших в секторах их ответственности кавалеристов как на «осколки разбитого противника» и не спешили вступать с ними в бой, полагая, что рано или поздно они сами сдадутся или разбегутся. Немцы жестоко просчитались: уланы Добжаньского как раз собирались драться.
Вскоре вступивший в Свентокшижские горы отряд настиг приказ командующего последним из оказывавших немцам сопротивление польских соединений (оперативной группой «Полесье») бригадного генерала Франтишека Клееберга от 5 октября, предписывавшего всем сохранившим строй частям прекратить сопротивление и по возможности пробираться за границу. Обсудив положение со своими офицерами, майор Добжаньский принял решение в очередной раз проигнорировать приказ (похоже, к субординации он относился без всякого почтения) и продолжить борьбу на родине партизанскими методами. Он предполагал, что решающего наступления англо-французских войск на Западном фронте следует ожидать весной 1940 г., и на данном этапе самой важной является пропагандистская задача: сохранить хотя бы номинальное присутствие не сдавшихся польских военнослужащих на территории Польши. «Военная форма – это видимая сторона сопротивления и продолжения борьбы», - заявил Добжаньский. С этого момента его отряд получил самоназвание: «Отдельное подразделение Войска польского» (Oddzia Wydzielony Wojska Polskiego). Для конспирации солдаты и офицеры по старой польской повстанческой традиции выбрали себе псевдонимы. Сам Г.Добжаньский обратился к названию своего родового герба: «Хубаль», и под этим именем вошел в историю. Для обеспечения деятельности и снабжения своего отряда майор «Хубаль» приступил к созданию в Свентокшижских горах конспиративной организации под названием: «Боевой округ Кельце» (Okrg Bojowy Kielce), активно привлекая к сотрудничеству местных жителей, в первую очередь лесничих, отлично знавших местность, и католических священников, имевших большое влияние на умы и сердца крестьян. Впрочем, жители окрестных деревень первоначально радушно принимали улан «Хубаля», и не только из патриотических соображений: партизанский майор, повсюду возивший с собой полковую кассу, был кредитоспособен и охотно платил за все. Кроме того, он избавил местных жителей от произвола банды выпущенных войной из тюрем анархо-коммунистов во главе с неким Савицким, орудовавшей по соседству. Уланы легко выследили и рассеяли «экспроприаторов», а сам Савицкий после импровизированного судебного процесса был расстрелян.
При условии того, что германские гарнизоны находились в Свенткшижских горах только в крупных населенных пунктах, а их коменданты (вчерашние полевые офицеры) еще не успели освоиться с обстановкой и своими новыми функциями, уланы майора «Хубаля» в октябре 1939 г. были в этой местности самой заметной военной силой, с которой немцы считались. Польская патриотическая традиция даже практикует легенду, что «Хубаль» якобы был так уверен в своих силах, что мог позволить себе явиться при полном параде в гости к немецкому коменданту и, сыграв партию в вист и отужинав, спокойно вернуться к своим людям. Если принять во внимание выставленную в 1999 г. на аукционе в Польше престарелым ветераном Вермахта открытку с собственноручной дарственной надписью майора Добжаньского, в этой истории есть доля истины.
Гораздо большие усилия по ликвидации отряда «бешеного майора» на этом этапе предпринимало командование подпольными вооруженными формированиями Польши, первоначально именовавшимися «Службой победы Польши» (Suba Zwycistwu Polski –SZP), затем - «Союзом вооруженной борьбы» (Zwizek Walki Zbrojnej – ZWZ). Несмотря на воинственные названия, эти предшественники Армии Крайовой с самого начала проявляли свойственные и ей сильные тенденции к бюрократизации и оправданию своего бездействия красивыми словами и теоретическими выкладками. Своевольный и резкий с начальством Добжаньский, не скупившийся на нелестные эпитеты в адрес «позорно облажавшегося» в недавней войне генералитета и популярный среди личного состава, стал для подпольных генералов опасным конкурентом. Общая тенденция здесь с небольшими вариациями была неизменно такова: «Хубалю» приказывали «по стратегическим соображениям» распустить его отряд и уйти в подполье, а когда он в той или иной форме отказывался, этот приказ через его голову доводился его солдатам и офицерам. Всякий раз после этого на фоне осознания всех опасностей и тягот партизанской жизни отряд нес такие потери, которых ему не могли нанести даже немцы.
30 октября 1939 г. майор «Хубаль» принял решение расширить зону партизанской борьбы и, оставив главные силы отряда под командованием своего заместителя капитана М.Каленкевича («Котвича»), возглавил рейдовую группу из 16 человек и повел ее в район столицы Свентокшижского воеводства города Кельце. Существует предположение, что это было сделано им не в последнюю очередь для того, чтобы «заявить себя» перед лицом подпольных генералов и полковников. Однако на сей раз удача отвернулась от дерзкого майора. Германский комендант Кельце полковник Фриц фон Липпе попытался организовать первую операцию, бросив против партизан роту 111-го полицейского батальона и роту Вермахта. Когда отряд «Хубаля» разместился в местечке Часовник, его внезапно атаковало подразделение германской полиции, которое сумело проникнуть в село, замешавшись в толпу возвращающихся со службы в костеле жителей. Потеряв 3 бойцов (один был схвачен и расстрелян, судьба двух неизвестна) и большую часть лошадей, Добжаньский был вынужден бежать. Преследование и прочесывание местности, осуществленное оккупантами силами двух рот, результата не принесло. Первое поражение «Хубаля» рельефно подчеркивает отсутствие навыков антипартизанской борьбы у Вермахта по стоянию на осень 1939 г.: очевидно, что даже против мобильного отряда в полтора десятка хорошо знающих местность улан выделенных немцами сил оказалось явно недостаточно. Незадачливые каратели выместили свою досаду на замеченных в связях с «Хубалем» местных жителях, проведя их аресты и разгромив несколько домов. Однако именно эти «зверства оккупантов» (по сравнению с будущими выглядящие едва ли не детскими играми) подвигли руководителя польского военного подполья генерала М.Крошевича-Токаржевского («Торвида») отдать первый приказ о расформировании отряда майора «Хубаля», «чтобы не провоцировать немцев».
Чтобы удержать своих деморализованных поражением и позицией подпольного командования людей от дезертирства, в ноябре Добжаньский распустил большую часть личного состава в долгосрочный отпуск до весны, а запасы оружия и воинского имущества скрыл в нескольких специально оборудованных схронах. Оставшись всего с дюжиной офицеров и бойцов, он квартировал преимущественно в лесничествах в окрестностях сел Опочна и Конске, сведя боевую деятельность к разведке и избегая стычек с противником. Одновременно он проводил набор добровольцев из местного населения, принимая в отряд преимущественно военнослужащих запаса. Однако среди влившихся в ряды уланов «Хубаля» была даже одна девушка - Марианна Цел («Терезка»).
В конце ноября 1939 г. майор «Хубаль», раздраженный деструктивной позицией подпольного командования, с присущим ему авантюризмом перешел на него в контрнаступление. Сменив форму на щегольской охотничий костюм и скрыв внешность густой бородой (которая впоследствии станет для него своего рода визитной карточкой), он в сопровождении капитана Коленкевича нелегально прибыл в Варшаву и добился встречи с генералом Крошевичем-Токаржевским («Торвидом»). Беседа состоялась на конспиративной квартире 18 ноября и закончилась полной победой Добжаньского. Убежденный его аргументами и волей к борьбе, подпольный генерал сам окреп духом и поддержал идею партизанской борьбы. Майор «Хубаль» получил приказ накапливать силы и вооружение к массовому выступлению весной 1940 г. и получил статус командующего округом «Кельце». 24 ноября он благополучно вернулся в свой отряд.
Однако радикализация борьбы явно не устраивала подпольных генералов Польши. Вскоре в результате интриг Лондонского польского правительства в изгнании генерал «Торвид» был отстранен от командования и направлен на Западную Украину, где его в марте 1940 г. схватило НКВД. Новый главнокомандующий ZWZ генерал С.Ровецкий («Грабица») сместил «Хубаля» с поста и в очередной раз приказал ему расформировать отряд. «Бешеный майор» парировал в своем замечательном стиле. «Никакого «Грабицы» я не знаю и знать не желаю, - ответил он. - В задницу такие приказы, и в будущем их принимать не буду» («Zadnych Grabicуw nie znam i zna nie chc. Rozkazy takowe mam w dupie i na przyszo przyjmowa nie bd»). А затем, подобно одному из наиболее колоритных персонажей польской классической литературы пану Кмицицу, приказал своим уланам плетьми гнать эмиссаров Ровецкого в одних подштанниках до ближайшего немецкого поста, недвусмысленно намекнув тем на тесные контакты «этих мерзавцев-генералов» с оккупантами.
Таким образом, зимой 1939-40 гг. майор «Хубаль» оказался фактически один против всех, и главной его заботой было сохранить кадры отряда до весны. За исключением нескольких пропагандистских акций (например, появления его бойцов в полной форме на Рождественской мессе в костеле Опочны) и периодических бескровных перестрелок с германскими и польскими полицейскими патрулями, никаких серьезных действий не предпринималось. В то же время заметно активизировались меры, принимавшиеся против партизан Добжаньского германскими оккупационными властями. При условии, что Свентокшижские леса в зимний период из-за снежных заносов слабо проходимы для войск, наряду с поиском патрулями, организованным комендантами, «гестапо» стало активно прибегать к агентурным методам, пытаясь заслать своих агентов в ряды гражданских помощников «Хубаля» или перевербовать его людей. Чувствуя, как сжимается вокруг него кольцо, в январе-феврале 1940 г. майор Добжаньский был вынужден регулярно уводить отряд с одной стоянки на другую, а контакты с местными жителями ограничил несколькими особо проверенными лесничими и ксендзами. Однако ему все же удалось вновь скрыться от противника, уведя отряд в глухое местечко Галки Крижоновские (Gaki Krzczonowskie), и даже развернуть его к началу весны до 30 человек за счет добровольцев (в том числе ксендз Людвиг Муха, ставший капелланом отряда) и вернувшихся из отпуска бойцов.
В Галках Кржижоновских «Хубаль» пробыл около 6 недель – вплоть до середины марта. Там, защищенный весенней распутицей и массовой переброской германских войск из Польши на Запад, он преступил к реализации своего плана создания крупного партизанского формирования. Задействовав сеть своих гражданских помощников, майор вызвал из отпуска своих прежних улан и начал набор новых бойцов. При этом следует отметить, что каждый принятый на службу получал полное денежное довольствие военнослужащего Войска Польского по довоенным нормативам. Нужно признать, что в условиях вызванного войной коллапса польской экономики многих в ряды партизан привлек не столько патриотический порыв, сколько желание заработать. Однако к исходу марта майору Добжаньскому удалось создать вполне внушительную силу – до 320 бойцов и офицеров. В составе отряда были сформированы эскадрон кавалерии (50 сабель, ком-р ротмистр Ян Валицкий), 1-я пехотная рота (200 штыков, ком-р капитан Я.Грабиньский), кадры 2-й пехотной роты (ком-р поручик А.Кубисяк), взвод тяжелого оружия (ком-р подпоручик Э.Куропка), квартирмейстерское отделение (нач. подпоручик Ш.Левицкий) и канцелярия штаба (нач. сержант В.Марушевский). За счет вскрытых схронов и выкупа у местных крестьян «заначенного» в сентябре 1939 г. оружия отряд был неплохо вооружен. Все бойцы и офицеры располагали личным оружием – винтовками, пистолетами и гранатами. Кроме того, в каждом отделении имелся ручной пулемет или пистолет-пулемет, а на вооружении взвода тяжелого оружия находились три станковых пулемета и противотанковое ружье. Отряд располагал 70 лошадями и несколькими тачанками, на одной из которых под строгой охраной возился заветный сейф с казной. Стремясь поддерживать «присутствие польского мундира в Польше», майор Добжаньский пытался обмундировать как можно больше своих бойцов, однако форменной одежды все равно не хватало и многие добровольцы при гражданской одежде ограничивались армейскими головными уборами с кокардами и воинскими знаками различия. Однако главной проблемой являлся недостаток боеприпасов, которых имелось всего на несколько часов серьезного боя.
Вплоть до конца марта 1940 г. германские оккупационные власти не знали точного расположения отряда майора «Хубаля». Проверяя слухи о появлении в горах Войска Польского, коменданты активно высылали разведгруппы, которые, в свою очередь, перехватывались боевым охранением польских партизан, имевшим строгий приказ «держать немцев на дистанции». Нередко происходили ожесточенные стычки, в которых обе стороны демонстрировали высокий боевой дух и несли потери. Однако все это было лишь прелюдией к решающему этапу эпопеи майора Добжаньского. Первый удар по «Отдельному подразделению войска Польского» вновь нанесло подпольное командование. Эмиссар ZWZ подполковник Леопольд Окулицкий (впоследствии, уже в бытность генералом, сыгравший роковую роль в Варшавском восстании и судьбе Армии Kрайовой в целом) прибыл в Галки Кржижоновские и сумел втереться в доверие к «Хубалю». Воспользовавшись этим, он огласил его людям приказ о роспуске отряда и переводе всех кадровых военнослужащих на подпольную работу, суля им производство по службе и т.п. В результате накануне решающих боев майора Добжаньского покинули более двух третей бойцов, в том числе много офицеров. Осознав значение произошедшего, партизанский командир немедленно выдворил Окулицкого, однако свое черное дело тот успел сделать.
Вполне основательно опасаясь утечки информации к немцам, отряд «Хубаля», сократившийся до взвода конницы и двух взводов пехоты (всего около 100 человек), покинул Галки Кржижоновские и выдвинулся в направление села Хуциска. Там 19 марта произошел первый серьезный бой партизан со своими соотечественниками – занимавшим село подразделением польской полиции. Несколько полицейских и двое местных информаторов гестапо в результате были убиты, остальные разоружены и отпущены. Таким образом майор Добжаньский обозначил немцам район своего присутствия.
В марте 1940 г. по приказу начальника полиции и СС Генерал-губернаторства (Generalgouvernement fьr die besetzten polnischen Gebiete) обер-группенфюрера Крюгера в район Свентокшижских гор для борьбы с польской партизанской опасностью, размеры которой оккупанты представляли себе довольно примерно (с допуском в большую сторону) была стянута крупная группировка германских сил. В ее состав входили 8-й, 12-й и 1-й кавалерийский полки охранных войск СС «Мертвая голова» (Totenkopfverband), 6-й, 51-й и 111-й германские полицейские батальоны и три батальона 372-й пехотной дивизии – всего до 8 тысяч человек при поддержке легкой артиллерии и четырех бронемашин полиции. Руководство операцией было поручено оберфюреру СС Катцману. В 20-х числах немцы преступили к планомерному прочесыванию местности, окружая район предполагаемых действий противника. 30 марта 6-й и 111-й полицейские батальоны вошли в соприкосновение с боевым охранением «Хубаля», после чего первый из них провел зачистку Галок Кржижоновских, арестовав уличенных в содействии партизанам жителей, а второй выдвинулся в направлении села Хуциска, охватывая его развернутым фронтом. При этом германские полицейские допустили существенные разрывы между ротами, что предоставило отряду майора Добжаньского шанс воспользоваться ошибкой противника. Сконцентрировав свою пехоту против одной из рот 111-го батальона, польские партизаны сначала остановили ее плотным ружейно-пулеметным огнем, а затем отбросили смелой контратакой. Одновременно, проскочив в стык между подразделениями немецких полицейских, кавалеристы «Хубаля» атаковали штаб и дислокацию транспортных средств батальона, уничтожив 6 автомашин и временно дезорганизовав управление боем. После двух часов ожесточенной борьбы отряду майора Добжаньского удалось пробиться сквозь порядки гитлеровцев и уйти в труднопроходимую гористо-лесистую местность. Потери поляков составили 11 убитых, 3 пропавших без вести и 25 раненых, 10 из которых партизаны были вынуждены оставить у местных жителей, где вскоре они были схвачены немцами. 111-й батальон германской полиции, согласно немецким данным, потерял 21 человека убитыми и 72 ранеными. Победа была одержана польским партизанами в первую очередь потому, что германские полицейские продемонстрировали неспособность оперативно перебросить на угрожаемый участок достаточно сил: бой с их стороны фактически вела только одна рота, хотя в пределах досягаемости находились два батальона, которые могли просто задавить «Хубаля» численностью. Тактика антипартизанской борьбы была еще на зачаточном уровне. Однако первоначальная неудача не обескуражила германское командование, и оно предприняло все усилия для того, чтобы партизанам не удалось оторваться от преследования. Был понят даже легкий разведывательный самолет «Физлер Шторьх». В результате уже 1 апреля отряд майора Добжаньского вновь оказался в окружении превосходящих сил противника. Потеряв еще 17 человек убитыми и ранеными, полякам вновь удалось прорваться, и, двигаясь форсированными маршами, в том числе в ночное время, они попытались «сбросить погоню с хвоста». В результате в ночь на 3 апреля кавалерия, которую вел сам «Хубаль», и пехота отряда потеряли связь друг с другом. Уланам удалось оторваться от преследования и уйти в направлении на Сербинов, а пехотинцы на рассвете были атакованы германскими силами и рассеяны. До 6 апреля большинство из них были пленены или уничтожены в ходе предпринятой противником облавы, многие предпочли дезертировать, и лишь единицы продолжили борьбу. Показательно, что за галантное отношение к пленным немцы отплатили «Хубалю» той же монетой: его попавших в плен бойцов содержали едва ли не по классу «люкс». Сам начальник полиции и СС обер-гуппенфюрер Крюгер навестил в госпитале в Кельце раненых пленных, пожелал «храбрым парням» скорого выздоровления и угостил пивом и сигаретами. Кровавое ожесточение партизанских битв было еще впереди… Впрочем, населению Свентокшижского воеводства так не показалось: в апреле 1940 г. более 700 человек, подозреваемых в сотрудничестве с «Хубалем», оказались в гитлеровских застенках, многие были расстреляны.
В 10-х числах апреля 1940 г. активная фаза операции против майора «Хубаля» была прекращена. В районе ее проведения остались кавалерийский дивизион эсэсовцев, 51-й полицейский батальон и один батальон 372-й дивизии Вермахта, которые выполняли преимущественно охранные задачи. Майор «Хубаль» имел несчастье увидеть собственными глазами крушение своих амбициозных планов. Оставшись с двумя десятками деморализованных улан и убедившись, что пехота уже не вернется, он бесцельно скитался по горам и лесам. Отряд уже не рисковал квартировать в селах, жители которых в страхе перед немецкими репрессиями могли выдать его. Ящик с кассой 110-го уланского полка был исчерпан и брошен при отступлении, и если бы некоторые лесники и крестьяне из жалости не «подкармливали» людей «Хубаля», им бы грозил голод. В эти дни майор написал в последнем письме, переданном супруге и дочери: «Я заметил, что мои уланы перестали бриться и пришивать к мундирам оторвавшиеся пуговицы». Казалось бы – мелочь, но до чего точные признаки деморализации личного состава! Сам майор был болен (вскоре при осмотре его трупа немецкие врачи констатируют у него признаки хронического бронхита и трофические язвы на ногах), почти всегда пьян и, похоже, перестал адекватно осознавать реальность. По воспоминаниям его людей, в последние дни он любил говорить о несбыточном, например, собирался после войны поехать в Африку «охотиться на львов». Пытаясь удержать последних бойцов, «Хубаль» объявил, что будет расстреливать всех дезертиров, однако когда при попытке к бегству уланами были схвачены начальник канцелярии Марушевский и еще один сержант, майор только обнял их на прощание и отдал им последние деньги.
Утром 29 апреля один из дозоров «Хубаля» натолкнулся на германский патруль. Завязалась перестрелка, в которой погибли один улан и один немецкий солдат; майору стало ясно, что его местоположение открыто. Он поднял своих людей по тревоге и в конном строю двинулся в направление Анелина, желая уйти от вероятного преследования. К ночи, не заметив признаков погони, остатки отряда забивуакировали в густом кустарнике возле небольшого ручейка. Здесь их на рассвете и захватила врасплох прочесывавшая местность рота 372-й дивизии Вермахта. Увидев, что немцы замыкают окружение, майор Добжаньский отдал приказ уланам рассыпаться и пробиваться малыми группами; вскочив на коней, они выполнили это, не заметив, что их командир не последовал за ними. Судя по тому, что свой последний бой «Хубаль» принял примерно в 50 метрах от места бивуака по направлению в сторону германской цепи, он сам пошел навстречу противнику и выбрал свою судьбу. Дождавшись, когда военнослужащие Вермахта выйдут на просеку, майор «Хубаль» открыл по ним огонь из 9-мм пистолета VIS, ранил двух солдат и сам был поражен в грудь и в плечо ответным ружейным огнем. Он умер в окружении вражеских солдат, так и не произнеся перед смертью ни слова. Существует мнение, что майора, уже мертвого, несколько раз ударили штыком «для верности».
Труп майора Х.Добжаньского «Хубаля» был сфотографирован гитлеровцами на месте гибели (не удержавшись, несколько солдат личной камерой сделали и не совсем этичную «охотничью фотку»), а ордена, документы и некоторые личные вещи – изъяты. Затем по приказу обер-группенфюрера Крюгера он был привезен в морг города Томашув-Мазовецкий и положен на лед. В первых числах мая из лагерей военнопленных доставили несколько бывших бойцов «Хубаля», которым предоставили опознать тело своего командира, а потом освободили – вероятно, для того, чтобы в польском обществе «из достоверных источников» разнеслась весть о гибели легендарного партизана. После этого тело «Хубаля» было по одной версии кремировано, а по другой – погребено немцами в тайном месте. В наши дни выдвигаются несколько предположений относительно места последнего пристанища майора Добжаньского, однако все – на уровне гипотез. На военном кладбище в Кельце существует его символическая могила.
Остатки отряда майора Хубаля, получившие некоторый стимул к продолжению борьбы с известием о гибели любимого командира, продолжали действовать в Свентокшижских горах до 25 июня. К уланам присоединились даже несколько уцелевших пехотинцев и вчерашних дезертиров, вновь увеличив численность отряда до 30 человек. Был проведен ряд нападений на немецкие патрули и польские полицейские участки. С гибелью «Хубаля» от былого рыцарства не осталось и следа, и все необходимое партизаны отбирали у местных жителей под угрозой оружия. Однако с получением информации о победах германских войск над англо-французами на Западном фронте, бойцы окончательно пали духом и разошлись, устроив напоследок печальную церемонию похорон своего оружия и военной формы. Вдогонку им был издан ругательный приказ главнокомандующего ZWZ генерала Ровецкого, объявлявший майора Добжаньского «провокатором, нанесшим вред народному делу», а его людей – «оскорбившими дисциплину и честь польского солдата». Очевидно, поэтому лишь немногие из бывших бойцов майора Хубаля присоединились впоследствии к подпольной борьбе. Большинство до конца войны вели частную жизнь, а многие предпочли искать путей эмиграции из страны, чтобы влиться в ряды Войска Польского на Западе.

_______________________________________________________________________Михаил Кожемякин

ЛИТЕРАТУРА:

1. Zygmunt Kosztya. Oddzia Wydzielony Wojska Polskiego majora "Hubala". Warszawa, 1987.
2. Melchior Wakowicz. Hubalczycy, wiele wyda. Warszawa, 1967.
3. Tadeusz Wyrwa. W cieniu legendy majora "Hubala". Londyn, 1974.
4. Mirosaw Derecki. Tropem majora "Hubala". Lublin, 1982.
5. Aleksandra Ziуkowska-Boehm. Z miejsca na miejsce: w cieniu legendy Hubala. Krakow, 1983.
6. Aleksandra Ziуkowska-Boehm. Kaja od Radosawa, czyli Historia Hubalowego Krzya. Warszawa, 2006.
7. Marek Szymaski. Oddzia majora "Hubala". Warszawa, 1999.
8. Михаил Мельтюхов. Советско-польская война // Блицкриг в Европе 1939-1941. Польша. М., 2004.
9. Александр Васильев. Польская кавалерия во Второй мировой войне. 18-й полк Поморских улан в бою первого сентября 1939 г. и кавалерийская атака под Кроянтами // Цейхгауз, 1991, № 1.
10. Збигнев Залусский. Пропуск в историю. М., 1967.

ИНТЕРНЕТ-РЕСУРСЫ:

http://full-ahead.6r.pl/Statki/Major_Hubal/Major_Hubal.htm
http://pl.wikipedia.org/wiki/Henryk_Dobrza%C5%84ski
http://pl.wikipedia.org/wiki/Hubalczycy
http://ww2.boom.ru/Polish/hubal.html
http://www.jaslo.pl/index.php?option=content&task=view&id=210
http://www.esciagi.info/major-henryk-dobrzanski-hubal-,3638,2
http://www.nasztomaszow.pl/aktualnosci/obchody-roc...yka-dobrzanskiego-hubala/1010/

Глава 1. Истоки усташеской идеологии и зарождение движения.

Хорватский национализм ХХ вв. был основан на идее создания независимого и этнически однородного государства хорватов. За идеал поборниками этого течения принималось существовавшее в IХ-ХI вв. средневековое хорватское княжество (впоследствии – королевство), как правило, трактовавшееся в идеальном и далеком от исторической реальности ключе: в раннем средневековье говорить об оформлении хорватской национально-государственной традиции было преждевременно. Важную роль в хорватском национализме играл религиозный компонент – католичество, трактуемое как неизменный атрибут «хорватства»; однако здесь были возможны вариации. Определяющим идеологическим моментом являлся также образ врага, формировавшийся вокруг жесткого противостояния с сербским народом и православием, трактовавшимся, в первую очередь, как вера врагов-сербов. При этом следует отметить, что в основе этого противостояния лежало этническое и религиозное самосознание, так как лингвистически и этнотипически сербы и хорваты очень близки. Также в разное время в различной степени присутствовали антисемитизм, неприязнь к цыганам (рома) и к боснийцам-мусульманам.
Идеологическую канву хорватского национализма, приведшую к рождению «усташества» как его крайне-правой, наиболее агрессивной и ксенофобской формы, можно проследить с 30-40-х гг. ХIX в., т.е. со времени становления идеи «иллиризма». Это общественно-политическое движение, возникшее под влиянием общеевропейского «пробуждения народов» накануне революции 1848 г. и бурного экономического и культурного развития хорватских земель в составе Австрийской империи Габсбургов, встретило широкую поддержку в среде славяноязычной буржуазии, интеллигенции и прогрессивных кругов аристократии в Хорватии и Славонии. Сторонники «иллиризма», наиболее видным среди которых был хорватский поэт и публицист Людевит Гай (1809-1872), направили свои усилия на национальное просвещение хорватского народа, оформление хорватского литературного языка и формирование национального самосознания хорватов. Их программой-максимум являлось создание «независимого югославянского государства вне границ империи Габсбургов» , обозначавшегося введенным Наполеоном Бонапартом названием Иллирия; разумеется, под хорватской гегемонией. Показательно, что «иллиризм», оформивший в общих чертах этно-культурный и государственный аспекты будущего хорватского национализма, не имел четко выраженного клерикального характера (в эту эпоху чрезмерная религиозность «была не в моде») и эксплуатировал несколько иной образ врага (т.к. хорватские земли в основном подчинялись венгерской короне в составе Австрийской империи, это были венгерская знать и Габсбурги). После революционных событий 1848-49 гг. иллиризм был запрещен, однако его вклад в становление идеи «хорватства» сложно переоценить.
Своим воинственным содержанием хорватский национализм в значительной степени обязан другому направлению в своей ранней истории, возглавленному генералом австрийской службы баном (герцогом) Йосипом Елачичем (1801-1859). В хорватской национальной традиции Йосип Елачич известен как «старый бан». В условиях военно-политического кризиса, в который повергли империю Габсбургов революционные выступления в Венгрии и в Вене 1848-49 гг., он организовал 60-тысячную армию преимущественно из хорватских крестьян. Вдохновив свои импровизированные войска идеей борьбы против засилья венгерского дворянства и реликтов крепостной зависимости, Елачич внес решающий вклад в подавление венгерской революции и мятежа в столице империи. Считается, что его целью было создание самоуправляющейся Хорватии под властью Габсбургов, хотя отношение хорватских авторов к его роли в национальном освобождении остается неоднозначным. «Как сын хорватской нации…, как подданный Австрии, я предан конституционному императору… и я желаю великой, свободной Австрии» , - провозгласил Елачич в своем манифесте к хорватам в августе 1848 г. Во всяком случае, с 1848 по 1859 г. ему удалось возглавить бановину (герцогство) Хорватию, а в 1868 г. хорватско-славонская автономия (Konigreich Kroatien und Slawonien) была установлена в составе Австро-Венгрии с весьма широкими правами, вплоть до создания собственных воинских частей в имперских вооруженных силах. Надо отметить, что именно бану Елачичу принадлежат первые документально зафиксированные агрессивные заявления в отношении «сербских еретиков и разбойников» в новой истории Хорватии. Очевидно, для него они носили характер политического маневра, призванного отвлечь враждебность хорватов от австрийских Габсбургов и «умиротворенной» Венгрии, однако впоследствии эти семена упали на благодатную идеологическую почву. Отметим, что установленный в Загребе в конце XIX в. памятник Йосипу Елачичу указывает саблей именно в сторону Белграда, хотя с сербскими войсками «старый бан» не воевал ни одного дня, а среди сербов на австрийской службе у него даже были друзья и соратники (например, генерал Тодорович).
В 1861 г. эстафету хорватской национальной идеи приняла Партия права (Stranka prava), созданная Евгеном Кватерником (1825-1871) и Анте Старчевичем (1823-1896), впервые вышедшая на политическую арену с идеей создания хорватского независимого государства (не панславистского, а национального) в сочетании с борьбой за широкие демократические преобразования. Сторонники партии, получившие название «праваши» (pravai), сочетали широкую издательско-просветительскую деятельность и активное участие в местно-представительных органах с элементами заговорщичества. Благодаря последнему в обиход хорватской национально-освободительной борьбы был введен и получивший впоследствии печальную известность термин «усташи» (ustasi), дословно переводящийся с хорватского языка как «повстанцы». Кстати, впервые термин «усташи» был применен еще «старым баном» Елачичем для обозначения хорватских добровольцев в его войсках с целью подчеркнуть различие их юридического статуса с австрийскими военными. В ноябре 1871 г. смелый авантюрист Евген Кватерник попытался воспользоваться недовольством военно-административной политикой Вены в среде «граничар» - австрийских пограничников хорватского и сербского происхождения, проживавших в военных поселениях на границе с Османской империей (частью которой в то время являлись автономное княжество Сербия, а также Босния и Герцеговина). Ему удалось поднять несколько сотен «граничар» на вооруженную борьбу и сформировать Временное народное хорватское правительство (Privremenа narodnа hrvatskа vladа) в местечке Раковице. Показательно, что среди его последователей, принявших самоназвание «усташей» и впервые выступивших под хорватским национальным знаменем с бело-красными геральдическими «шаховницами» короля Томислава, были как этнические хорваты, так и сербы. Последних Кватерник считал «природными союзниками хорватов в борьбе против австрийско-швабской тирании Габсбургов и мадьярско-дворянской доминации» . Однако быстрая реакция австро-венгерских военных властей, бросивших на подавление Раковицкого мятежа (Rakoviсka buna) регулярный пехотный полк и жандармерию, положила конец этой первой попытке провозглашения хорватской государственности. Евген Кватерник с несколькими соратниками погиб в бою, многие «усташи» были схвачены и приговорены военным судом к расстрелу или длительным срокам заключения, а уцелевшие бежали в Сербию.
Другой из создателей Партии права, доктор Анте Старчевич, стяжавший репутацию кропотливого исследователя хорватских древностей и жесткого аскета, внес, пожалуй, наиболее фундаментальный вклад в создание идеологической концепции хорватского национализма. Он выступил с концепцией происхождения хорватов от древнегерманского племени готов, осевших на Балканах во времена «великого переселения народов», смешавшихся с местным славянским населением и усвоивших его язык. В то же время, выводя этноним «сербы» из латинского слова «servus» - «раб», он выдвигал гипотезу их происхождения из «наиболее низких, подчиненных славянских племен», создавая идеологическую основу для провозглашения воинствующими националистами превосходства «хорватоготов» над сербами по праву этногенеза. Доктор Старчевич также сделал немало для сближения хорватской национальной идеи с католическим клерикализмом. Авторство лозунга «Бог и хорваты», закрепившего союз «хорватства» и католичества и поднятого на щит усташами ХХ в., принадлежит ему.
Поворотным моментом для хорватского национализма и исторических судеб Хорватии стала Первая мировая война. Хорватская нация подошла к ней с вполне сформировавшимися национальными приоритетами и институтами. Благодаря постепенному развитию парламентаризма и местного самоуправления в Австро-Венгерской империи, хорваты имели развитую политическую традицию борьбы за свои интересы и права, а также систему общественно-политических организаций. Довольно существенные привилегии, которыми они пользовались в империи Габсбургов, не отвечали, тем не менее, основной национальной цели, до которой хорватский народ вполне «дозрел» к началу ХХ в. – национальному независимому государству. Хорваты в это время переживали всплеск национальной пассионарности (с различным накалом он продолжался в течение всего ХХ в.), которому немало способствовало быстрое развитие центробежных тенденций в одряхлевшей Австро-Венгрии, и который сопровождался сглаживанием социальных и стратовых противоречий под влиянием главенства национального фактора в их самосознании. Тем не менее, более 80 тыс. хорватов приняли участие в Первой мировой войне в составе австро-венгерских вооруженных сил, сражаясь преимущественно на Сербском фронте, а также в военно-морском флоте на Адриатике (при общей численности хорватского населения Австро-Венгрии 1,638 млн. чел. согласно переписи 1911 г.). Перспектива неизбежного поражения государств Центрального блока в войне, со всей очевидностью вставшая перед хорватским обществом в 1917 г., вызвала в нем раскол по вопросу о будущем Хорватии. Ряд сил, придерживавшихся панславянской ориентации, организовали в Лондоне так называемый Югославянский комитет (Jugoslovenski odbor), к которому присоединились схожие по настроениям деятели из Словении и Черногории, который 20 июля 1917 г. подписал совместно с правительством Королевства Сербии Корфскую декларацию, предусматривавшую по окончании войны создание единого Королевтсва Сербов, Хорватов и Словенцев (Kraljevina Srba, Hrvata I Slovenaca, сокращенно: «Королевство СХС»). Власть в нем должна была получить сербская династия Карагеоргиевичей, однако «названия, национальные символы, язык и вера» трех народов-соучредителей декларировались равноправными . В то же время наиболее влиятельные хорватских политических организации – Партия права, Хорватская объединенная крестьянская партия (Hrvatskа puсkа seljaсkа strankа) и т.д. – резко выступили против таких перспектив.
Ко времени Первой мировой войны относится появление на политической сцене Хорватии человека, которому суждено было основать и возглавить усташеское движение – Анте Павелича. Он родился 18 июля 1889 г. в боснийско-герцеговинском местечке Брадина, закончил гимназию в Загребе и в 1910 поступил на юридический факультет. Воспитанный в традиционной католической хорватской семье, Анте Павелич еще в гимназические годы стал бескомпромиссным приверженцем идеи «хорватства» и включился в работу наиболее радикальной «Чистой» фракции Партии права. В последние годы жизни председателя фракции Йосипа Франка (1844-1911) молодой партиец фактически выполнял функции его личного секретаря и, по его собственным словам, «прошел курс чистого хорватского патриотизма у главного наставника» . В юности Павелич увлекался поэзией и даже публиковал свои сочинения; наиболее знаковым из них стала появившаяся в партийной газете «Хорватское право» («Hrvatsko pravo») написанная в националистическо-мистическом ключе поэма «Король Томислав и свобода», где говорилось о «завете» средневекового монарха Хорватии «на крови врагов поднять знамя хорватской свободы» . Это стало политическим кредо всей жизни Анте Павелича.
В годы Первой мировой Павелич, в отличие от многих молодых хорватов, счел неуместным сражаться за империю Габсбургов, препятствовавшую независимости его родины и избежал мобилизации, согласно официальной версии, «по состоянию здоровья». Продолжая активно участвовать в политической деятельности Партии права, он сначала возглавляет партийный секритариат, а к 1917 г. становится и заместителем председателя партии. Одновременно Павелич сделал удачную адвокатскую карьеру, после окончания университета и докторантуры в 1915 г. открыв практику в Загребе.
С распадом Австро-Венгерской империи 28 ноября 1918 г. хорватский Сабор (парламент) принял решение о присоединении к Королевству СХС при оппозиции многих депутатов от Партии права и Крестьянской партии. Бурных верноподданнических изъявлений в хорватском обществе это не вызвало, однако надежда на более заметную автономию Хорватии в объединенном государстве южных славян, чем в австро-венгерские времена, тем не менее, присутствовала. К этому времени хорватские земли были «де факто» заняты сербскими войсками. В ряде случаев это сопровождалось насильственными эпизодами. В Загребе произошли столкновения между сторонниками хорватской независимости и сербскими военнослужащими, в ходе которых с хорватской стороны были убиты и ранены более 60 человек. Сербскими националистами были без суда убиты несколько десятков хорватов, считавшихся причастными к австро-венгерским репрессиям на оккупированных территориях Сербии в 1914-1918 гг., несколько сот бывших австро-венгерских военнослужащих были арестованы по тем же обвинениям. Имели место и немотивированные задержания сербскими военными и полицейскими властями хорватов, ранее служивших империи Габсбургов; наиболее значительное из них произошло в столице края Воеводина городе Нови-Сад, где на несколько недель были брошены в казематы крепости Петроварадин 111 бывших австро-венгерских военнослужащих, хорватов и венгров, в т.ч. инвалиды войны. Анте Павелич, активно включившийся в компанию за освобождение «111 петроварадинских узников», отмечал: «От грубых и высокомерных сербских чиновников мы встречаем оскорбления и унизительное отношение… Те, кто не таковы, боятся вести себя иначе» . Налицо была явная поведенческая модель: «победитель – побежденный». Все это обостряло отношения между сербами и хорватами с самого начала существования Королевства СХС. Ситуацию серьезно ухудшило принятие в 1921 г. новой конституции, с подачи короля Александра I Карагеоргиевича (проявлявшего очевидную склонность к деспотизму и пансербизму) централизовавшая власть в Белграде и упразднившая внутренние границы в Королевстве.
Общественную и парламентскую борьбу за независимость Хорватии в 1920-х гг. возглавляет Хорватская республиканская крестьянская партия (Hrvatska republikanska seljaka stranka), возглавляемая ветераном хорватской политики Степаном Радичем (1871-1928). Анте Павелич, избранный от Партии права сначала в городской парламент Загреба, а затем и в Народную скупщину (парламент) Королевства СХС, в эти годы активно участвует в парламентской борьбе. Своими дерзкими речами против великосербского шовинизма и в поддержку самостоятельности Хорватии, неоднократным удалением с заседаний, а также регулярными стычками с депутатами-сербами в кулуарах (в ходе которых он неоднократно наносил и получал травмы) Павелич завоевывает скандальную популярность, особенно в среде националистически настроенной хорватской молодежи. Тем не менее, Степан Радич, союза и дружбы с которым буйный парламентарий тщетно добивался, в 1927 г. дает его парламентской деятельности уничтожающую оценку: «Отсутствие четких политических ориентиров и вечный оппортунизм, которые г-н Павелич принимает за тактическую хитрость и прагматизм, делают его недальновидным политиком-любителем» . Тем не менее, когда 20 июня 1928 г. Степан Радич и четверо его соратников были расстреляны* во время острого конфликта в парламенте депутатом от правящей сербской Народно радикальной партии (Narodna radikalna stranka) Пунишей Рачичем (двое погибли на месте, Радич через полтора месяца скончался от ран, двое были ранены), Анте Павелич немедленно выехал в Загреб и принял активное участие в массовых акциях протеста, проходивших под лозунгом: «Непоколебимо стоять на защите самостоятельного хорватского государства». Ситуация быстро переросла в массовые беспорядки, реакцией Белграда на которые стало применение жандармерии, а великосербские шовинисты ответили убийством нескольких хорватских политических и культурных деятелей. В эти дни Анте Павелич возглавил начавшую создаваться стихийно националистическую группировку «Хорватский домобран» (Hrvatski domobran), ставившую своей целью защиту участников протеста от правительственных сил правопорядка и формирований сербских националистов. Как лидер этой организации, в августе 1928 г. он написал «Декларацию хорватской самообороны» , в которой изложил основные идеи, легшие впоследствии в основу усташеского движения:
1. Сербский террор исключает возможность компромисса с великосербскими гегемонистами.
2. Независимость Хорватии является непосредственной целью, которая оправдывает любые средства ее достижения. Естественными союзниками в борьбе являются все силы и государства, пострадавшие от установленной в Европе после 1918 г. Версальской системы.
3. «Хорватство» и католицизм являются наивысшей ценностью при борьбе за государственность, а инонациональное и иноконфессиональное присутствие в Хорватии – основной опасностью.
4. Территориальная целостность вторична по отношению к государственной независимости. Германско-швабские, итальянские и венгерские территориальные претензии могут быть признаны в случае признания этими силами государственного права Хорватии.
5. Либерализм, антиклерикализм, германофобия и мадьярофобия, свойственные хорватскому освободительному движению, оказались непродуктивными. Залогом успеха должны стать жесткая иерархия, дисциплина, бескомпромиссность и верный выбор союзников.
Несмотря на то, что вышеприведенная программа не была обнародована и оставалась «внутренним документом» организации, Анте Павелич и его сподвижники в 1928 г. перешли на полуподпольное положение. За будущим лидером усташей в те дни шли довольно широкие круги хорватской учащейся, рабочей и мелкобуржуазной молодежи, однако складывалось впечатление, что он сам еще не вполне ясно представлял себе формы и методы борьбы, а единственным видом деятельности являлось издание националистической газеты «Хорватский домобран». При этом в условиях ужесточения Белградом полицейского режима на хорватских территориях аресты сторонников Павелича стали обычным делом. К Рождеству 1928 газета «Хорватский домобран» была закрыта югославскими властями за «антигосударственную анитацию». А 6 января король Александр I совершил в стране государственный переворот, распустив парламент, запретив деятельность политических партий, отменив конституцию и установив режим жесткого полицейского и цензурного контроля всех областей общественной и экономической жизни . Важной составляющей частью переворота стал «югославянский унитаризм», выразившийся, в частности, в изменении названия Королевства на «Югославия». Топоним «Хорватия» был фактически стерт с политической карты.* Хорватские земли в Королевстве Югославия были разделены между Савской, Приморской и несколькими соседними бановинами (административными единицами). Противники «шестоянварского» режима подвергались жестоким репрессиям.
Чтобы избежать ареста, Анте Павелич и его ближайшие сподвижники по «Хорватскому домобрану» ушли в подполье. 7 января 1929 г. на конспиративной квартире в Загребе на собрании нескольких руководителей «Домобрана» было принято решение о его трансформации в Хорватскую революционную организацию «Усташа» (Ustasa - Hrvatska revolucionarna organizacija). Это означало окончательный переход хорватских националистов к насильственным методам борьбы. Устав организации Анте Павелич продиктовал практически на одном дыхании; он был единодушно принят первыми усташами и записан лидером молодежного движения Бранимиром Еличем в обычной ученической тетради. «Усташа», хорватское освободительное движение, имеет своей целью всеми средствами, вплоть до вооруженного восстания, освободить из-под иностранного ярма Хорватию, чтобы она стала полностью независимым государством…, - гласил устав. – Когда эта цель будет достигнута, усташеское движение будет всеми силами защищать независимость Хорватии и национальную аутентичность хорватского народа, и бороться за то, чтобы в хорватском государстве всегда правил исключительно хорватский народ, и чтобы он был полновластным хозяином всех материальных и духовных ценностей в своей стране, прогрессивно и справедливо устроенной…»
В уставе «Усташи» определялась также ее организационная и иерархическая структура с соответствующими полномочиями. Организация формировалась по территориальному принципу. Низшим подразделением являлся «рой» (roj) во главе с «ройником», формировавшийся в отдельно взятом населенном пункте, и далее, по мере возрастания территориальной административной единицы они объединялись в «tabor», «logor», «stozer», возглавляемые соответственными начальниками. Главный штаб организации именовался «Главным усташеским станом» (Glavni Ustaski Stan) и «управлял всеми делами, касающимися всего движения и освободительной борьбы». «Усташеский стан» возглавлял «поглавник» (poglavnik), выбиравшийся «усташами-учредителями», и имевший в организации практически неограниченные властные полномочия. Он имел право назначать и смещать членов «Усташеского стана» - 12 «доглавников» (doglavnike) и 7 «помощников» (pobonike); издавать «Усташесткому стану» приказы о назначении местных начальников и лиц, наделенных «специальными полномочиями», включая судебные; принимать практически полный спектр решений, касающихся деятельности организации и т.д. Показательно, что срок деятельности «поглавника», равно как и его отчетность, не оговаривались. Организация создавалась по классическому «вождистскому» принципу. Членом «Усташи» мог стать «каждый хорват, способный к усташеской борьбе, полностью преданный усташеским идеалам…, готовый взять на себя и исполнить все приказы и обязанности, которые дадут ему усташеские власти». Каждый вступающий в ряды организации приносил клятву, текст которой также был приведен в присяге: «Клянусь Богом всемогущим и всем, что мне свято, что буду следовать усташеским идеям и законам, безусловно исполнять все приказы поглавника, что всякую поверенную мне тайну буду строжайше соблюдать и никому ничего не выдам. Клянусь, что буду бороться в усташеских рядах за завоевание независимости хорватского государства и сделаю все, что мне прикажет поглавник… Если я нарушу эту клятву…, пусть меня по усташеским законам настигнет смертная кара. Помоги мне Бог! Аминь!» Первые усташи принесли эту присягу немедленно, по свидетельству Бранимира Елича «положив руку на Библию, поверх которой были скрещены кинжал (kama) и револьвер». После этого Анте Павелич был единогласно избран «поглавником».
__________________________________________________________________________________Михаил Кожемякин

Глава 2. Деятельность усташей в подполье и эмиграции в 1929-1941 гг.

Вскоре после провозглашения «Усташи» Анте Павелич, лидер молодежного крыла организации Бранимир Елич и бывший австро-венгерский офицер Густав Перчец, руководивший военными делами, спасаясь от «севших им на хвост» королевских спецслужб, бежали из Югославии в Вену. Затем они перебрались в Будапешт, а весной 1929 г. прибыли в Болгарию, отношения которой с Югославией были весьма натянутыми; потому там они могли чувствовать себя относительно свободно. В Болгарии к Павеличу присоединились еще около десятка бывших членов организации, сумевших скрыться от югославских агентов. В Софии, где изгнанники расположились в гостинице «Славянский базар», Анте Павелич наладил контакты с базировавшимися в болгарской столице лидерами македонских национальных революционеров (Вътрешна македонска революционна организация, ВМРО). Македонцы, с 70-х гг. ХIХ в. ведшие отчаянную борьбу за освобождение своей родины сначала от Османской империи, затем – от Королевства Югославии и Греции, имели на Балканах репутацию «экспертов» в проведении диверсий и вооруженных восстаний. Усташам они представлялись естественными союзниками в борьбе против Белграда. Руководитель ВМРО Иван «Ванче» Михайлов (1886-1990), также непримиримый враг сербов, твердо стоявший на позициях правого национализма (только что он физически уничтожил в руководстве ВМРО «левацкую» фракцию), впоследствии вспоминал, что «согласился встретиться с хорватскими революционерами скорее из интереса, чем предвидя в них реальную силу» . По словам Михайлова, «Павелич представлялся энергичным и умным человеком, но несколько растерянным и не знавшим, с чего начать; Перчец сначала произвел на меня более благоприятное впечатление» . Тем не менее, 20 мая 1929 г. между «Усташей» и ВМРО была подписана так называемая «Софийская декларация», предусматривавшая, что обе организации будут «координировать свою законную деятельность по отстаиванию человеческих и народных прав, политической свободы и полной независимости Хорватии и Македонии» .
Под покровительством опытных македонских боевиков усташи, многие из которых на присяге впервые держали в руках боевое оружие, летом-осенью 1929 г. прошли «курс молодого бойца» и получили возможность даже поучаствовать в нескольких дерзких набегах рейдовых групп (чет) ВМРО на югославскую территорию. В результате королевское правительство Югославии вынуждено было официально «заметить» новую организацию хорватских националистов. 17 августа 1929 г. чрезвычайный «суд по защите государства» в Белграде заочно приговорил Анте Павелича и его главного военного советника Густава Перчеца к смертной казни «за создание вооруженного заговора против престола и югославской государственности».
Одновременно с подпольно-заговорщической деятельностью «Усташи» продолжал функционировать также и «Хорватский домобран», являвшийся ее легальным крылом. Соотношение между этими двумя организациями уместнее всего сравнить с системой Ирландской республиканской армии и организации «Шинн Фейн» у ирландских террористов. «Домобран» имел в Югославии сеть подпольных ячеек, занимавшихся преимущественно пропагандистской работой среди хорватского населения; со временем их планировалось развернуть в боевые организации «Усташи». Помимо того, опираясь на многочисленную хорватскую диаспору в Европе и в Новом Свете, активисты «Домобрана» занимались популяризацией идей хорватской национально-освободительной борьбы и обличением террора короля Александра Карагеоргиевича и великосербских шовинистов среди мирового сообщества. С января 1930 г. отделения «Хорватского домобрана» начали свою открытую деятельность в Болгарии, Франции, Бельгии и Австрии, а до конца года – в США и Аргентине. В Буэнос-Айресе прибывший в Америку Бранимир Елич в 1931 г. возобновил выпуск газеты «Хорватский Домобран», выходившей, помимо национального, на испанском и французском языках, а в Питтсбурге им же была основана газета «Хорватская независимая держава» («Nezavisnа hrvatskа drzavа») на хорватском и английском языках. Эти издания переправлялись в Европу, в том числе нелегально – в Югославию (для чего были задействованы связи ВМРО среди македонских и албанских контрабандистов) и служили рупором идеологической пропаганды хорватских националистов. «Усташа» при этом рассматривалась как наиболее законспирированная, «посвященная» часть организации, выполняющая ответственную и опасную миссию. Обращаясь к запискам того же Бранимира Елича, можно привести интересную фразу: «Все усташи являлись домобранами, но только наиболее испытанные из домобранов становились усташами». При этом верховное руководство «Хорватским домобраном» также принадлежало Анте Павеличу, в 1931 г. возглавившему коллегиальный управляющий орган (Vrhovno starjesinstvo Hrvatskog domobrana). Такое двуединство организации привело к появлению для ее определения в исторической науке термина «усташеско-домобранское движение» (Ustasko-domobrasnki pokret ) .
Даже исследователи, придерживавшиеся официальной югославской концепции, вынуждены были признать, что «хорватским фашистам удалось создать в условиях эмиграции организацию с довольно массовым членством, исчислявшимся тысячами, и успешно распространять… свою пропаганду» . Впрочем, о характеристике усташей однозначно как «фашистов» на начальном этапе их деятельности говорить рано. Несомненно, ряд постулатов их программы и идеологии в конце 1920-х – начале 1930-х гг. смыкались с идеологией итальянского фашизма и германского нацизма. Однако вопрос о блокировании с последователями Муссолини и, тем более, Гитлера для начинающей националистической организации еще не стоял; на данном этапе они позиционировали себя только как хорватских национальных революционеров. В этом качестве усташеско-домобранское движение поддерживало союзнические отношения с находившимися в эмиграции структурами Хорватской крестьянской партии и Партии права, а также… со своими будущими основными врагами – югославскими коммунистами. Оношения усташей-домобранов и Коммунистической партии Югославии (Komunisticka partija Jugoslavije, КПЮ) носили, впрочем, нерегулярный и неоформленный официально характер. Они проявлялись в основном во взаимодействии брошенных в тюрьмы «шестоянварским» режимом хорватских национальных революционеров и коммунистов в отстаивании своих прав. Так, например, в одной из основных «политических» тюрем Югославии в Лепоглавле существовала даже совместная организация хорватских и македонских националистов и коммунистов, отбывывших там заключение (Zajednica politiсkih osudenika: hrvatskih nacionalnih revolucionara, makedonskih nacionalnih revolucionara i komunista) .
Нужно признать, что к началу 1930-х гг. результаты деятельности усташей-домобранов в сотрудничестве с другими хорватскими и югославскими оппозиционерами были внушающими оптимизм. На международной арене им удалось в целом настроить весьма широкий спектр общественного мнения против диктатуры короля Александра, являвшегося в глазах мирового сообщества «несимпатичной фигурой» . В частности, безнаказанное убийство сербскими радикалами хорватских литераторов Милана Шуфлая и Иво Пилара вызвало негодующие отклики и заявления о поддержке «хорватских борцов» со стороны целого ряда видных деятелей, которых никак нельзя назвать «правыми»: Максима Горького, Анри Барбюса и т.д. В Хорватии, несмотря на жестокие полицейские репрессии королевских властей и периодические акции устрашения со стороны великосербских шовинистов, продолжала действовать подпольная сеть. Все это провоцировало Анте Павелича на активизацию действий усташеского крыла движения: не следует забывать, что элемент риска и авантюры всегда присутствовал в его мотивации. С января 1932 г. им принимаются меры по превращению «Усташи» в массовую полулегальную организацию. Начинается издание ежемесячного журнала «Усташ», в котором публикуются устав и регламинтирующие документы организации, а также содержатся открытые призывы к хорватскому народу «восстать с оружием в руках против «шестоянварской» диктатуры и великосербского террора» . Одновременно усташами была сделана попытка в сфере вооруженной борьбы выйти из под покровительства ВМРО и самим развернуть аналогичные по форме повстанческо-диверсионные действия на территории Хорватии. В качестве района предполагаемой акции был выбран район Лика в северо-западной части хорватского Приморья. Расположенный в выгодной близости от побережья Адриатики, где находился контролируемый в то время итальянцами порт Задр, он был удобен для переброски из-за кордона оружия и боевых групп эмигрантов, а горный массив Велебит представлялся для них надежным укрытием. По приказу Анте Павелича базу для партизанской борьбы начала готовить подпольная усташеская ячейка в городе Госпич во главе с юристом Андрие Артуковичем (1899-1988), впоследствии – одним из наиболее печально известных усташеских руководителей. Сам Анте Павелич планировал руководить действиями своих отрядов из городка Шпиталь (Австрия) близ югославской границы, куда он прибыл летом 1932 г. вместе с главным военным специалистом «Усташи» Густавом Перчецем. К сентябрю на подпольную базу в селе Луково-Шугарье близ Госпича были переброшены 10 вооруженных винтовками и револьверами бойцов-эмигрантов. Именно к этому периоду относится первое упоминание об «усташеской униформе», в которую, по примеру боевиков ВМРО, они были переодеты. Согласно свидетельствам современников, форма представляла собой «туристическую или дорожную одежду темного цвета с изготовленными кустарным способом партийными кокардами в форме буквы «U» - заглавной буквы в названии движения» . Отметим, что, вопреки распространенному мнению, первым «образцом для подражания» для усташей стали не итальянские «чернорубашечники», а «четы» македонских революционеров. Последние также носили импровизированную черную униформу и самодельные кокарды , с ними сотрудничали усташи в прошедшие годы и их стиль они копировали.
В ночь с 6 на 7 сентября боевики-эмигранты, к которым присоединились также несколько людей Андрие Артуковича (сам он незадолго до этого уехал в Задр, опасаясь ареста), предприняли попытку овладеть участком югославской жандармерии в местечке Брушани близ Госпича. Захватив полсотни винтовок и несколько ящиков боеприпасов, находившихся там, они планировали начать набор добровольцев из числа местной молодежи и создать еще несколько отрядов. Повстанцам удалось незаметно проникнуть в здание и без сопротивления разоружить нескольких дежурных жандармов. Однако затем все пошло не по плану: фельдфебель (narednik) и капрал, случайно находившиеся в это время в оружейной комнате, забаррикадировались там и вступили с усташами в перестрелку. После получасового боя (единственными жертвами которого стали трое пленных жандармов, раненые огнем своих же товарищей) из ближайшей воинской части сербам подоспела подмога, и усташи были вынуждены отступить. Укрывшись в горах Велебита, они планировали возобновить действия через несколько дней, однако реакция югославских властей на их вылазку оказалась крайне масштабной и жестокой. Для прочесывания окрестностей были брошены многотысячные силы жандармерии и армии, а также отряды вооруженных добровольцев из числа местных сербов. В населенных пунктах шли повальные обыски в хорватских домах, конфискация оружия и аресты всех подозрительных лиц (по данным хорватских источников, число арестованных, избитых или лишившихся имущества в результате превысило 5 тыс. чел.). В последующие дни усташескому отряду удалось несколько раз удачно отбиться от преследователей; сербские потери при этом составили 2 убитых и 16 раненых, со стороны усташей один боец погиб (погибший, 21-летний Степан Девчич, был позднее прославлен в усташеской традиции как один из «официальных мучеников» движения), трое получили легкие ранения. Однако, израсходовав в этих стычках почти все боеприпасы и не находя убежища у перепуганных крестьян, 13 сентября боевики были принуждены уйти в Задр, на итальянскую территорию. Официально Анте Павелич высоко оценил результаты «знаменитого Ликского восстания» (Liсki ustanak). По его словам, оно представляло «один небольшой, но успешный маневр усташеских войск, который привел в смятение половину всей IV югославской армейской области» . Однако реально негативные результаты акции нивелировали ее скромные боевые успехи. В «частом гребне» югославских спецслужб, которым они прочесывали Адриатическое побережье, запуталось немало законспирированных усташей, которые в результате были разоблачены и осуждены к длительным срокам тюремного заключения. Подпольной сети «Усташи» был нанесен значительный урон. «Хорошие бойцы, но полный провал, - отметил лидер ВМРО «Ванче» Михайлов, - Хорваты еще не дозрели до действий без нас» . Союз с македонцами был возобновлен.
Последовавшая за попыткой восстания волна репрессий югославского королевского режима вызвала новый поток беженцев из Хорватии. Бежали преимущественно молодые люди, разделявшие взгляды националистов или уже связанные с их организациями (то есть те, кому в первую очередь угрожал арест), и при этом – в основном соседнюю Италию, куда было проще всего добраться легально или нелегально. Появление на Аппенинах жаждущей мести и деятельности хорватской общины вызвало переориентацию «Усташи» на эту страну. К тому же культурные, деловые и идеологические связи хорватов с итальянцами имели многовековую историю, а на оформление хорватского национализма значительно повлиял итальянский опыт. С 1932 г. Анте Павелич и его сподвижники, не прекращая отношений с ВМРО, все больше «берут равнение» на фашистскую партию Муссолини как на потенциального покровителя в борьбе против королевской Югославии. В то же время, территориальные претензии Италии на Адриатическом побережье превращали все силы, стремившихся к развалу монархии Карагеоргиевичей, в вероятных союзников «дуче».
Осенью 1932 г. в итальянском местечке Бовегно близ Бресции на ферме, арендованной усташами у сочувствовавшего им итальянского «чернорубашечника» М.Микели, был основан первый тренировочный лагерь организации, на котором приступили к боевой и идеологической подготовке первые 46 курсантов. Для предания структурам «Усташи» в Италии особого статуса, Анте Павелич стремился добиться встречи с Муссолини, задействовав для этого личные контакты и публикации в прессе. Однако «дуче», равно как и его ближайшее окружение, полагали хорватских национальных революционеров слишком незначительной силой, чтобы обращать на них внимание на столь высоком уровне. Самым влиятельным фашистским функционером, с которым Павеличу удалось установить контакт, был префект Бресции Роберто Даванцати. Усташам пришлось довольствоваться положением объединения политических эмигрантов. В этом качестве они получали от министерства иностранных дел Италии ежемесячную помощь в размере 70 тыс. лир, а также имели право свободно проводить собрания и издавать печатную продукцию . Лагерь в Бовегно был официально зарегистрирован как «спортивно-охотничий клуб». Несмотря на существенные технические затруднения (стрелковая подготовка осложнялась тем, что имелось всего несколько ружей и револьверов с ограниченным количеством боеприпасов, обучение штыковому бою приходилось проводить с деревянными макетами винтовок, а занятия по взрывному делу – исключительно теоретически), лагерь в Бовегно сыграл важную роль в становлении усташеского движения и его традиций. Там усташи начали носить форму, схожую с итальянскими «чернорубашечниками», при обязательном кинжале на поясе (позднее получившим страшное прозвище «сербосек»). Было введено аналогичное фашистскому приветствие «римским салютом» и девизом: «За родину готовы!» (Za dom spremni!); усташеская эмблема была дополнена бело-красными «шаховницами» внутри буквы «U» и т.д.
Тренировочные лагеря «Усташи» широко рекламировались среди хорватской диаспоры в Европе. При этом, в условиях последствий мирового экономического кризиса, оставившего многих молодых хорватских эмигрантов «на обочине жизни», усташи привлекали не только национал-патриотической риторикой, но и обещаниями «товарищества, занятости и насущного хлеба», в чем просматривается прямая аналогия с практикой германских нацистов в 1920-х гг. В 1933 г. в Италии были развернуты еще два лагеря – в Фонтенеччио и Сан-Деметрио, а общее число курсантов достигло 400 чел. Еще два лагеря появились на территории Венгрии - в Янка-Пузта и Надж-Канижа под руководством Густава Перчеца (который вскоре был убит по приказу Павелича как явный претендент на роль альтернативного лидера организации). Венгерское правительство адмирала Хорти, отношения которого с Королевством Югославия были в это время крайне обострены, предоставило усташам гораздо большую свободу, чем итальянское. Финансовой помощи у венгров не нашлось, но усташи получили 90 винтовок и обмундирование из армейских запасов, а также возможность проходить практику в подразделениях пограничной охраны на югославской границе.
Появление иностранной поддержки и тренировочных лагерей позволило усташеско-домобранскому движению несколько активизировать подпольную работу в Югославии. Переброшенные из-за границы обученные диверсанты вступали в контакт с существовавшими ячейками движение и формировали новые. Несколько покушений на наиболее жестоких в «хорватском вопросе» сербских националистов, а также демонстративные (без человеческих жертв) взрывы югославских дипломатических вагонов в экспрессах «Белград-Вена» и «Белград-София» в 1933-34 гг. способствовали сознанию в общественном сознании хорватов романтизированного образа усташей как «бесстрашных мстителей». Появился характерный феномен: стихийно возникавшие в Хорватии подпольные группы принимали название «усташи» и искали контактов с организацией. Впрочем, пропорционально росту хорватского националистического подполья активизировалось противодействие югославских спецслужб и, соответственно, увеличивались контингенты политзаключенных-хорватов в королевских тюрьмах (по данным эмигрантской печати, 1 684 чел. на начало 1934 г.) .
Однако самым впечатляющим террористическим успехом усташей явилось удачное покушение 9 октября 1934 г. во французском городе Марсель на человека, которого общественное мнение Югославии и Европы прочно ассоциировало с репрессивным «шестоянварским режимом» - короля Александра I Карагеоргиевича. В последующие годы хорватские националисты превратили «марсельский атентат» в мощное средство саморекламы, однако на деле речь идет скорее о роли «Усташи» в покушении в качестве одного из участников. Планы убийства короля Александра обсуждались Анте Павеличем и «Ванче» Михайловым в августе 1934 г. в римском отеле «Континенталь». Лидеры «Усташи» и ВМРО сошлись во мнении, что расправиться с монархом будет возможно только во время его очередного зарубежного визита: неэффективность спецслужб «демократических» стран Европы накануне Второй мировой войны была хорошо известна, в то время, как в Югославии маниакально подозрительный и осторожный король сумел обеспечить себе максимальный режим безопасности. Выбор пал на Францию, где Александр I планировал побывать в рамках своего амбициозного проекта военно-политического союза против Италии и Венгрии (Малой Антанты). Ячейку «атентаторов» из числа диаспорских хорватов - студентов и рабочих марсельской фабрики «Вальте э Фис» - возглавил молодой перспективный конспиративный работник «Усташи» Евген «Дидо» Кватерник (1913-1962), потомок легендарного революционера. Кватерник предлагал нанести удар, как только король сойдет на берег в Марселе, не дожидаясь его переезда в Париж, где меры безопасности будут серьезнее. Учитывая отсутствие у хорватов боевого опыта, ВМРО настояло на исполнении акции в Марселе бесстрашным и фанатичным македонским революционером Владо Черноземским (наст. имя – Величко Георгиев), известным своим искусством в стрельбе по-македонски (с двух рук по двум движущимся мишеням одновременно). На случай его неудачи одна хорватская боевая группа ждала короля в Марселе, а другая - в Париже. Считается, что к покушению «приложили руку» также некоторые высшие функционеры Третьего рейха (Герман Геринг и др.), действовавшие через помощника немецкого военного атташе в Париже капитана Г.Шпейделя. Их целью, вероятно, являлся встречавший короля Александра министр иностранных дел Франции Луи Барту, убежденный противник Германии . 9 октября 1934 г. король Александр Карагеоргиевич прибыл в Марсель на югославском эсминце «Дубровник» и в сопровождении Луи Барту на автомобиле отправился на вокзал. Меры безопасности были организованы с вопиющей безалаберностью: кортеж сопровождали верховые драгуны с незаряженными карабинами, а оцепление вдаль улиц осуществляли обычные полицейские, стоявшие через каждые 10-15 м. Владо Черноземский с «маузером», спрятанном в огромном букете цветов, выскочил из толпы зевак, запрыгнул на подножку автомобиля и смертельно ранил короля Александра и министра Барту. Тяжело ранен был также сопровождавший короля французский генерал Жорж. Командир эскорта полковник Пиоле ударил отчаянного македонца саблей, а полицейские добили его из револьверов, но свою миссию тот выполнил полностью . «Владо выступил только как исполнитель обвинительного приговора, который тысячами проклятий и реками слез вынесли против него (короля Александра – прим. автора) целые нации - македонцы, хорваты, албанцы и миллионы других недовольных граждан Югославии, включая многих сербов», - писал по этому поводу лидер ВМРО Иван Михайлов.
Убийство короля Югославии вызвало шоковую реакцию мирового общественного мнения. Для усташей в эмиграции это имело негативные последствия. После того, как Евген «Дидо» Кватерник и его люди бежали в Италию, кровавый след из Марселя однозначно привел к «Усташе». Под международным давлением Муссолини отдал распоряжение «пресечь все сношения с этой бесполезной и опасной бандой» . В конце октября 1934 г. итальянская полиция арестовала Анте Павелича, Евгена «Дидо» Кватериника и еще более 150 усташей по обвинениям в причастности к марсельскому убийству, незаконном хранении оружия и т.д. Несмотря на то, что следствие по этому делу так и не было закончено, все они оставались под стражей не менее двух лет. Тренировочные лагеря организации на территории Италии были ликвидированы (в Венгрии лагеря продолжал функционировать: регенту Хорти было глубоко плевать на мировое сообщество).
Однако в самой Югославии убийство короля Александра означало ощутимое смягчение режима. Новым королем стал несовершеннолетний Петр II, а реальная власть оказалась в руках принца-регента Павла, придерживавшегося прагматичной политики. Накал репрессий против инакомыслящих резко пошел на спад, и, несмотря на то, что сербам в королевстве продолжал отдаваться приоритет, были сделаны существенные послабления и для хорватов и словенцев. В частности, перестали подвергаться преследованиям национальные культурно-просветительские и спортивные организации; во многих случаях под них поспешили замаскироваться нелегалы, в первую очередь – усташи. С 1935 г. средоточием усташеско-домобранского движения становится сама территория Хорватии, а основным направлениями деятельности - пропагандистская работа с массами и создание централизованной подпольной сети. Важную роль в «Усташе» начинают играть законспирированные лидеры, в первую очередь – возглавлявший загребскую подпольную сеть полковник Славко Кватерник (1876-1847), бывший австро-венгерский офицер и дворянин (vitez), отец молодого Евгена «Дидо». Являясь представителем умеренного крыла организации, Кватерник-старший способствовал прекращению террористических актов и сделал ставку на выжидание, агитацию и собирание сил. Тренировочные лагеря в Венгрии рассматривались им как школа командиров для предстоящего массового выступления хорватов в благоприятный политический момент, и между ними и подпольными группами была налажена ротация кадров. Важной стороной деятельности Славко Кватерника стало также вовлечение в заговор десятков кадровых и запасных офицеров хорватского происхождения, которым он мог доверять лично. Традиционными опорами националистов оставались рабочая и мелкобуржуазная молодежь, студенчество и католическое духовенство. С февраля 1939 г. бежавшим из заключения в Италии членом «Усташи» публицистом Миле Будаком (1889-1945) был налажен ежедневный выпуск газеты «Хорватский народ» (Hrvatski narod), пропагандировавшей усташеские идеи и распространявшейся полулегально (с 1940 г. после ареста Будака – нелегально). Проиграв в результате «марсельского атентата» за рубежем, в Хорватии «Усташа» только упрочила свое положение*. 26 августа 1939 г., когда правительство Югославии подписало указ о предоставлении Хорватии прав самостоятельной административной единицы (бановины), настроения в хорватском обществе, умело подогреваемые нелегалами, достигли такого накала, что охладить их Белграду не удалось. Что касается ВМРО, то для нее марсельское убийство стало началом конца. Потеряв в результате улучшения с 1934 г. югославско-болгарских отношений свою традиционную базу в Болгарии и потерпев неудачу в попытке перенести ее в Турцию, македонская организация после мучительной агонии фактически распалась.
В то же время сближение нового югославского правительства с нацистской Германией в марте 1937 г. выразилось в том, что при посредничестве последней был временно урегулирован итало-югославский конфликт. Согласно пакету двусторонних соглашений, Муссолини, в частности, обязывался объявить вне закона деятельность на территории Италии организации «Усташа» . Освобожденный в конце 1936 г. из тюрьмы, Анте Павелич продолжал оставаться под бдительным надзором итальянских спецслужб на поселении в Сиене. Для большинства находившихся в заключении усташей (содержались преимущественно в Липари и на Сардинии) условное освобождение настало в 1937-1939 гг. Следственные действия в их отношении формально продолжались в Италии до 1940 г. До этого времени в тюрьмах продолжали оставаться в основном члены группы Евгена «Дидо» Кватерника. Те из условно освобожденных усташей, кто был схвачен при попытке нелегально покинуть страну, также вновь оказывались за решеткой; многим, тем не менее, удалось бежать. Обосновавшийся в США ветеран организации Бранимир Елич, ставший преуспевающим бизнесменом и обзаведшийся связями среди криминальных боссов Америки, не раз предлагал и Павеличу перебраться в Новый Свет, чтобы оттуда беспрепятственно руководить движением, однако всякий раз встречал отказ. Безошибочно предчувствуя великие потрясения в Европе, лидер «Усташи» желал находиться вблизи от Хорватии.
В надежде обрести нового покровителя, Павелич попытался договориться с руководством Третьего рейха. «Поглавник» направил видному идеологу нацистской геополитики Карлу Хаусхоферу меморандум, чтобы тот передал документ своему ученику и второму человеку после Гитлера в национал-социалистической партии Рудольфу Гессу. Павелич настойчиво подчеркивал «традиционную дружбу» между Хорватией и Германией, отмечал, что «хорваты были первыми, выступившими вместе с немцами против несправедливых мирных договоров и Версальской системы», и даже утверждал, что «хорваты вообще не славянского, а готского происхождения» . Однако в тот момент объективные предпосылки для германо-хорватского союза отсутствовали. Гитлера вполне устраивало новое руководство Югославии в лице принца-регента Павла (25 марта 1941 г. королевство присоединилось к Антикоминтерновскому пакту, став союзником стран Оси). Не имея возможности руководить организацией, Анте Павелич с немногочисленными сподвижниками-эмигрантами был вынужден прозябать в бездействии. Впоследствии в официальной усташеской традиции это время получило живописное название: «годы великого молчания». Подследственные усташи, получившие от итальянских властей «волчий билет», перебивались случайными заработками и по возможности пытались поддерживать друг-друга. Павелич, опытный адвокат, был лишен права практиковать, и жил только на гонорары от литературного творчества (роман «Красавица-блондинка» (Liepa plavka) о трагической судьбе молодой хорватской крестьянки и ряд очерков) и нерегулярную финансовую помощь от хорватской диаспоры в Америке. Считается, что именно тогда под влиянием депрессии «поглавник» пристрастился к алкоголю.
Муссолини решил вновь воспользоваться услугами «усташей» уже в ходе Второй мировой войны, в которую он поспешил вступить в июне 1940 г., чтобы успеть к начатому Гитлером «дележу европейского пирога». В свои грандиозные планы по возрождению Римской империи дуче включил оккупацию Греции и расчленение Югославии. Нацистская Германия вовсе не стремилась поддержать итальянских фашистов в этой авантюре, рассчитывая на привлечение Белграда в союзники. Муссолини был вынужден опереться на местные сепаратистские силы. Его правительство искало контактов со словенскими, албанскими и хорватскими националистическими организациями. Осенью 1940 г., в преддверие начала итальянской агрессии против Греции, отношение «дуче» к усташам претерпело кардинальные изменения. Уголовное преследование было прекращено, а все соратники Павелича вышли из заключения (некоторые из них без суда провели в нем по шесть лет). «Усташа» сначала получила статус объединения политических эмигрантов, а затем была признана как «политическая организация хорватской нации». Впрочем, финансовая помощь усташам больше не предоставлялась, а попытку восстановить «спортивно-охотничий клуб» в Бовегно вежливо, но оперативно пресекли местные власти. Хорватские авторы полагают, что усташи вполне могли получить все это, однако негативную роль сыграл отказ Анте Павелича осенью 1940 г. наладить контакт с фашистскими иерархами в Риме. На краткой встрече с главой итальянского МИД и членом Большого фашистского совета графом Чиано Павелич, по словам графа, «держался высокомерно, обвинял Италию в беззаконии и вскоре холодно раскланялся». В то время пойти на поклон к «дуче» для «поглавника» значило потерять авторитет среди своих людей, многие из которых только что вернулись из тюрем и не забыли обид от итальянцев. Сконцентрировавшись на анализе ситуации на Балканах и восстановлении связей с законспирированными ячейками на родине, находившиеся в Италии усташи с октября 1940 до марта 1941 гг. со злорадством наблюдали за унизительными поражениями итальянской армии в войне с Грецией. Связи с итальянским руководством для Павелича и его окружения ограничивались личными контактами с Даванцати, Микели и еще несколькими «чернорубашечниками» среднего звена, симпатизировавшими им.
__________________________________________________________________________________Михаил Кожемякин

Глава 3. «Усташа» и создание Независимого государства Хорватия в 1941 г.

27 марта 1941 г. в Белграде группа высших офицеров во главе с генералом Д. Симовичем совершила государственный переворот. Пробритански и просоветски настроенная часть югославской политической элиты выступила под широко поддержанным сербами лозунгом «Лучше война, чем пакт» (Bolje rat njego pakt) против союза с нацистской Германией . Чтобы не допустить вовлечение крупнейшей балканской страны в орбиту влияния своих противников, Гитлер был вынужден форсировать переброску германских войск на Балканы и начало агрессии против Югославии и Греции.
Таким образом, Муссолини, войска которого завязли в тяжелых позиционных боях с греками в Албании, получил желанную поддержку всех своих балканских планов. Уже 28 марта «дуче» известил Гитлера, что поддерживает идею о разделе Югославии и о создании независимой Хорватии. После этого итальянский диктатор лично пригласил Анте Павелича в Рим для «консультаций». Спустя несколько дней, все проживающие в Италии усташи были мобилизованы организацией. Были восстановлены тренировочные лагеря в Фонтенеччио и Сан-Деметрио; в распоряжение усташей поступила партия вооружения (250 карабинов «Кракано» TS, 18 пистолет-пулеметов «Берета» и 5 легких пулеметов «Бреда» ) и снаряжения для боевой подготовки. Боевики, число которых достигло примерно 300 человек, были обмундированы в итальянское полевое обмундирование серо-защитного цвета. На головных уборах (пилотках-бустинах) они носили специально изготовленные латунные усташеские кокарды, а на петлицах, по итальянскому образцу, нашивки национальных цветов Хорватии – синего, белого и красного . По распоряжению Муссолини, усташам была предоставлена флорентийская радиостанция, которая с вечера 28 марта начала вещание на Хорватию под названием «радио «Велебит» (по названию горного массива, где укрывались в 1932 г. участники Ликского восстания). 5 апреля, накануне вторжения гитлеровских войск в Югославию, Анте Павелич по радио обратился к «братьям-хорватам и сестрам-хорваткам» с призывом к всеобщему восстанию и созданию Независимого государства Хорватия (Nezavisna drzava Hrvatska, НГХ) – так впервые прозвучало в эфире это зловещее название. Затем «поглавник» провел смотр своих боевых отрядов в местечке Пистойя. «Изможденные годами лишений люди маршируют с воодушевлением и гордостью», - записал он после этого.
Одновременно в Загребе с усташеским подпольем связались представители германского консульства: резидент службы безопасности (SD) Р.Коб, военный атташе Г.Пребст, полицейский атташе Р.Блум, а также особый уполномоченный германского МИД штандартенфюрер СС д-р Э. Веезенмайер. Они заверили руководителя «Усташи» в Хорватии полковника Славко Кватерника в своей полной поддержке курса усташей на провозглашение независимости. Впрочем, нацисты сулили помощь своим хорватским протеже не бескорыстно: со своей стороны Кватерник должен был «пригласить» Вермахт для «защиты хорватского населения», а независимость провозглашалась под совместным протекторатом Италии и Третьего рейха и с удовлетворением их территориальных претензий. «Утешительным призом» хорватам за потерянные земли должна была стать Босния и Герцеговина, обещанная под их управление.
6 апреля 1941 г. войска нацистской Германии начали вторжение в Югославию, действуя с территории Австрии, Болгарии, Венгрии и Румынии. В последующие дни развернули наступление союзные им итальянские и венгерские войска, а болгарская армия начала сосредотачиваться на исходных рубежах для вступления в Македонию. Югославская монархия, раздираемая национальными и общественными противоречиями, оказалась неспособной противостоять удару и рухнула подобно карточному домику. Правительство утратило контроль над страной, командование – над войсками. Армия Югославии, считавшаяся самой мощной на Балканах, в считанные дни перестала существовать как организованная сила. Многократно уступавшая противнику по уровню технического обеспечения и мобильности, неадекватно руководимая и деморализованная, она потерпела чудовищное поражение не только от боевого воздействия противника, но и от собственных проблем. Солдаты и офицеры хорватского, македонского и словенского происхождения массами дезертировали или переходили к врагу, военнослужащие-сербы также расходились по домам или самоорганизовывались в иррегулярные отряды как для продолжения борьбы c захватчиками, так и для простого разбоя. Более 6 тыс. югославских офицеров, 45 генералов и 340 тыс. нижних чинов сдались в плен . 17 апреля представители югославского командования в Белграде подписали акт о безоговорочной капитуляции. Еще до этого король Петр II и члены его правительства бросили страну на произвол судьбы и, прихватив изрядную часть золотого запаса, на самолете бежали в Грецию под защиту англичан . Вермахт заплатил за свою впечатляющую победу очень небольшую цену: 151 убитый, 15 (согласно другим источникам - 58) пропавших без вести и 392 раненых; венгерские войска потеряли более 300 чел, итальянские – вероятно, значительно больше, однако достоверных данных найти не удалось.
На территории Хорватии крупномасштабных боевых действий не велось. Германские войска повсеместно встречали поддержку самых широких слоев хорватского населения, рассматривавших нацистскую агрессию как возможность для создания собственного государства. Благодаря объявленной в Югославии 7 апреля мобилизации в дислоцированные в Хорватской бановине части IV армии влилось огромное количество солдат-хорватов, большинство из которых не желали сражаться за Югославию или даже были готовы повернуть оружие против нее. Уже 8 июня офицеры и младшие командиры 108-го пехотного и 40-го резервного полков, входившие в усташеские подпольные ячейки в армии, организовали мятеж среди солдат своих частей (Bjelovarski ustanak). Подняв самодельные хорватские знамена, они внезапным ударом захватили город Беловар, где дислоцировался штаб IV югославской армии, арестовали штабных офицеров и перерезали коммуникации. Это стало сигналом для националистически настроенных военнослужащих других частей армии, и они стали в массовом порядке оставлять позиции и двигаться в Беловар, где вскоре скопилось более 7 тыс. хорватских солдат и офицеров . В ближайшие дни с помощью вышедших из подполья местных организаций «Усташи» и стихийно возникавших крестьянских формирований самообороны (Hrvatskа seljackа zastitа) им удалось очистить от югославских властей значительную часть хорватской территории. В ряде мест вспыхивали ожесточенные стычки с группами сербских жандармов и офицеров, в которых обе стороны несли потери. Это приводило к тому, что в других случаях хорватские вооруженные формирования безжалостно расстреливали не оказывавших сопротивления сербских военных и чиновников. Организацию временных органов власти на местах практически сразу брали в свои руки члены «Усташи», оказавшиеся среди восставших самой организованной силой, вокруг которой группировались остальные.
10 апреля, с подходом к Загребу авангардов Вермахта, 4 тыс. членов «Усташи», практически не встретив сопротивления, взяли столицу Хорватии под свой контроль. Славко Кватерник прибыл в городскую ратушу и зачитал по радио текст декларации о провозглашении Независимого государства Хорватия. «Хорватский народ! - гласила она. – Божье провидение и помощь наших союзников, а также многосотлетняя мужественная борьба хорватского народа и великое самопожертвование нашего «поглавника» д-ра Анте Павелича и усташеского движения на родине и в эмиграции сделали возможным то, что сегодня, накануне светлого Воскресения Сына Божьего, воскресла Хорватская держава». Далее следовал призыв ко всем хорватам, в особенности к военнослужащим, принести присягу на верность новому государству, а также заявление о принятии Кватерником на себя всей полноты военной и гражданской власти «в качестве уполномоченного «поглавником» лица». Обращение заканчивалось усташескими лозунгами: «Бог и хорваты! За родину готовы!»
Провозглашение НГХ было с ликованием поддержано самыми широкими слоями хорватского народа. Спустя несколько часов после заявления Кватерника население Загреба устроило торжественную встречу вступавшим в город германским войскам, приветствуя гитлеровцев как «освободителей от великосербского гнета». Охватившую хорватов националистическую эйфорию очень точно характеризует появившаяся 11 апреля в загребской газете «Неделя» передовица, наполненная трескучей фашистско-клерикальной риторикой: «Господь, который вершит судьбы народов и держит в своих руках сердца королей, подарил нам Анте Павелича и призвал Адольфа Гитлера, вождя дружественного и союзного нам народа, дабы использовать свою победоносную армию для разгрома наших угнетателей и помощи нам в создании Независимого государства Хорватия. Да приумножится слава Господня, вечная благодарность Адольфу Гитлеру и беспредельная верность нашему «поглавнику» Анте Павеличу!»
Хорватские политические и общественные организации, в том числе и не разделявшие националистическую идеологию, полностью поддержали создание НГХ. Право «Усташи» стать основным государствообразующим элементом было одобрено в собравшемся в загребской ратуше 10 апреля импровизированном Саборе (парламенте). Единственный человек, который мог рассматриваться в качестве альтернативного Анте Павеличу лидера, глава Хорватской крестьянской партии Владко Мачек (1879-1964), при Югославии занимавший пост вице-премьера, фактически взял самоотвод. Покидая Загреб, он обратился к хорватскому народу с призывом «покориться новой народной власти» и «искренне сотрудничать» с нею .
Вопреки распространенному мнению, дольше всего «осторожничало» высшее католическое духовенство Хорватии, на которое «Усташи» делали важную ставку. Только 12 апреля загребский архиепископ Алоизие Степинац (1898-1960) нанес визит Славко Кватернику, сдержанно поздравил его с провозглашение НГХ и выразил надежду на то, что в «восстановленном хорватском государстве церковь будет пользоваться полной свободой и независимостью в служении вечным принципам истины». Получив от Кватерника, являвшегося глубоко верующим человеком, гарантии невмешательства государства в церковные дела, архиепископ Степинац счел возможным сформулировать официальное отношение церкви к новому государству. 13 апреля он направил двенадцати хорватским епископам циркуляр, в котором призвал их к «плодотворной работе на благо и процветание хорватского государства» . Впрочем, многие «подчиненные» Степинаца встретили создание НГХ более эмоционально. «Никогда католическая церковь не была так защищена, и ее права не были так гарантированы, как в НГХ» , - заявил верхнебоснийский епископ Иван Шарич. Что же касается приходского духовенства, то оно зачастую полностью блокировалось с усташами.
15 апреля в Загреб прибыл Анте Павелич в сопровождении отряда усташей-эмигрантов. По воспоминаниям очевидцев, эмигранты со своей единообразной формой, итальянским вооружением и хорошей организацией выгодно смотрелись на фоне людей Кватерника-старшего, «одетых в гражданское платье или королевскую солдатскую форму с трехцветными повязками, вооруженных кто винтовкой, кто револьвером, кто охотничьим ружьем, постоянно пьяных и распевающих песни» .
Возглавив работу хорватского Сабора, превратившегося по сути в учредительное собрание НГХ, Павелич с первых дней начал активную деятельность по формированию государственных институтов. Существует мнение, что «поглавник» стремился «ковать железо, пока горячо»: воспользовавшись всплеском национального энтузиазма (и, как следствие этого, временным единодушием) собравшихся в Загребе ведущих общественных деятелей, он спешил заложить основы такого устройства НДХ, которые устроили бы «Усташу» и лично его. Показательно, что многие из участников работы «апрельского Сабора» (travnjacki Sabor) вскоре подверглись репрессиям со стороны усташей за инакомыслие и оппозиционные настроения; но тогда они голосовали единодушно и вполне искренне. Анте Павелич показал себя отличным психологом и мастером манипулирования общественными настроениями. Сам он был провозглашен главой государства с расширением титула «поглавник» с партийного до государственного и, одновременно, председателем совета министров и министром иностранных дел. Членами правительства НГХ стали исключительно функционеры «Усташи», что позволило избежать возникновения параллельных партийных и государственных структур (как в фашистской Италии). Павелич и его сподвижники использовали в этом отношении модель нацистской Германии, создав партийное государство. Славко Кватерник получил портфель министра хорватской самообороны (ministar hrvatskog domobranstva), полномочия командующего вооруженными силами и титул «доглавника». Министром внутренних дел стал Андрие Артукович, прибывший в Загреб из Берлина, где он проживал в эмиграции с 1937 г. и тесно сошелся с функционерами НСДАП (жизнь Артуковича в довоенный период полна парадоксов. Он жил в Лондоне и был выдан Югославии по подозрению в причастности к убийству короля Александра I. Однако королевский суд освободил его от всех обвинений (!!!). Он уехал в Берлин, где был заподозрен «гестапо» в сотрудничестве с югославской разведкой, но вновь подозрения были сняты. Ряд авторов считают Артуковича двойным агентом). Освобожденный из тюрьмы Миле Будак стал исполнять обязанности министра по делам религии и образования. Евген «Дидо» Кватерник возглавил Управление общественного порядка и безопасности, в ведении которого находились политический сыск и тюрьмы .
Законодательная база НГХ очень напоминала таковую нацистской Германии. Деятельность всех политических партий была «приостановлена до окончательного утверждения хорватской государственности», а их членам предлагалось присоединиться к «Усташе» (многие партийные вожди, в т.ч. и Владко Мачек, на первых порах поддержали эту идею). Конституция так и осталась на уровне долгосрочных проектов; ее подменял пакет основных государственных актов, утвержденных «поглавником». Законы о гражданстве, о расовой принадлежности и о защите арийской крови, принятые 30 апреля 1941 г., объявляли всех «неарийцев» вне закона и запрещали межэтнические браки. Закон о защите «национальной арийской культуры хорватской нации» (4 июня 1941 г.) запрещал «неарийцам какое-либо участие в работе общественных, молодежных, спортивных и культурных организаций и учреждений хорватской нации, а также в литературной и журналистской деятельности, в сфере живописи, музыки, архитектуры, театра и кино». Здесь следует пояснить, что определение «неарийцев» в НГХ в целом соответствовало таковому у германских нацистов. Евреи и цыгане попадали в эту категорию однозначно; для сербов существовали «лазейки» в виде «арийского антропологического типа» в совокупности с принятием католичества; венгры, словаки и словенцы поголовно признавались «арийцами». В «арийцы» усташи записали также боснийских мусульман, являющихся по происхождению принявшими ислам сербами и хорватами. Это было чисто прагматичным шагом: Босния и Герцеговина была обещана Гитлером и Муссолини усташам, и нужно было заручиться поддержкой большинства ее населения. Лучше всего «заигрывание» с босняками проиллюстрировал главный усташеский публицист Миле Будак, заявивший: «НГХ является исламским государством повсюду, где люди исповедуют мусульманскую веру… Мы являемся государством двух религий – католичества и мусульманства… Мы, хорваты, должны быть счастливы и горды тем, что у нас есть наша вера, и в то же время нам необходимо помнить, что наши братья-мусульмане – те же самые чистокровные хорваты, как уже заявлял наш почитаемый вождь Анте Павелич» .
Среди первых законодательных актов был «Закон об основании армии и флота государства Хорватия» (Zakon o osnutku vojske i mornarice Drzave Hrvatske), принятый 10 апреля 1941 г. и утвержденный Анте Павеличем на первом заседании правительства 16 апреля. Он регламентировал создание и компетенцию силовых структур нового государства. Регулярная армия получила название Хорватской самообороны (Hrvatsko domobranstvo) и состояла из сухопутных войск (Kopnena vojska), военного флота (Mornarnica, до 1944 г. официально не формировался) и ВВС (Zracne snage, созданы 19 апреля 1941 г.). В составе сухопутных войск (55 тыс. чел на сентябрь 1941 г., командующий – генерал-майор Август Марич) первоначально входили 5 дивизионных округов и 15 пехотных полков (Савский округ – 1-й , 2-й и 3-й полки; Осиекский округ – 4-й, 5-й и 6-й полки; Боснийский округ – 7-й, 8-й и 9-й полки; Врбасский округ – 10-й, 11-й и 12-й полки; Адриатический округ – 13-й, 14-й и 15-й полки). В каждом из дивизионных округов были сформированы по 2 артиллерийских дивизиона (по 2 батареи по 4-6 орудий), 3 запасных батальона, медицинский батальон и трудовой батальон. Существовали также кавалерийский полк (2 эскадрона, дислокация - Загреб) и отдельный кавдивизион, инженерный полк из 3 батальонов, 4 пограничных батальона, 2 моторизованных батальона, батальон связи и железнодорожный батальон. Все эти части и подразделения были вооружены унаследованным от югославской армии оружием самых разных моделей, что осложняло снабжение боеприпасами. Остро не хватало транспортных средств, а несколько единиц бронетехники, которую усташам удалось захватить в апреле 1941 г., были опрометчиво переданы германским союзникам и в войска так и не попали. Солдаты и офицеры донашивали прежнюю югославскую форму с тем отличием, что считавшиеся признаком сербского солдата пилотки-шайкачи поменяли на бустины итальянского и кепи германского образца. Военнослужащие-мусульмане носили красные фески с кистями. На головных уборах помещались новые латунные кокарды в виде литер «NDH», вписанных в декоративный узор. Знаки различия были введены нового образца, весьма напоминавшие старые австро-венгерские. Воинское звание определялось по числу звездочек в форме трилистника (старинный хорватский геральдический символ) и ширине нашивок на петлицах. Цвет петлиц различался по роду оружия (красный – общевойсковой, голубой – ВВС, созданные позднее танковые части – черный) .
ВВС НГХ (командующий – полковник Владимир Крен) по договору с немцами в июне 1941 г. получили право использовать два военных аэродрома – в Загребе и в Сараево. В распоряжение хорватских пилотов было передано некоторое количество захваченных югославских боевых самолетов различных моделей, не самых современных и в скверном техническом состоянии – преимущественно многоцелевые/разведывательные, учебные и бомбардировщики (Potez XXV, Breguet XIX, Fizir FP.2, Avia-Fokker F.39, Savoia-Marchetti S.79) . «Летчики - отличные, аэродромы – удовлетворительные, самолеты – плохие», - докладывал «поглавнику» первый командующий хорватскими ВВС.
Полицейские силы были представлены Хорватской жандармерией (Hrvatsko oruznistvo), несшей службу в сельских районах и на охране важных объектов, состоявшей на осень 1941 г. из 5 полков (командующий – генерал-майор Милан Меслер). В городах полицейские функции были возложены на Охрану порядка (Redarstvena straza, создана 30 аперля 1941 г.), первоначально насчитывавшую 5 тыс. сотрудников и организованную в 142 участка .
Основу всех вышеупомянутых силовых структур составляли хорваты, до войны проходившие службу в аналогичных формированиях королевской Югославии. Часть из них являлись активными членами «Усташи» или сочувствующими, однако все это были не «партийные» военизированные структуры. В то же время вариант «партийной армии» для НГХ, как и для большинства профашистских режимов, альтернативы не имел. С созданием собственно усташеских вооруженных формирований у Анте Павелича и его сподвижников первоначально возникло немало проблем. Главной из них было переформировать заговорщическо-повстанческую организацию в регулярно организованные элитные части, примером для которых служили «чернорубашечная милиция» фашистской Италии и СС нацистской Германии.
Указ о создании Усташеской армии (Ustaska vojnica) был подписан Анте Павеличем относительно поздно – 10 мая 1941 г. 27 мая в Загребе было сформировано Усташеское главное командование, которое возглавил полковник (pukovnik) Томислав Сретич (1902-1945). В качестве исходного материала для будущих элитных «политических солдат» НГХ на тот момент могли быть использованы:
1. Оклоло 300 прибывших с Павеличем из эмиграции боевиков (в основном испытанных ветеранов движения, представлявших единственную в нем организованную военную силу);
2. Около 4 тыс. людей Славко Кватерника, сконцентрированных в Загребе и отличавшихся как высоким боевым духом, так и невысокой дисциплиной (продолжали «отмечать» создание НГХ более месяца);
3. Еще несколько тысяч усташей, разбросанных по стране и находившихся в распоряжении местных функционеров (здесь встречались как вполне организованные отряды, так и обычные банды).
На базе эмигрантского отряда в мае 1941 г. был сформирован Батальон лейб-гвардии «поглавника» (Poglavnikova Telesna Bojna), дислоцированный в Загребе и несший охрану правительственной резиденции, а также обеспечивавший личную безопасность высших функционеров «Усташи». Его бойцы стали первыми, получившими введенную в мае 1941 г. единообразную усташескую униформу. Вопреки распространенному югославскими художественными фильмами стереотипу, она была не черной, а цвета «хаки» и состояла из однобортного кителя, галифе, двубортной шинели и бустины (у высших офицеров – фуражки). На головном уборе и воротнике располагались эмблемы организации. Существовали варианты кителей и шинелей с красными и трехцветными петлицами. Под китель носилась зеленая (допустимые варианты: серая или цвета «хаки») рубашка и коричневый (варианты: темно-зеленый или черный) галстук. Звание определялось по количеству круглых розеток и поперечных нашивок на рукавах, у офицеров располагавшихся на обшлагах, а у младших командиров – в верхней части рукава . «Усташи» имели собственную систему званий. Высший чин – крилник (krilnik), соответствующий генерал-майору – присваивался в исключительных случаях в качестве почетного звания (его имели только два человека – Славко Кватерник и Анте Вокич). Поэтому реально Усташескую Армию возглавлял полковник (pukovnik). До осени 1944 года это был Т. Сертич, а потом, до конца войны, Ивица Херенчич. Затем следовали: подпуковник (podpukovnik, подполковник), бойник (bojnik, майор), сатник (satnik, капитан), надпоручник (nadporunik, старший лейтенант), поручник (porunik, лейтенант), заставник (zastavnik, младший лейтенант), частницки намъестник (astniki namjestnik, прапорщик), стож водник (sto vodnik, старшина), стражарник (straarnik, старший сержант), водник (vodnik, сержант), разводник (razvodnik, младший сержант), ройник (rojnik, ефрейтор), и, наконец, усташ (ustas, рядовой).
В отличие от вооруженных сил НГХ, в Усташеской армии, помимо мужчин, служили и женщины, при чем в боевых подразделениях. Они были связистками, санинструкторами, ординарцами, сигналистками (горн и барабан) и даже полевыми мастерами по ремонту оружия.
Из дислоцированных в Загребе и на местах усташеских боевых отрядов к осени 1941 г. удалось сформировать 12 действующих батальонов (Ustaske djelatne bojne) самого различного состава (от 400 до 1 000 бойцов). Эти подразделения были вооружены преимущественно легким стрелковым оружием из бывших югославских арсеналов, имели явно недостаточное количество пулеметов и минометов, использовали для передвижения реквизированный или арендованный гражданский автомобильный или гужевой транспорт, и первоначально представляли довольно пестрое зрелище. На протяжении всего 1941 г. усташеской униформы не хватало, и отличительными знаками являлись кокарды на головных уборах (нередко самодельныe) и трехцветные повязки, носившиеся с гражданской одеждой, югославской или даже старой австро-венгерской формой. Равно отличали усташей и болтающиеся на поясах устрашающие ножи, которые они охотно пускали в ход во время расправ над своими жертвами. Следует отметить, что, несмотря на умение красиво маршировать на парадах и стойко держаться в бою, дисциплина даже в самых отборных усташеских подразделениях нередко оставляла желать лучшего. Процветали пьянство и мародерство, приказы нередко интерпретировались весьма вольно или попросту игнорировались, а власть командиров всех уровней держалась на жестоких наказаниях, в т.ч. телесных . По ходу войны эта ситуация только ухудшалась.
По уровню развития партийной иерархии «Усташа» также никогда не смогла сравниться ни с НСДАП, ни с итальянскими фашистами. Многие функционеры на местах действовали по принципу: «Поглавник» распоряжается в Загребе, а здесь распоряжаюсь я» , и делали в лучшем случае - то, что считали нужным, а в худшем – то, что хотели. Несмотря на создание централизованно управлявшейся Усташеской армии, они не спешили распускать подчинявшиеся только им отряды усташеской милиции. Особенно подобное «местничество» было распространено в Боснии, где в сентябре 1941 г. появилось одно из самых печально известных усташеских формирований – 1-й ударный усташеский полк (1vi jurisna Ustaska pukovnija), имановавшийся также «Черный легион» (Crna legija). Это формирование, первоначально насчитывавшее около 800 бойцов, но вскоре удвоившее свою численность, возглавил ветеран усташеского движения и бывший политэмигрант Юре Францетич, отличавшийся как организаторскими талантами и личной храбростью, так и абсолютной безжалостностью. Под его командованием «легионеры», отличительным знаком которых стали черные головные уборы и черные рубашки (позднее – полностью черная униформа), отметились высокой боеспособностью и жестокими расправами над сербским мирным населением , о которых будет подробнее рассказано ниже.
Помимо всех упомянутых усташеских формирований, в которых к осени 1941 г. насчитывалось примерно 15 тыс. чел.*, по всей территории НГХ действовало также неопределенное количество самостоятельных отрядов и банд, позиционировавших себя как «усташи» - так называемые «дикие усташи» (divlje ustase). Эти вошедшие в историю своими зверствами (в первую очередь против сербов и цыган) группировки породил подпольный период деятельности «Усташи», когда в основе принадлежности к организации зачастую лежало не регулярное членство, а самоидентификация. После выхода из подполья многие самочинные усташи не пожелали подчиняться Загребу, а нередко «записаться усташами» успели и уголовные элементы. Точная численность «диких усташей» учету не поддается, однако несомненно, что они исчислялись тысячами – как и их невинные жертвы.
Помимо государственного и военного строительства, «Усташа», придя к власти, активно занялась определением международного положения и статуса НГХ. 15 июня 1941 г. Хорватия присоединилась к антикоминтерновскому пакту, а 14 декабря – объявила войну Великобритании. Ключевую роль в становлении НГХ сыграл Римский договор 18 мая 1941 г., заключенный с Италией. Югославские историки чаще всего вспоминали территориальные аспекты этого договора, легшие в послевоенные годы в основу обвинения Анте Павелича в государственной измене. Италии была передана северная часть побережья Долмации с городами Шибеник и Сплит, а также значительная часть прибрежных островов (в этой канве НГХ заявляла об «отсутствии намерения иметь военный флот»). Однако Римское соглашение имело и важный политический компонент: оно предоставляло Италии право в течение 25 лет «выступать гарантом и защитником независимости и целостности» НГХ, а также восстанавливало монархическую форму управления хорватским государством. Королем Хорватии с именем Томислава II (прямая параллель с легендарным средневековым правителем) провозглашался представитель итальянского королевского дома – принц Аймоне Маргарита Мария Джузеппе ди Торино, герцог Аосты и Сполето. Впрочем, эти «реверансы» перед Италией носили со стороны Анте Павелича в основном декоративный характер. Ряд современных хорватских историков полагает, что негласным условием Римского договора было как раз невмешательство Италии во внутренние дела НГХ. Именно поэтому король Томислав II так ни разу и не появился в Загребе, а Муссолини не пытался навязывать хорватам свою волю . Очевидно, что руководители «Усташи» в 1941 г. сделали ставку на проитальянскую ориентацию отнюдь не из чувства благодарности «дуче» за многолетнее тюремное заключение. Декларируя союз с Италией, в балканской политике делавшей ставку на местные политические силы, они тем самым заручались неприкосновенностью НГХ перед Третьим рейхом, который не был склонен предоставлять своим союзникам в бывшей Югославии чрезмерной автономии. Пример: прогерманское сербское правительство генерала Милана Недича, вынуждено было разместить на своей территории крупные и имевшие фактически неограниченные полномочия германские оккупационные контингенты, в то время, как присутствие Вермахта в НГХ до 1943 г. было гораздо менее заметным.
Тем не менее, и нацистской Германии «Усташи» были вынуждены сделать территориальный подарок: придунайская воеводинская область Срем, примыкавшая непосредственно к Белграду, в мае 1941 г. была передана под управление германской оккупационной администрации. Очевидно, гитлеровцы, предчувствуя кровопролитное столкновение между хорватами и сербами, поспешили создать «подушку безопасности» на наиболее важном направлении. Венгрии отошла область Баранья на северо-востоке Хорватии, заселенная преимущественно этническими венграми и сербами . Впрочем, как и планировали усташи, щедрой компенсацией за их территориальную уступчивость стало присоединение к НГХ Боснии и Герцеговины. Согласно официальным данным Загреба, новая хорватская держава заняла 115.133 кв. км., а ее население составило 6 966 729 чел. Из этого числа «чистых хорватов» было 4,817 млн. чел. (включая и босняков-мусульман), «этнических сербов» – 1,848 млн. чел, «фольксдойче» – 145 тыс. чел., венгров - около 70 тыс. чел., словенцев – 37 тыс. чел., словаков и чехов – 44 267 чел. За пределами НГХ проживало 1 727 548 хорватов . Евреи и цыгане в перепись населения внесены не были, что красноречиво свидетельствовало об уготованном им усташами будущем.

_____________________________________________________________Михаил Кожемякин

Глава 4. Этнические чистки и вооруженная борьба на территории НГХ в 1941-42 гг.

После установления усташеского режима территорию НГХ захлестнула волна массовых убийств и депортаций сербского гражданского населения. Оценки югославскими и западными исследователями числа мирных сербов, погибших от рук усташей, рознятся от 290 до 600 тыс. чел. Некоторые современные сербские авторы полагают, что речь может идти о 700 тыс. или даже о 1 200 тыс. жертв, что дает им основания говорить о «развязанном хорватскими приспешниками нацистов в годы Второй мировой войны геноциде сербского народа». Западные и хорватские историки предпочитают пользоваться выражением этнические «чистки», тем более, что именно этим термином (ciscenje) сами усташи именовали свою кровавую политику в отношении «неарийцев». Так или иначе, это не меняет сущности тягчайших военных преступлений и преступлений против человечности, совершенных приверженцами «Усташи» в 1941-1945 гг. На фоне злодеяний против сербского народа, нередко менее известным остается тот факт, что усташи внесли свой зловещий вклад в развязанный нацистами геноцид евреев («холокост») и цыган, число жертв среди которых в НГХ достигло 32 тыс. и 26 тыс. соответственно (в довоенный период на территориях, вошедших в НГХ, проживало около 40 тыс. евреев, число цыган точно установить сложно).
Жестокие расправы усташей над сербами в 1941 г. начались с первых дней существования НГХ. Некоторые хорватские авторы полагают, что разгулу насилия способствовали появившиеся сведения о том, что националистически настроенные сербские военнослужащие и резервисты, объединившиеся в иррегулярные вооруженные формирования («четники»), на сербо-хорватской границе и в Боснии расстреливали этнических хорватов, которые возвращались домой из частей развалившейся югославской армии. Среди погибших был международно известный парашютист-спортсмен капитан югославских ВВС Феликс Доминиканич, вместе с несколькими летчиками и авиатехниками-хорватами убитый сербскими жандармами близ сараевского аэродрома 15 апреля. Установлено, что все они честно исполняли свои воинские обязанности; Доминиканич выполнил 14 боевых вылетов. Под расстрелом он крикнул: «Ублюдки, стреляете по своим боевым товарищам!» Известны также несколько случаев казни захваченных усташей в последние дни апрельской войны по приказу сербских офицеров. Например, 13 апреля бойцы Летучего отряда, которым командовал будущий лидер четницкого движения Сербии полковник Драголюб «Дража» Михайлович, после подавления сопротивления в хорватском селе Дервента сбросили нескольких усташей на штыки из окна здания управы . Все эти эпизоды облегчили в апреле 1941 г. пропагандистскую компанию «Усташи» для развязывания антисербского террора. Охватившее НГХ кровавое безумие было спонтанным по характеру, но подготовленным десятилетиями накапливавшейся в хорватском обществе ненавистью к сербам, планомерно взвинчивавшейся и направлявшейся в выгодное русло ультра-националистами типа усташей.
В отличие от Гитлера и других функционеров Третьего рейха, Анте Павелич и его ближайшие сподвижники избегали оставлять документальные свидетельства своей командной ответственности за проведение в НГХ этнических чисток. Однако достоянием истории стали их многочисленные устные и публицистические заявления, четко говорящие о том, что готовили усташи «неарийскому населению» НГХ. Сам «поглавник» недвусмысленно заявил: «Если государство и я должны будем исчезнуть, все же после нас останется некая единая национальная территория Хорватии, которую мы оставим как наследство… Тогда по крайней мере сербский вопрос будет решен» . «Решения сербского вопроса» усташи планировали достичь посредством уничтожения 1/3 проживавших в НГХ сербов (в первую очередь интеллектуальной элиты, православного духовенства и лиц с активной общественной позицией), депортации еще 1/3 в Сербию и Черногорию (этого должно было хватить для личных знакомых усташей, которых им все-таки было стыдно убивать), и обращения оставшейся 1/3 (в основном молодых женщин и детей, а также неграмотных крестьян) в католическую веру и «хорватство». Считается, что авторство этой «пропорции» принадлежит министру внутренних дел усташеского режима Андрие Артуковичу . Не менее красноречивы были и антисемитские заявления: уже 20 апреля 1941 г. на страницах официоза «Хорватский народ» главный усташеский публицист Миле Будак опубликовал призыв: «Против евреев срочно должны быть приняты наистрожайшие меры» .
Усташеское руководство начало репрессивную политику против «неарийцев», указами от 21-23 мая 1941 г. по примеру нацистов введя постоянное ношение им желтых нарукавных повязок с заглавной букрой «Z» (Zid, еврей) - для евреев, «С» (Cigan, цыган) - для цыган и «Р» (Pravoslavac, православный) - для сербов. Справедливости ради следует отметить, что эти повязки на практике были розданы лишь в наиболее крупных городах, однако в провинции усташи и так безошибочно идентифицировали своих жертв. Организованные убийства сербов начались во второй половине апреля 1941 г. и достигли апогея 28 июня, в традиционный сербский религиозно-общественный праздник Видовдан (память битвы на Косовом поле1389 г.), когда усташи в массовом порядке «накрыли» православных, собравшихся на церковные службы. Наметилась драматическая тенденция, что в крупных городах сербское, еврейское и цыганское население в массовом порядке арестовывалось и сгонялось в места предварительного содержания, в то время, как в провинции сербы в основном безжалостно уничтожались, евреи – эпатировались в районные центры, а цыган поначалу не трогали. Более того, усташи нередко заставляли цыганские оркестры играть во время расправ и своих пирушек. Исполнителями кровавой работы в большинстве случаев выступали местные руководители отделений «Усташи» с подчинявшимися им боевыми отрядами, к которым в Боснии присоединились формирования мусульман.
Вот лишь несколько примеров усташеских зверств 1941 г., описанных отнюдь не враждебными НГХ очевидцами. Пишет итальянский генерал А. Лузана: «Объезжая места… к северу от Дубровника, я узнал от наших офицеров связи, что усташи Павелича накануне свершили преступления в селе Пребиловцы… Мне не хватает слов, чтобы описать то, что мы там застали. Из более чем тысячи человек в селе больше нет никого. Спаслись только около 300 вооруженных мужчин, которые смогли прорвать усташеское окружение и бежать в горы… Усташи похватали остальных 700 жителей села Пребиловцы, всех их бросили в яму и убили зверским образом. В школе мы обнаружили зарезанными учительницу и… ее учеников. Ни один ребенок не был старше 12 лет!.. Резня сербов достигла таких масштабов, что в этих краях отравлены многие водоемы. Из одного родника в Поповом Поле, недалеко от ямы, в которую было брошено 4 000 убитых сербов, била красноватая вода, я лично проверил это!» Свидетельствует мостарский католический епископ д-р Мишич: «Из Мостара и Чаплина по железной дороге было отправлено шесть вагонов женщин, девушек и детей… Их довезли до станции Сурманцы, где вывели из вагонов, завели в горы и живыми сбросили – матерей и детей – в глубокие пропасти. В приходе Клепца были перерезаны 700 схизматиков (православных – прим. авт.) из соседних деревень» . Вспоминает Д. Антишич, летом 1941 г. молодой рядовой усташ, со своим подразделением захвативший пытавшихся бежать в Черногорию воспитанниц женского православного пенсиона в Сараево и их наставницу: «Аца обругал наставницу «старой крысой» и заколол штыком на глазах у ее учениц… Мы заперли насмерть перепуганных девушек в караулке и уселись пить, громко, чтобы они слышали, хвалясь, как завтра будем насиловать и резать их» . Правда, в последнем случае начинающие усташи, протрезвев, опомнились и помогли своим сербским сверстницам перебраться через границу, но это был редкий случай.
Тем не менее, было бы неверным полагать, что все усташи являлись жестокими фанатиками или подонками, патологически склонными к насилию; в их рядах было немало романтиков и просто случайных людей, оказавшихся там по стечению обстоятельств. Однако, хотя почти все современники вспоминают, что многие усташи самоустранялись от участия в расправах, или даже открыто отказывались убивать мирных людей вопреки угрозе дисциплинарного наказания, случаи, когда члены «Усташи» любых рангов пытались воспрепятствовать этническим чисткам или спасти обреченных, были крайне редки (Самым известным из них, признанным даже югославскими коммунистическими авторами, является отказ усташеского руководителя Сребреницкого уезда, Босния, д-ра Асима Чемерлича выполнить приказ властей из Тузлы и Сараево о «зачистке» сербов. Впрочем, в сентябре 1941 г. Чемерлич и большинство его людей были убиты при нападении партизан; пришедшие следом каратели отыгрались на сербском населении). Вероятно, бредовая идея о том, что присутствие «неарийцев» является угрозой независимой Хорватии, прочно укоренилась в сознании очень многих хорватов начала 1940-х гг. В то же время необходимо отметить, что к сербам, находящимся за пределами НГХ, усташи относились вполне нейтрально. С весны 1942 г. режим Анте Павелича поддерживал дипломатические отношения с коллаборационистским сербским правительством генерала Недича, и их вооруженные силы даже проводили совместные операции против партизан .
Единственной влиятельной силой, с первых дней усташеского террора ставшей на защиту сербов и евреев, вопреки созданному коммунистической историографией стереотипу, являлась католическая церковь Хорватии. Несмотря на то, что некоторые приходские священники, зараженные идеями национализма, одобряли убийства или даже принимали в них участие, большинство высшего духовенства выступало в защиту невинных жертв. 14 мая 1941 г. архиепископ Степинац поводом убийства усташами в Глине 260 сербов направил Анте Павеличу письмо следующего содержания: «Я знаю, что сербы совершили тяжкие преступления в нашем отечестве за 20 лет своей власти. Но все равно считаю своей епископской обязанностью поднять свой голос в их защиту и заявить вам, что происходящее противоречит католической и человеческой морали. Прошу вас принять самые скорые меры, чтобы на территории Независимого государства Хорватии больше не был убит ни один серб, если только судом не будет доказано, что он виновен в деяниях, наказуемых смертной казнью» . 22 мая Степинац протестовал против решения о том, что все евреи должны носить отличительные повязки. Когда загребскому архиепископу стало ясно, что усташеские власти игнорируют его требования, и репрессии ширятся, он разослал священникам на местах циркуляр следующего содержания: «Когда придут к вам лица православного и иудейского вероисповедания, которые находятся в смертельной опасности, и захотят перейти в католичество, сделайте это ради спасения человеческих жизней без промедления. Не требуйте от них никакого особого знания веры, так как православные такие же крещеные, как и мы, а из иудейской веры христианство ведет свои корни» . Следуя наставлениям своего архипастыря, многие католические священники Хорватии внесли посильный вклад в спасение сербов и евреев, а также в «смирение ярости» рядовых усташей. Впрочем, католическое духовенство не преминуло воспользоваться сложившейся ситуацией и для традиционного для него прозелитизма. «Нужно приложить все силы, чтобы воспрепятствовать массовому переходу сербов из чувства протеста в ислам, - писал тот же Алоизие Степинац. – С учетом этого надо особенно ответственно подходить к отбору миссионеров для работы среди них». Считается, что число «новых католиков» среди сербов, православную религиозность которых многие беспристрастные наблюдатели признают скорее показной, чем искренней, вскоре достигло 300 тыс. чел.
Однако не все искали спасения в новой вере. Массовые убийства усташами сербского населения вызвали в июне 1941 г. начало стихийного восстания в местах его компактного проживания – в восточной Боснии, на боснийском плоскогорье Козара и в Крайне (обширная область в центральном районе хорватско-боснийской границе). Сербские крестьяне-поселенцы, многие из которых традиционно имели в доме оружие, объединялись в импровизированные боевые отряды и прикрывали отступление в труднодоступные горно-лесистые районы своих семей. Присутствие остаточных групп сербских военнослужащих и жандармов, не прекративших сопротивления с окончанием войны и в мае-июне 1941 г. активно организовывавшихся в так называемое «четницкое движение» (четнички покрет) вокруг полковника «Дражи» Михайловича, придало этому восстанию элемент организации. После нападения нацистской Германии на СССР политбюро ЦК югославской компартии (КПЮ) во главе с генеральным секретарем Иосипом Броз Тито также принимает решение о начале вооруженной борьбы и создает Главный штаб «Народно-освободительных партизанских отрядов Югославии» (Narodnooslobodilaсki partizanski odredi Jugoslavije). После этого к руководству восстанием сербов в НГХ подключаются и коммунисты. Парадоксально, но в первые месяцы они и монархисты-четники действуют там сообща, хоть и не всегда согласованно, а ожесточенные стычки на идеологической основе происходят в основном словесно на совместных военных советах. Более того, несмотря на то, что быстро обособляются четницкие и партизанские (термин «партизанский» в годы Второй мировой войны в Югославии становится синонимом «коммунистический») отряды, во многих сербских повстанческих формированиях в Боснии долгое время одни бойцы продолжают носить на шапках монархические кокарды, а другие – красные звездочки . Силы повстанцев вскоре исчислялась в 20 тыс. чел. В т.ч. коммунисты смогли развернуть шесть крупных отрядов численностью 7 300 бойцов, на вооружении которых было даже несколько горных орудий . Летом-осенью 1941 г. сербские «народные мстители» вели с усташеско-домобранскими частями ожесточенные бои. Отсутствие у обеих сторон серьезного боевого опыта в сочетании с высоким боевым духом превратили боевые действия на этой стадии в кровавое столкновение бойцов-любителей, в котором и сербы, и хорваты нередко допускали фатальные тактические ошибки и несли тяжелые потери. К сентябрю-октябрю 1941 г. четницко-партизанским подразделениям удалось установить контроль над значительными районами восточной Боснии с городами Братунац, Сребреница, Горажде, Власеница, Олово, Рогатица, Фоча и Чайниче. Повсеместно это сопровождалось резней четниками мусульманского мирного населения и хорватских пленных, которую сербские националисты провозгласили «актом отмщения»; коммунисты уничтожали тех, кто попадал под определение «классового врага» без разбора национальной принадлежности. В свою очередь, усташеско-домобранские силы, среди которых наибольших успехов добился «Черный легион» майора Юре Францетича, сумели разгромить несколько крупных группировок повстанцев, сопровождая это массовыми убийствами всех попадавших им в руки сербов . Однако подавить восстание они были не в силах. Германские и итальянские части, которых на территории НГХ было немного и которые занимались преимущественно обеспечением и охраной коммуникаций, в 1941 г. принимали участие в боевых действиях только когда подвергались нападениям партизан. Четники, зная о практиковавшихся немцами в Сербии расстрелах 100 заложников за одного убитого солдата и 50 – за раненого, предпочитали не провоцировать оккупантов. Это стало одним из поводов к обострению конфликта между коммунистами и монархистами, но на территории НГХ их непрочный союз продержался дольше всего.
Боевые действия в Боснии интенсифицировались зимой 1941-42 гг., когда главные силы коммунистических партизан Тито потерпели поражение в Сербии от немецких оккупантов, войск правительства Недича и четников (падение «Ужицкой республики»). Не находя массовой народной поддержки на сербской территории, Тито принял решение перенести центр борьбы в Боснию. В декабре-январе 1941 г. партизаны, в т.ч. отборная 1-я пролетарская ударная бригада, пополнившиеся черногорскими коммунистическими отрядами, совершили форсированный марш по заснеженным горам (Игманский марш) и соединились с сербскими повстанцами в Боснии. Произошел жесткий захват коммунистами руководства сербским восстанием с ликвидацией всех неудобных им командиров; четники ответили убийствами коммунистов. С этого момента шаткий союз между партизанами и четниками окончательно развалился и сменился яростным вооруженным противостоянием, которое, впрочем, не мешало обеим сторонам сражаться и с усташами. Видя неспособность своих хорватских союзников положить конец партизанскому движению, гитлеровское командование 15 января 1942 г. впервые активно вмешалось в борьбу на территории НГХ, бросив против партизан в Восточной Боснии 342-ю и 718-ю пехотные дивизии . Однако, несмотря на мощное огневое превосходство и воздушную поддержку, эти полевые соединения оказались в условиях партизанской войны в горно-лесистой местности менее эффективны, чем усташи и домобраны. Впрочем, домобранские части, комплектуемые на основании всеобщей воинской обязанности «арийского населения» в НГХ, тоже демонстрировали весьма неравномерную боеспособность. Оплаченными большими потерями, успехи антипартизанской операции оказались ограниченными, и в основном были достигнуты хорватскими частями. Жертвы гражданского населения, сербского и мусульманского, безжалостно уничтожавшегося всеми сражающимися сторонами, вновь исчислялись многими тысячами. Партизаны, хоть и изрядно потрепанные, продолжали контролировать немалую часть территории НГХ.
Руководство «Усташи» полностью осознавало в целом неудачный для него ход боевых действий в 1941-1942 гг., что вызвало соответствующие военно-организационные мероприятия. НГХ все больше милитаризировалась. Была существенно увеличена Усташеская армия: в 1942 г. были созданы дополнительно 27 усташеских действующих батальонов (получившие номера с 13-го по 39-й). Для подготовки личного состава из усташеской молодежи и мобилизованных на военную службу партийцев старших возрастов по территориальному принципу были сформированы 27 учебных батальонов (Ustaske pripremne bojne), которые также привлекались к выполнению охранных задач. В конце 1942 г. 39 действующих батальонов были переформированы в шесть оперативных бригад (I-VI). Каждое подобное соединение (Ustaski stajaci djelatni sdrug) включала в себя от четырех до девяти батальонов и, как правило, артиллерийское подразделение. Пять бригад располагали также танковыми ротами. Эти подразделения были укомплектованы преимущественно легкими танками СА «Fiat Ansaldo» L6/40 и танкетками CV «Fiat Ansaldo» L38 итальянского производства, однако встречались и настоящие бронированные раритеты типа архаичных французских танков «Renault» FT-17 и бронеавтомобилей самых разных моделей, унаследованных от югославской королевской армии . Позднее было сформировано еще 12 бригад (VII-XVIII), а также Загребская гарнизонная бригада. Всего до 1944 г. было создано 89 усташеских батальонов, из них 66 действующих, два запасных, один охранный, четыре – железнодорожной охраны и шестнадцать гарнизонных. Гарнизонные батальоны (Posadne bojne) были переформированы из бывших учебных. К 1944 г. Усташеская армия насчитывала 76 тыс. бойцов , т.е. была проведена почти полная мобилизация всех членов «Усташи» (как мужчин, так и женщин, с 1943 г. направлявшихся на практически все нестроевые должности – от санитарок и поваров до водителей и оружейных техников).
Под угрозой партизанских и четницких диверсий были серьезно усилены усташеские части, охранявшие первых лиц НГХ и особо важные правительственные объекты. 10 мая 1942 г. батальон лейб-гвардии «поглавника» был развернут в бригаду (Poglavnikov tjelesni sdrug), состоящую из гвардейского, кавалерийского и автомобильного батальонов. К концу 1943 г. бригада включала в себя уже два полка, семь батальонов и одну танковую роту.
Для охранной службы на железнодорожных коммуникациях были созданы Усташеские железнодорожные части (Zeljeznicka vojnica). В 1942 г. восемь подобных батальонов были реорганизованы в 1-ю и 2-ю Коммуникационные бригады.
В Усташеской армии на особых правах служили этнические немцы. К сентябрю 1942 г. существовало четыре немецких батальона: «Принц Ойген», «Людвиг фон Баден», «Генерал Лаудон» и «Эмануэль фон Байерн». Формально являясь усташескими частями, «фольксдойчи» получили черное обмундирование и знаки различия СС. Они участвовали в атипартизанской борьбе в Славонии и Среме, охотно подчиняясь германскому командованию и нередко игнорируя приказы из Загреба. Таким образом Третий рейх создал своеобразный фундамент для развертывания впоследствии в НГХ частей Войск СС (Waffen SS). В свою очередь, Анте Павелич всеми возможными способами сопротивлялся этому, настаивая на полной самостоятельности своих вооруженных сил. Домобранские части, выделенные Павеличем для участия в войне нацистской Германии против СССР - 369-й усиленный пехотный полк (3 пехотных и 1 учебный батальоны, артдивизион и подразделения усиления ), Хорватский воздушный легион (истребительная и бомбардировочная эскадрильи) и Хорватский морской легион (флотилия тральщиков-охотников, береговая батарея и рота морской пехоты) были единственными, поставленными под германское командование, однако с сохранением статуса войск НГХ. По отношению к официальным покровителям НГХ итальянцам эта позиция «поглавника» была несколько мягче, и в ноябре 1941 г. им было позволено сформировать для действий на Восточном фронте Моторизованный хорватский легион (Legia Croata autotransportabile) в составе «чернорубашечной милиции». Эта часть состояла из двух пехотных и одного резервного батальонов, артдивизиона и минометной роты и насчитывала 1 320 чел. Все вышеуказанные «экспедиционные» части, кроме военно-морских и военно-воздушных, были перемолоты в битве под Сталинградом.
Существенную реорганизацию претерпели также армейские структуры (Domobranstvo), в составе которых под влиянием реалий партизанской войны в 1942 г. появились горная дивизия (4 четырехбатальонных бригады, 17 тыс. чел.) и три броне-механизированных батальона. В ВВС были развернуты 7 авиаполков (19 авиаэскадрилий, имевших на вооружении самолеты германского, итальянского, французского, чешского и югославского производства. Наиболее современными из них были из истребителей: более 50 «Messerschmitt» Bf-109 и 48 «Morane-Saulnier» M.S.406; из бомбардировщиков: 62 «Dornier» Do-17. За годы войны хорватские пилоты одержали около 200 воздушных побед, 164 из которых - на Восточном фронте), парашютная рота и зенитно-артиллерийские части (последние успешно использовались для обстрела высокогорных целей). Общая численность армейских структур была доведена к 1943 г. до 100 тыс. чел.
Такое развертывание вооруженных сил привело к тому, что к исходу 1941 г. НГХ полностью исчерпала свои скудные арсеналы и была вынуждена обратиться за помощью в вооружении и оснащении своих частей к покровителям – фашистской Италии и нацистской Германии. В результате на протяжении всей войны в Хорватию поступали ограниченные партии германского и итальянского оружия (в основном автоматического), боевой техники (авиационной и бронетанковой), снаряжения и обмундирования. Однако в основном немцы и итальянцы ограничились тем, что открыли для усташеского режима склады с трофеями, захваченными в апреле 1991 у югославской армии. До самого конца войны усташи и домобраны воевали преимущественно устаревшим югославским оружием и испытывали острую нехватку в боевых материалах и даже в единообразной униформе. В свою очередь, НГХ расплачивалась за поставки продукцией национального сельского хозяйства и легкой промышленности, предоставлением своим партнерам концессий и рабочей силы для развертывания на ее территории экстерриториального производства, а также рядом юридических льгот. В частности, с февраля 1942 г. германские и итальянские военнослужащие, совершившие на хорватской территории уголовные и военные преступления, были неподсудны органам юстиции НГХ .
Значительно окрепшие и приобретшие боевой опыт усташеско-домобранские силы весной-летом 1942 г. перешли в широкомасштабное наступление против коммунистических партизан Иосипа Броз Тито во всех основных районах их активности. Германские и итальянские части, вопреки созданному югославскими историками стереотипу, на данном этапе вновь выполняли вспомогательные функции.
Однако Анте Павелич был намерен действовать против коммунистов не только военными методами. В 1942 г. усташеский режим сделал ставку на то, чтобы политико-идеологическими маневрами лишить партизан их основной опоры на территории НГХ – доведенного до отчаяния хорватским террором сербского крестьянства. Поняв, что решить «сербскую проблему» репрессивно-карательными методами ему не удастся, «поглавник» принял решение «сменить кнут на пряник». В марте 1941 г., т.е. сразу после провала зимнего германско-хорватского наступления, в НГХ была объявлена амнистия «всем участникам вооруженных банд» с обещанием, что они «не понесут никакого наказания за любую прежнюю боевую деятельность», если сложат оружие и «вернутся в свои дома к мирному труду». «Всем, кто искренне признает государство Хорватию, хорватское правительство гарантирует равенство перед законом независимо от национальности и вероисповедания и обеспечит защиту жизни и имущества», - гласил текст амнистии, контроль за соблюдением которой брало на себя командование германскими войсками на территории НГХ. При этом официальный Загреб лицемерно возлагал ответственность за резню сербов весной-летом 1941 на «некоторых безответственных и злонамеренных вожаков местных формирований», велеречиво суля «открытое расследование и законное наказание их злодеяний над нашими сербскими друзьями и соседями» .
Одновременно усташеское руководство начало искать путей заключения перемирия со своими бывшими заклятыми врагами – четниками. При посредничестве сербского правительства генерала Недича в Белграде весной 1941 г. эмиссарам НГХ удалось установить непосредственный контакт с представителем «Дражи» Михайловича в Боснии майором Ездимиром Дангичем. Упирая на смертельную опасность, исходящую от общего врага – коммунистов, хорватские националисты призывали сербских националистов объединить свои усилия в борьбе против него. Сам руководитель четницкого движения «Дража» Михайлович всегда отрицал любой «преступный союз с кровавыми усташами»; однако майор Дангич, прагматичный командир, придерживался иного мнения. В обмен на прекращение репрессий против сербского населения НГХ и наказание виновных усташеских функционеров, он был готов на «некоторые частные соглашения о совместных действиях против красных». В результате в апреле 1942 г. Баня-Луке было подписан договор, которым фиксировалось, что «участники четницких формирований признают Независимое государство Хорватию… а потому прекращают все враждебные действия против военных и гражданских властей НГХ. Четнические части совместно с вооруженными силами НГХ добровольно будут содействовать разгрому и уничтожению коммунистическо-большевицких банд под общим руководством командующего всеми вооруженными силами «поглавника» НГХ, командиры же четницких частей (воеводы) будут сами руководить своими операциями…» . В соглашении также предусматривалось самоуправление сербских общин на территории НГХ и исполнение молодыми сербами воинской обязанности исключительно в «четницких частях». Т.е. фактически признавался «статус кво», достигнутый боснийскими и крайнскими сербами в ходе восстания 1941 г.
Еще одним методом подчинения усташеским режимом сербского населения было создание в 1942 г. так называемой «Хорватской православной церкови» (Hrvatska pravoslavna crkva, ХПЦ), независимой от Сербской патриархии в Белграде. Необходимо заметить, что из 577 представителей православного духовенства на территории НГХ 219 (в т.ч. трое епископов) были убиты, а большая часть оставшихся в живых изгнаны в Сербию еще в 1941 г. Было разрушено 299 православных храмов . Усташи рассчитывали, что сербское население, оставшаяся без духовных пастырей и церквей, должно было потянуться в новую церковь. Проектом создания ХПЦ занимался Отдел веры министерства обновления НГХ, в компетенцию которого ранее входила ликвидация православных церквей и обращение сербов в католичество. Этот отдел организовал в Загребе инициативную группу православной сербской интеллигенции, которая составила прошение об основании новой церковной общины. 3 апреля 1942 г. Анте Павеличем было подписано "Законное определение о Хорватской православной церкви". Вскоре в храме Преображенья в Загребе была проведена первая литургия, которую служил православный священник хорватского происхождения Васо Шурман. Он же обнародовал по радио и в печати призыв к православным сербам переходить в ХПЦ. Усташеский режим также обратился за помощью в создании ХПЦ к русской белоэммиграции, довольно широкие круги которой в бывшей Югославии сотрудничали с оккупантами. 80-летний архиепископ Русской православной церкви за границей (РПЦЗ) Гермоген (Г. И. Максимов) согласился возглавить православных в НГХ. 29 мая 1942 г. «поглавник» принял делегацию ХПЦ во главе с Гермогеном, а 5 июня подписал устав ХПЦ, где именовал "преосвященного архиепископа Гермогена митрополитом Загребской митрополии ХПЦ с резиденцией в Загребе". 8 июня в загребской церкви Преображенья «союзный» румынский патриарх Никодим рукоположил Гермогена в сан митрополита. Глава ХПЦ немедленно принес клятву верности НГХ и «поглавнику» Анте Павеличу. Новая церковь пользовалась поддержкой усташеского режима, издавалась газета "Глас православия", но серьезной проблемой ХПЦ оставалась нехватка готового сотрудничать с ней духовенства. Например, ХПЦ делилась на четыре епархии, но из-за отсутствия иерархов Гермоген был вынужден назначить туда архиерейских наместников; все они были русскими эмигрантами. Единственный епископ ХПЦ Спиридон (Мифка) был рукоположен в августе 1944 г. 27 июля 1942 г. при содействии внешнеполитического ведомства НГХ Гермоген получил каноническое признание от Вселенского патриарха. Последовало признание от всех православных церквей стран «Оси», а также находящихся под оккупацией.
Сербские авторы полагают, что конечной задачей ХПЦ было заключение унии с Римом, аналогичный тезис широко пропагандировала в годы войны и Сербская патриархия, которая признала ХПЦ не каноничной. Все священники, пошедшие за ХПЦ, должны были лишиться сана и подвергнуться церковному суду. Синод Сербской православной церкви обратился с жалобой к главе РПЦЗ митрополиту Анастасию; в результате на архиерейском суде Гермоген был исключен из состава Синода РПЦЗ, а его действия были признаны «нарушающими права сербской церкви». Значительная часть православных в Боснии и Хорватии остались верны Сербской православной церкви. Тем не менее, до 1944 г. было создано 65 приходов ХПЦ, причем треть священников в них происходила из русской эмиграции .
Следует признать, что новая политика усташей вскоре принесла свои плоды. Даже коммунистические историки Югославии признавали, что весной-летом 1942 г. сербское население НГХ в массовом порядке отвернулось от партизан Тито. Своими жестокими реквизициями продовольствия и скота, убийствами «классовых врагов» и насаждением идеалов социализма, коммунисты оказались глубоко чужды мелкобуржуазному сознанию сербского крестьянина. В то же время четники, оперировавшие постулатами «веры, короля и отечества», представлялись ему «своим войском». Соглашение четницких воевод с усташами, вопреки усилиям партизанских пропагандистов, было воспринято сербским населением НГХ как победа, т.к. узаконивало все завоевания восстания лета-осени 1941 г. Плоды этого не замедлили сказаться в принявшем для партизан характер эпидемии переходе «унаследованных» ими от сербского восстания бойцов в лагерь четников. Так, только за последнюю неделю апреля 1942 г. в Восточной Боснии на сторону четников перешли четыре партизанских батальона – Мокраньский, Чрновырхский, Нишичкий и Варешский в полном составе и во главе со своими командирами (политкомиссары при этом были убиты) .
Несмотря на то, что силы партизанской Народно-освободительной армии Югославии (Narodnooslobodilacka vojska Jugoslavije, НОАЮ) в 1942 г. были примерно сопоставимы с хорватскими вооруженными силами, этот год ознаменовался для югославских коммунистов самыми тяжелыми поражениями на территории НГХ. В Восточной Боснии усилившиеся четники и усташеско-домобранские части упорно теснили партизан, сократив контролируемые ими районы до масштаба незначительных анклавов. Тяжелое поражение потерпели партизаны в июне-июле 1942 г. на плоскогорье Козара, где 21-тысячный ударный корпус войск НГХ при поддержке 3 тыс. четников и 9 тыс. гитлеровских и венгерских военных за считанные дни разгромил дислоцировавшуюся там сильную группировку НОАЮ (Bitka za Kozaru). Однако, сами потеряв в боях до 3 тыс. чел. убитыми и ранеными, усташи, домобраны и оккупанты обрушили на местное население чудовищные репрессии. 68 тыс. жителей, обвиненных в пособничестве партизанам, были депортированы в концентрационные лагеря, а еще более 33 тыс. гражданских лиц и партизан - убиты . Только менее 900 партизан сумели мелкими группами просочиться из окружения. Особенно устрашающую репутацию заслужили своими безжалостными карательными операциями на Козаре батальоны печально знаменитого «Черного легиона» под командованием очень популярного в рядах усташей майора Юре Францетича.
Оказавшись в тяжелом положении, Иосип Броз Тито и командования НОАЮ сумели, тем не менее, продемонстрировать смелое стратегическое мышление и умелое тактическое руководство своими войсками. Осенью 1942 г. ими была начата скрытная передислокация всех сохранивших боеспособность партизанских сил на территории НГХ в Крайну – преимущественно горный район на боснийско-хорватской границы. Несмотря на тяжкие лишения, партизанам удалось сконцентрироваться в заданных районах. 2-4 ноября 8 отборных партизанских бригад, усиленных артиллерией, внезапно развили мощное наступление на крупный районный центр Бихач (Bihacka operacija). Несмотря на отчаянное сопротивление противостоявших им 4-й усташеской бригады и 12-го пехотного полка НГХ, партизаны успешно овладели городом*. После победы партизанами были убиты 130 захваченных ими (преимущественно раненых) усташей, а, по данным хорватских авторов – еще и 740 пленных домобранов и служащих местной администрации. Воспользовавшись возникшим в Загребе замешательством, главным силам НОАЮ в ноябре-декабре 1942 г. удалось подтянуться в район операции и установить контроль над обширными территориями Крайны (более 40 тыс. кв. км.), создав так называемую «Бихачскую республику» (Bihacka republika). Под защитой оборонительных рубежей на труднопроходимых горных перевалах, партизаны использовали ее как плацдарм для наращивания сил .
Поспешно организованные попытки хорватских войск ликвидировать «коммунистическое царство» потерпели неудачу: усташеское руководство явно запаниковало и бросало свои силы в бой по частям прямо «с колес» без должной подготовки. В серии таких провальных атак 22-27 декабря 1941 г. у городка Ливно под шквальным огнем партизан личный состава элитного усташеского «Черного легиона» понес такие катастрофические потери, что эта часть вскоре была переформирована. Тогда же был смертельно ранен при неясных обстоятельствах его командир Юре Францетич, недавно назначенный Анте Павеличем командующим всеми усташескими силами в районе Бихача. Существует легенда, что, получив категорический приказ «поглавника» атаковать многократно превосходящего противника, Францетич в знак протеста повел своих людей в атаку лично, под барабанный бой. Умирая, он успел своей кровью нарисовать на снегу символ организации «Усташа» - букву «U». Согласно другой версии после конфликта с Павеличем по вопросу о союзе с четниками самолет, на котором Францетич возвращался из Загреба к своим людям, потерпел катастрофу в результате диверсии. Якобы его даже пытались спасти партизаны, чтобы затем обменять на 100 пленных коммунистов.
События ноября-декабря 1942 г. стали первыми признаками захвата партизанами инициативы в боевых действиях на территории НГХ.
__________________________________________________________________________________Михаил Кожемякин

Глава 5. Усташеские лагеря смерти. Кризис НГХ в 1943-1944 гг.

Прекращение в начале 1942 г. усташеским режимом убийств сербов по национальному принципу не означало снижения активности репрессивно-карательной системы в НГХ. На смену этническим чисткам пришло массовое уничтожение мирных жителей, подозревавшихся в поддержке партизан. «Центр тяжести» расправ усташей над всеми неугодными переместился в это время с «полевых акций» в концентрационные лагеря, которые по масштабам злодеяний могли соперничать с самыми известными «фабриками смерти» в Третьем рейхе.
Организацией и деятельностью усташеских концентрационных лагерей ведало III управление усташеской охраны (III ured Ustaske obrane) Усташеской службы надзора (Ustaska nadzorna sluzba), т.е. 15-тысячной политической полиции НГХ, которую возглавлял Евген «Дидо» Кватерник. Первый охранный батальон во главе с полковником Векославом «Максом» Любуричем, на который возлагались непосредственные функции легерной охраны, был сформирован в июне 1941 г. В январе 1942 г. батальон был переформирован в охранную бригаду (1 Ustaki obrambeni sdrug), а летом того же года была создана еще одна (2-я) бригада, выполнявшая аналогичные функции (в декабре 1943 г. она была расформирована). С декабря 1943 по март 1944 гг. 1-я бригада носила наименование Лагерной охранной бригады. В январе 1945 г. это соединение численностью 13 тыс. чел., ранее выполнявшее преимущественно задачи по охране концентрационных лагерей, влилась в состав 18-й штурмовой дивизии (18 jurisna divizija) вооруженных сил НГХ и приняло участие в боевых действиях завершающего этапа войны .
Первый и самый известный концентрационный лагерь (sabirni logor) на территории НГХ был основан не позднее 24 июля 1941 г. (точная дата до сих пор является предметом исторических споров, как и многие другие аспекты этого трагического события) в местечке Ясеновац у реки Сава на хорватско-боснийской границе. К 1944 г. он разросся до пяти филиалов, носивших порядковые номера с 1-го по 5-й, самый крупный из которых располагался в местечке Стара Градишка; кроме того, существовал отдельный женский филиал лагеря в Млаке. Численность узников Ясеноваца, на основании оценок современных исследователей, могла достигать от 50 до 90 тыс. чел. Однако точное число людей, прошедших через эту фабрику смерти не поддается учету: в апреле 1945 г. усташеская администрация целенаправленно уничтожила всю важнейшую документацию, касавшуюся деятельности ее пенитенциарной системы; к тому же неизвестно, насколько точно она велась. Югославская правительственная комиссия, в послевоенные годы занимавшаяся расследованием преступлений в Ясеноваце, определила только число жертв этого лагеря в 500-600 тыс. чел. В настоящее время известны имена 72 193 людей, погибших в Ясеноваце: 40 251 сербов, 14 750 цыган, 11 723 евреев, 1 063 мусульман, 3.583 хорватов, словаков, венгров, немцев и др.; 19 006 жертв Ясеноваца – дети и подростки .
До лета 1942 г., когда в лагерь хлынул поток депортированных с Козары за сотрудничество с партизанами крестьян, там содержались преимущественно согнанные из разных районов НГХ евреи, цыгане, а также политические противники усташеского режима. В частности, в Ясеноваце оказались многие из общественных деятелей Хорватии, на «апрельском Саборе» 1941 г. приветствовавшие провозглашение НГХ, однако потом выступившие с осуждением усташеского террора (в т.ч. – лидер Хорватской крестьянской партии Владко Мачек, арестованный в октябре 1941 г.). Заключенные на начальном этапе использовались на тяжелых сельскохозяйственных и строительных работах, регулярно подвергались побоям и издевательствам охранников-усташей (в феврале 1942 г. Ясеновац посетила комиссия Международного красного креста, в которую входили и представители Ватикана; тогда они заключили, что лагерь является «трудовым»); однако это было ничто по сравнению с кровавым кошмаром, развернувшимся там со второй половины 1942 г.* На ограниченной территории лагеря в условиях ужасной антисанитарии оказались сконцентрированы десятки тысяч депортированных, в т.ч. старики, женщины и дети. Лагерная администрация использовала заключенных для строительства филиалов лагеря, однако предпочитала решать проблему «перенаселенности» более варварскими методами: голодом (суточный лагерный паек достигал энергетической ценности 700-900 ккал, в то время как для нормальной жизнедеятельности человеку требуется не менее 2 500 ккал.) и массовыми убийствами. Когда предыдущая «смена» ослабевала от недоедания и свирепствовавших эпидемий (дизентерия, тиф и др.), а на подходе находилась новая партия заключенных, следовал приказ «очистить территорию»: усташи-надзиратели партиями выводили людей за пределы лагеря и убивали. Зачастую, чтобы звуки расстрельных залпов не вызвали среди остававшихся в лагере отчаявшихся узников восстания, убийства совершались «тихо»: зловещими кинжалами-«сербосеками», топорами, кузнечными молотами и т.д. Часто обреченных топили в реке, связывая вместе по нескольку человек. Оставшимся в лагере узникам при этом неизменно лгали, что их товарищей по несчастью «перевели на юг» - в ясеновацкой терминологии это скоро стало синонимом смерти. Имена комендантов и палачей Ясеноваца – Мирослава Майсторовича (бывшего католического священника), Динко Шакича (осужденного в 1999 г. и умершего в заключении в 2008 г.), Петара Брзицы (хвалившегося личным убийством 1 360 узников) – стали кровавыми символами преступлений усташеского режима.
Помимо Ясеноваца, в НГХ существовали следующие крупные концентрационные лагеря: Госпич (35 тыс. заключенных), Паг (8,5 тыс. заключенных), Джаково (3,5 тыс. заключенных), Ястребарско, Лепоглавле и некоторые другие. В отличие от Третьего рейха, в НГХ наладить массовое использование заключенных на производстве так и не удалось; они применялись в основном на подрядных тяжелых работах (строительство дорог, мостов и оборонительных сооружений, переноска грузов, сельское хозяйство и т.д.) в непосредственной близости от мест содержания. В ряде случаев это способствовало спасению людей, т.к. несчастных подкармливали и снабжали одеждой местные крестьяне и военнослужащие домобранских, а в ряде случаев даже действующих усташеских частей. Современники свидетельствуют, что «боевые» усташи относились к своим лагерным «коллегам» с презрением и называли их «просто убийцами», забывая, как в 1941 г. сами безжалостно истребляли сербское население . Впрочем, муки совести не были чужды даже лагерной охране Ясеноваца, статистика попыток суицида среди которой достигала 5%, не говоря уже о повальном алкоголизме и психических расстройствах.
Как ни странно, в самом выигрышном положении в усташеских концентрационных лагерях находились пленные партизаны. Они содержались отдельно от других заключенных и сохранялись в живых для обмена на захваченных коммунистами усташей и домобранов («расценки» составляли: за домобрана отпускали 1 партизана, за офицера – 10; рядовой усташ «оценивался» в 3-5 партизан, усташеский командир мог «стоить» до 100). Женщины-заключенные тоже периодически могли рассчитывать на некоторые послабления, особенно если добивались «покровительства» кого-нибудь из сладострастных надзирателей. А вот судьба детей за колючей проволокой НГХ была наиболее трагичной. В случае «явных признаков неарийского происхождения» они отнимались у родителей и размещались в «отдельных помещениях» лагерей, где быстро погибали от голода и болезней; известны и случаи, когда усташеская администрация организовывала массовые убийства маленьких узников как «нетрудоспособных». Если же усташеские эксперты находили у детей до 12-13 лет внешнее «соответствие стандартам хорватской нации», их участь была зачастую не менее трагичной. Малышей и всех девочек отдавали на воспитание в католические приюты и бездетные хорватские семьи (так многие из них были спасены); мальчики же 8-13 лет направлялись в так называемые «Лагеря усташеских воспитанников» (Ustaski pitomski logor). Там суровыми условиями жизни, палочной дисциплиной, усиленной идеологической и религиозной «промывкой мозгов», а также интенсивной физической и боевой подготовкой «педагоги» «Усташи» пытались превратить их в будущих «янычаров» НГХ, «настоящих хорватских бойцов и добрых католиков» . Плоды этого чудовищного эксперимента стали очевидны, когда в начале 1945 гг. партизаны столкнулись на полях сражений с брошенными в бой старшими (15-16-летними) «усташескими воспитанниками», сражавшимися с фанатизмом и противоестественным бесстрашием. Видный коммунистический функционер Родолюб Чолакович в своих мемуарах описал группу таких зомбированных усташами сербских мальчишек, захваченных в плен на Сремском фронте: «Худые, но с развитой мускулатурой и выправкой оловянных солдатиков, они тесно прижимались друг к другу, бросая на нас ненавидящие затравленные взгляды… Они даже не позволили забрать на перевязку раненых, сцепившись локтями так, что невозможно было растащить, и крича: «Не сдаемся, братья! Красные жгут раненых на огне!»… Политкомиссар батальона и я пытались поговорить с ними, призывали вспомнить своих родителей и свой народ, но они отвечали на все бредовыми нацистско-клерикальными лозунгами усташей… В первую же ночь они пытались бежать, как волчата набросившись на часовых» .
К началу 1943 г. лагеря смерти были, вероятно, единственными безотказно функционировавшими механизмами НГХ. Под влиянием поражений в борьбе с партизанами и внутренних противоречий созданное усташами государство начал охватывать глубокий кризис.
Наиболее отчетливо на первых порах он проявился в военной сфере. После безуспешных и неподготовленных попыток прорвать оборону партизанской Бихачской республики в конце 1942 г., в которых привлеченные к операции усташеские и домобранские части потеряли от 25 до 70% личного состава, согласно меткому выражению участника событий Доминика Антишича, «у войск Хорватии сломался хребет мужества» . Крайняя деморализация выразилась в прямом и косвенном отказе от выполнения приказов на всех уровнях, катастрофическом падении и до того невысокой дисциплины, захлестнувшем части пьянстве и унынии, растущих дезертирстве среди личного состава и уклонении от службы среди военнообязанных. В 1943 г. обычным явлением стал переход на сторону партизан не только отдельных домобранов, но и подразделений звена взвод-рота во главе с офицерами*. Появились и первые перебежчики среди усташей, при чем Иосип Броз Тито из пропагандистских соображений приказал принимать их в партизанские отряды вне зависимости от прежних деяний. В результате для участия в начатом в январе 1943 г. масштабном немецко-итальянском наступлении на Бихачскую республику НГХ смогла выделить только 5,5 тыс. усташей и 4 тыс. домобранов , которые продемонстрировали весьма ограниченные боевые успехи. Впрочем, и оккупантам, вовлекшим в бои 75 тыс. чел. (7-я горная дивизия СС «Принц Ойген», 4 дивизии Вермахта и 5 итальянских дивизий) при поддержке 150 самолетов, тяжелой артиллерии и бронетехники, было особо нечем похвастаться. Хотя Бихач был взят, главным силам партизан (42 тыс. чел.) удалось, бросив тяжелое оружие и оставив на произвол судьбы свыше 4 тыс. раненых и больных (тем не менее, некоторые коммунистические пропагандисты в СФРЮ назвали это сражение «битвой за раненых»), перейти за реку Неретва в Герцеговину и Черногорию, где позиции коммунистов были сильны (Bitka na Njeretvi).
К маю 1943 г. партизанам удалось вновь развернуть контрнаступление на территории Восточной Боснии. Воспользовавшись тем, что многие усташеские руководители на местах игнорировали позицию Загреба в отношении мусульман, открыто притесняя «грязных турок», Иосип Броз Тито нашел там для НОАЮ новую массовую поддержку. Утверждая, что учение Маркса-Ленина не противоречит догматам ислама, а после победы социалистической революции мусульманам будут гарантированы широкие права и незыблемость их веры, югославские коммунисты привлекли многие тысячи боснийских крестьян и радикально настроенной мусульманской молодежи в свои ряды . Не последнюю роль сыграла и возможность беспрепятственно грабить и убивать вместе с партизанами старинных врагов - сербов. В результате в 1943 г. численность НОАЮ выросла до 320 тыс. чел., более половины которых действовали в Боснии и Герцеговине и в Хорватии. К исходу года они контролировали более трети территории НГХ. Значительные районы захватили также четницкие воеводы, которые, видя ослабление усташеского режима, один за другим стали выходить из-под влияния Загреба и возобновлять нападения на мусульманские села. Более того, тенденции к сепаратизму проявили даже многие усташеские функционеры в Боснии и Крайне. В 1943-1944 г. ими было создано не менее дюжины «свободных республик» и «автономных бановин», фактически не подчинявшихся «поглавнику» . Они мирились с ближайшими четниками и на свой страх и риск начинали совместные боевые действия против коммунистов и мусульман, а нередко – и против немцев. Наметился новый парадокс Второй мировой войны в бывшей Югославии – в одном строю теперь стояли бойцы с усташескими литерами на бустинах и сербскими орлами на шайкачах.
В то же время ослабленные усташеские и домобранские формирования ограничивались «глухой» обороной или, в лучшем случае, частными наступательными операциями местного значения. В ожесточенном сражении, развернувшемся в мае-июне 1943 г. в долине реки Сутьеска между гитлеровцами, итальянцами, болгарами с одной стороны, НОАЮ – с другой, и четниками – с третьей, войска НГХ почти не участвовали (кроме 1 домобранского батальона) и не препятствовали отходу потерпевших поражение партизан в Боснию. Неудовлетворенные боевой активностью вооруженных сил НГХ, лидеры нацистской Германии в 1943 г. начали проявлять интерес к привлечению ее мобилизационных ресурсов для комплектования своих войск. Когда взгляд рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера обратился на боснийских мусульман в качестве человеческого материала для Войск СС, это вызвало резко негативную реакцию Анте Павелича. Он полагал, что это еще больше «вобьет клин» между мусульманами и хорватами, а набранные Гиммлером босняки-волонтеры разбегутся, едва получив оружие, и потому настаивал, чтобы в ряды Войск СС был открыт доступ только членам его партии «Усташа», при чем как боснякам, так и хорватам . Тем не менее, Гиммлер выполнил эту рекомендацию с точностью до наоборот и, имея предостаточно рычагов давления на хорватское правительство, вынудил его 5 марта в обход воли самого Павелича дать согласие на вербовку добровольцев в Войска СС из числа боснийских мусульман . Постепенно вербовать в дивизию стали также хорватов и албанцев. В июле 1943 г. было официально объявлено о формировании 13-й горной дивизии Войск СС «Хандшар», получившей наименование «хорватской №1» (13. Waffen-Gebirgsjager Division der SS «Handschar» (kroatische Nr.1)), в рядах которй насчитывалось более 3 тыс. немцев, примерно 13 тыс. боснийских мусульман, 6 тыс. хорватов и более 3 тыс. косовских албанцев . Дивизия «Хандшар» в марте-сентябре 1944 г. активно участвовала в боевых действиях против партизан Тито в Боснии, а ее остатки, переформированные в полковую боевую группу, вплоть до окончания войны дрались с Красной армией на территории Венгрии и Австрии . Впрочем, из граждан НГХ в ее составе тогда оставались преимущественно хорваты – мусульман, державших среди иностранных волонтеров СС самые высокие показатели по дезертирству, гитлеровцы в октябре 1944 г. распустили по домам. Формирование второй дивизии СС из боснийских мусульман было официально объявлено приказом Гиммлера от 17 июня 1944 г. Она получила официальное наименование 23-я горная дивизия Войск СС «Кама» (хорватская №2) (23.Waffen Gebirgsjager Division der SS «Kama» (kroatische Nr. 2)), однако так и не была укомплектована полностью и в начале октября расформирована.
Нельзя сказать, чтобы Анте Павелич и другие руководители НГХ не отдавали себе отчет в опасности для них сложившейся ситуации. Однако реальность была такова, что все их «чрезвычайные и решительные меры», направленные на стабилизацию положения НГХ, в 1943-44 гг. неизменно терпели неудачу. Пытаясь укрепить вооруженные силы НГХ, «поглавник» возложил ответственность за поражения в конце 1942 г. на одного из своих старейших соратников командующего Славко Кватерника и 4 января 1943 г. лишил его должности. Справедливости ради следует отметить, что Кватерник, пожилой и сильно болевший человек, переживший недавно личную трагедию (в конце 1941 г. покончила жизнь самоубийством его супруга-еврейка; считается, что этим она выразила протест против геноцида евреев в НГХ), действительно в 1942 г. самоустранился от руководства боевыми действиями. В свою очередь, бывший командующий в печати обвинил Павелича в диктаторских замашках и развязывании «политики террора в НГХ». Неожиданно для всех опальный старый генерал был поддержан сыном Евгеном «Дидо», которого он ранее в личных беседах называл «скорее сыном Павелича». «Поглавник» не простил Кватернику-младшему неуместной сентиментальности и отправил в отставку и его. В 1943 г. оба Кватерника были высланы из страны. Однако «смена караула» в руководстве вооруженными силами и службой безопасности не принесли Павеличу желаемых результатов. Занявший после нескольких неудачных кандидатов пост министра вооруженных сил (ministr oruzanih snaga) усташеский генерал Анте Вокич (1909-1945) 29 января 1944 г. рапортовал «поглавнику»: «В лучшем случае половина наших сил способна к обороне… Банды (партизаны в усташеской терминологии – прим. авт.) перерезают коммуникации, и мы не знаем о местонахождении и самом существовании многих частей. Домобраны бунтуют и бегут, усташи пьют и развратничают, мобилизация стоит» .
1943 г. стал также, по выражению хорватского исследователя Хрвое Матковича, годом «полураспада экономики НГХ». В довоенной Югославии Хорватия считалась одним из наиболее развитых в промышленном и сельскохозяйственном отношении регионов. Однако экономическая политика усташеского режима, если о таковой только вообще можно говорить, доказала свою полную несостоятельность. Декларируя государственную поддержку хорватскому предпринимательству и частной собственности, правительство Анте Павелича на деле благоприятствовало только крупному капиталу, щедро оплачиваемыми (в т. ч. принудительным привлечением рабочей силы) военными заказами для НГХ, Третьего рейха и Италии провоцируя его на бесконтрольную гонку за прибылями. В то же время все налоговое бремя и повинности военного времени были переложены усташами на плечи мелкого и среднего бизнеса, а также крестьянства. Что касается Боснии и Герцеговины, то в условиях ожесточенной партизанской войны там можно было говорить только о натуральном хозяйстве. В результате во многих районах Боснии в 1943-45 гг. население фактически голодало, а на всей территории НГХ испытывалась острая нехватка продовольствия и товаров первой необходимости. Попытки усташеского режима установить в начале 1944 г. карточную систему распределения, аналогичную немецкой, не были успешными и вызвали бурный рост в городах НГХ так называемых «блошиных рынков» (buvljake, аналог «черного рынка»), на которых с чисто балканской предприимчивостью продавалось, покупалось и обменивалось абсолютно все.
Спецификой усташеской программы являлось практически полное отсутствие в ней социальной составляющей, в свое время привлекшей, между прочим, немало сторонников в лагерь германских нацистов и итальянских фашистов. У «Усташи» однозначно доминировал национальный идеологический компонент, и те немногие заявления, которые делались ее руководителями на социально-экономические темы, были выдержаны в духе наивного националистического корпоративизма. Так, например, Анте Павелич призывал «хорватов-работодателей относиться к хорватам-рабочим как к своим детям», а его главный идеолог Миле Будак распространялся о «христианском терпении в тяжелую годину, которому учат рабочего человека хорватство и католическая церковь» . О том, насколько вняли «поглавнику» работодатели, можно судить по тому, что, ссылаясь на условия военного времени, на большинстве промышленных предприятий Хорватии в 1943 г. они ввели 6-дневную рабочую неделю и 10-12-часовой рабочий день; активно использовался труд женщин и подростков. Подавляющее большинство предпринимателей отказывались при этом повышать зарплату, а, наоборот, активно срезали страховые и прочие выплаты и практиковали драконовскую систему штрафов за реальные и мнимые нарушения трудовой дисциплины и случаи производства брака. У рабочих же, в свою очередь, иссякало «христианское терпение» и учащались случаи саботажа на производстве и забастовок. Наиболее известная из них произошла 17-18 июня 1943 г. на текстильной фабрике «10 апреля» в Загребе, выполнявшей правительственный заказ по производству сырья для артиллерийского пороха. Чтобы насильственно вернуть рабочих (в основном женщин) к работе, была направлена жандармерия, однако ее встретила баррикада и град камней. Жандармы не проявили рвения, и им в помощь были преданы две роты 12-го усташеского действующего батальона. Однако усташи вообще отказались идти против работниц. Стихийно состоялся совместный митинг, на котором были сделаны крайне показательные для развития кризиса в НГХ заявления, запротоколированные агентами правительственных спецслужб. Молодая работница Ясмина Делибашич сказала: «Мы думали, что в независимом государстве все будет по-другому, а все осталось как в старой Югославии. Пока наши братья и мужья воюют в горах с бандитами, хозяева заставляют нас работать по 12 часов и отнимают хлеб наших детей». Усташеский заставник (младший лейтенант) Вальтер Зорич заявил: «Эти смелые женщины подняли голос против капиталистической несправедливости, мы как защитники хорватского народа на их стороне… Мы ходим в рванине, у нас по 20 патронов на винтовку… Господа в правительстве набили карманы, а нам платят так скудно, что, если не обдерешь бандитских пособников, нечего послать домой, и нашим семьям не на что жить» . Понадобилось личное вмешательство Миле Будака, который пообещал работницам заставить совет директоров сократить рабочий день, а усташей призвал к дисциплине патетической речью, чтобы фабрика вновь заработала. Однако впоследствии более 70 работниц были брошены в концлагеря обвинению в «саботаже на военном производстве», а мятежные роты расформировали и раскидали личный состав по домобранским частям на передовой с понижением в должности. Ясмина Делибашич пережила заключение в Ясеноваце, а Вальтер Зорич погиб в бою в апреле 1945 г.
Военный и экономический кризис в НГХ не мог не породить кризиса политического, который обострился к первой половине 1944 г. и достиг апогея в августе в результате так называемого «заговора Лорковича-Вокича» (Urota Lorkoviс-Vokiс). Переход Италии на сторону западных Союзников в сентябре 1943 г., успешное наступление Красной армии в Юго-Восточной Европе, неумолимо приближавшее ее к Балканам, а также начало в апреле 1944 г. англо-американской стратегической авиацией бомбардировок военных объектов и крупных городов НГХ и сброса военных грузов партизанам НОАЮ , не оставляли у усташеского руководства сомнений, что ход Второй мировой войны складывается явно не в пользу его покровителей. Под влиянием этого активизировало свою деятельность либеральное крыло «Усташи», представленное в первую очередь новыми министрами вооруженных сил Анте Вокичем и внутренних дел (ранее – иностранных дел) Младеном Лорковичем (1909-1945). Лоркович и Вокич были не только единомышленниками, но и верными друзьями. Вокич, в частности, крестил детей Лорковича, став, как принято у сербов и хорватов, его кумом (kum). Среди усташеских функционеров эти двое отличались более мягким подходом к национальной политике (в частности, Лоркович внес значительную роль в заключение договора НГХ с четниками и прекращение резни сербов) и критическим отношением к перспективам союза с нацистской Германией. Им удалось в 1943-44 гг. существенно ослабить размах репрессий против хорватских оппонентов усташеского режима, а лидер Хорватской крестьянской партии Владко Мачек и другие общественные деятели были перемещены из концлагерей под домашний арест. Весной 1944 г. произошло сближение Лорковича и Вокича с проживавшим в Загребе по приглашению Анте Павелича его старым соратником по борьбе против Королевства Югославии лидером македонских революционеров Иваном Михайловым. Михайлов, которому прежнее тесное партнерство с рейхсфюрером СС Гиммлером не помешало вскоре выдвинуть Черчиллю предложение «в противовес югославским и болгарским коммунистам создать на Балканах демократическую Македонию» , вероятно, был первым, высказавшем идею о возможности разрыва НГХ со странами «Оси» и ее перехода на сторону западных Союзников. Достоверных сведений о деятельности Лорковича-Вокича сохранилось крайне немного, однако ряд хорватских авторов полагает, что она носил характер скорее не заговора, а давления на «поглавника» с целью убедить его поменять сторону во Второй мировой войне. Известно, что беседы на эту тему с Анте Павеличем вел также Иван Михайлов. Заговорщики выдвинули план, согласно которому вооруженные силы НГХ в союзе с сербскими четниками должны были разоружить германские войска на своей территории, арестовать всех не согласных с переворотом усташеских функционеров, заключить перемирие с Союзниками и обеспечить плацдарм для высадки англо-американских войск (что соответствовало плану Черчилля «ударить в мягкое подбрюшье Европы» и не допустить распространения на Балканский полуостров советского влияния). Есть сведения, что, в случае отказа Анте Павелича участвовать в их проекте, заговорщики планировали заменить его лидером Хорватской крестьянской партии Владко Мачеком, со сторонниками которого они также поддерживали контакт. Считается, что позиции Лорковича и Вокича в вооруженных силах и государственной администрации НГХ были достаточно сильны. Однако у заговорщиков все-таки были весьма ограниченные шансы на успех: события 24 июля – 8 сентября 1943 г. в Италии, где правительство маршала Бадольо разыграло прямую аналогию комбинации Лорковича-Вокича по отстранению от власти фашистской партии Муссолини, продемонстрировали, что Третий рейх оперативно отреагировал военной оккупацией страны . Также нельзя было сбрасывать со счетов 500-тысячную партизанскую армию Иосипа Броз Тито, реакция которого на такой поворот событий была непредсказуема. Вероятно, Анте Павелич также отдавал себе отчет в этом. Не желая провоцировать немцев на превентивные действия по предотвращению «итальянского варианта» в НГХ, он сам нанес удар по прозападной оппозиции в рядах «Усташи». 30 августа «поглавник» созвал заседание правительства, на котором обличил намерения Лорковича и Вокича, обвинив их в «измене движению и родине». Тем не менее, оба министра-заговорщика держались достойно, и парировали, что «это политика Павелича ведет Хорватию к кровавой пропасти». По приказу Павелича Лоркович, Вокич и некоторые из их ближайших соратников были отстранены от занимаемых должностей, исключены из рядов «Усташи» и помещены под домашний арест. Режим их содержания постепенно ужесточался, и в 1945 г. заговорщики оказались в концентрационном лагере Лепоглавле. 8 мая, перед самым окончанием войны, Анте Вокич и Младен Лоркович, а также двое их единомышленников (сторонники Хорватской крестьянской партии Фаролфи и Томашич) были расстреляны офицерами службы усташеской охраны, а все материалы следствия по их делу – уничтожены. Однако в целом реакция усташеского режима на заговор Лорковича-Вокича даже отдаленно не могла сравниться с репрессиями, развернутыми нацистами после знаменитого покушения на Гитлера полковника Клауса фон Штауффенберга.
__________________________________________________________________________________Михаил Кожемякин

Глава 6. Агония и падение НГХ в 1944-45 гг. Усташи в послевоенные годы.

C переходом на стороны Союзников Румынии и Болгарии, где под влиянием успешного наступления Красной армии произошли государственные перевороты и к власти пришли просоветские правительства, Восточный фронт Второй мировой войны докатился до границ бывшей Югославии. 5 июля 1944 г. лидер югославских коммунистов Иосип Броз Тито обратился к Сталину с просьбой о «самой большой помощи» и вступлении войск Красной армии на территорию Югославии, предупреждая, что только так возможно будет избежать влияния западных Союзников и приверженцев королевского правительства в изгнании (в первую очередь – четников). 28 сентября 1944 г., действуя с территории Румынии и Болгарии, в Югославию вступили советские войска 2-го и 3-го Украинских фронтов (46-я и 57-я армии, 4-й гвардейский мехкорпус и Дунайская речная флотилия), а также вооруженные силы прокоммунистического Отечественного фронта Болгарии (11 дивизий и 2 бригады). К этому времени по инициативе Тито был создан подконтрольный ему альтернативный правительственный орган Хорватии – Единый народно-освободительный фронт (Jedini narodnooslobodilacki front), «первую скрипку» в котором играли местные коммунисты. Смертный приговор НГХ был вынесен.
При поддержке Красной армии и болгарских войск части НОАЮ, насчитывавшие до 650 тыс. бойцов и располагавшие переданными СССР и США боевой авиацией и бронетехникой, развернули успешное наступление против гитлеровцев и их союзников в Сербии, Македонии и Черногории. 20 октября после ожесточенных боев ими был взят Белград. Повсеместно продвижение партизанской армии Тито сопровождалось массовыми репрессиями против всех подозревавшихся в «пособничестве оккупантам», а также против «классово чуждых элементов» и идеологических противников коммунизма. Только в Белграде за несколько дней после захвата города партизанами были безжалостно истреблены более 30 тыс. немецких и сербских военнопленных, а также жителей сербской столицы. Дороги, ведущие в Боснию и Хорватию, были запружены десятками тысяч беженцев, спасавшихся от власти Тито.
Упорные бои развернулись в Боснии (Сараевский выступ), на сербо-хорватской границе (Сремский фронт) и в хорватском Поморье (Динарский фронт). Частям НОАЮ и Красной армии там противостояли отступившие из Сербии и Черногории германские части численностью до 200 тыс. чел. и около 190 тыс. войск НГХ, словенских вооруженных формирований и сербских четников. Осенью 1944 – весной 1945 гг. все эти крайне разнородные по национальному составу и идеологическим воззрениям силы организовали против общего врага - коммунистической армии Тито - единый фронт, ставший одним из наиболее парадоксальных союзов в истории Второй мировой войны. В последний период войны усташеский режим провел последнюю реорганизацию своих вооруженных сил, приказом от 21 ноября 1944 г. объединив Усташескую армию (76 тыс. чел.) и Домобранство (армейские части, менее 70 тыс. чел.) в единые Хорватские вооруженные силы (Hrvatske oruzane snage), командование которыми лично принял Анте Павелич. В их составе было сформировано 13 пехотных, 2 ударных, 2 горных и 2 резервных дивизии, в состав каждой из которых обычно входило по 2-3 бригады (ударные дивизии состояли из полков), артдивизион (или несколько артиллерийских батарей), и, изредка – инженерный или механизированный батальон. При этом в каждой дивизии было не менее одной усташеской бригады: предполагалось, что усташи передадут сражающимся с ними бок о бок домобранским частям свой более высокий боевой дух. В начале 1945 г. из полицейских частей НГХ была сформирована еще одна дивизия – жандармская. Отдельно существовал Корпус лейб-гвардии «поглавника» в составе 2 лейб-гвардейских и резервного полков, артдивизиона и 4 батальонов – кавалерийского, механизированного, инженерного и жандармского. Остальные части также были сведены в 5 корпусов (I-V), однако оперативно они подчинялись 91-му, 34-му 15-му и 97-му армейским корпусам и 21-му горному корпусу германских групп армий «Е» и «Ф», действовавших на территории НГХ и Словении. Общей слабостью всех хорватских частей и соединений продолжала оставаться острая нехватка вооружения, особенно бронетехники, артиллерии и противотанковых средств, боевого снаряжения (особенно средств связи) и автотранспорта. Однако их сильной стороной стала неожиданно поднявшаяся в конце войны по сравнению с кризисными 1943 и первой половиной 1944 гг. боеспособность. Причину этого, вероятно, следует искать не в увеличившихся германских военных поставках (Третий рейх сам агонизировал и мало что мог дать своим последним союзникам) и даже не в осознании защитниками хорватской независимости опасности, которую представляло наступление коммунистов для их страны и их семей. Наиболее логическим объяснением того, что не только усташеские, но и домобранские части осенью 1944 – весной 1945 гг. дрались довольно упорно, представляется то, что на охватившей их в предыдущий период волне дезертирства и переходов на сторону партизан отсеялось большинство «наносного элемента», оставив в рядах Хорватских вооруженных сил наиболее стойких и упорных бойцов.
В ноябре-декабре 1944 г. наступление НОАЮ и частей Красной армии, сопровождавшееся большими потерями (особенно пострадали в боях за хорватский город Осиек на Сремском фронте югославский 1-й Пролетарский и советский 68-й стрелковый корпуса), исчерпало свой потенциал. На Сремском фронте гитлеровцы и хорваты сумели в целом удержать позиции на границах НГХ. Несмотря на то, что была захвачена большая часть Боснии, ее столица Сараево продолжала удерживаться германско-хорватскими войсками, сообщавшимися со своими главными силами по укрепленному коридору в долине реки Босна. На Динарском фронте наступавшие из Черногории и Герцеговины югославские партизаны при поддержке британского флота и новозеландской дивизии овладели значительной частью хорватского Поморья с городами Дубровник, Сплит и Задр, однако затем были остановлены хорватскими, немецкими, словенскими и четницкими частями (в НГХ Динарский фронт имел жаргонное название «антикоммунистический интернационал»).
В условиях начала позиционного противостояния, к 25 декабря 1945 г. практически все сухопутные части Красной армии были выведены с терртиории Югославии на более «перспективные» участки фронта. Для взаимодействия с НОАЮ остались авиагруппа и Дунайская флотилия. Однако к этому времени коммунистическая армия Тито получила от СССР достаточно военных материалов для превращения в регулярную оперативную силу: около 140 тыс. единиц стрелкового оружия, 6 368 пулеметов, 2 165 орудий и минометов, 130 танков, 36 бронемашин, 386 боевых самолетов, около 2 600 автомашин, а также средства связи, инженерное и медицинское снаряжение и т.д. Все это позволило югославским коммунистам в 1945 г. развернуть свои вооруженные силы до 800 тыс. чел. НОАЮ была официально переименована в Югославскую народную армию (Jugoslovenska narodna vojska, ЮНА), состоящую из сухопутных сил, ВВС и ВМС. 7 марта 1945 г. Иосипом Броз Тито было сформировано Временное народное правительство Демократической федеративной Югославии, официально признанное Союзниками единственной законной властью в стране. Вариант сохранения независимой Хорватии после окончания войны не рассматривался.
Несмотря на некоторую стабилизацию фронта в зимние месяцы 1944-45 гг., внутреннее положение в НГХ в это время стремительно ухудшалось. Популярность обреченного усташеского режима быстро падала, и в общественном мнении Хорватии доминировали панические настроения. Вот как описал это в своих воспоминаниях Маре Маричич, весной 1945 г. – усташеский младший офицер: «Мы на фронте жили одним днем: отбились, выжили – и все рады!... Люди в тылу мучились предчувствием катастрофы, строили нелепые и отчаянные планы спасения, ждали со дня на день, что придут партизаны. Многие продавали имущество и пытались бежать в Австрию, в Италию, которые тоже были охвачены войной. Другие лихорадочно готовили доказательства, что всегда были антифашистами, часто - довольно смехотворные. Но многим это стоило жизни: усташеская охрана до последнего дня хватала всех подозрительных или дезертиров, и многие заканчивали в петле или у стенки…».
Осталось крайне немного свидетельств, позволяющих судить о том, что планировали и на что рассчитывали руководители «Усташи» перед лицом неминуемого поражения и падения НГХ. Так или иначе, вплоть до 6 мая 1945 г. усташеское правительство продолжало функционировать в Загребе, руководя мероприятиями по обороне страны и мобилизации ее ресурсов. Анте Павелич, Андрие Артукович, Миле Будак и другие функционеры неоднократно появлялись среди солдат на фронте, среди беженцев (в т.ч. из Сербии) или среди гражданского населения в особенно пострадавших районах, патриотической фразеологией и посулами скорого перелома в войне с появлением немецкого «чудо-оружия» пытаясь поднять их дух. При этом в последние месяцы существования НГХ наметилась даже некая тенденция к показательной демократизации государства. В феврале 1945 г. Анте Павелич выступил по радио с публичным заявлением о «необходимости чрезвычайного созыва Хорватского государственного сабора (Hrvatski drzavni sabor, парламент с функциями учредительного собрания, в НГХ собирался только однажды – в феврале 1942 г. на учредительную сессию – прим. авт.) для решения жизненно важных вопросов защиты и сохранения хорватского государства и народа». Весной 1945 г. был подготовлен и 3 мая подписан закон о равноправии «всех граждан НГХ, независимо от расовой и религиозной принадлежности». Тем не менее, развернуть парламентскую демократию в Хорватии не позволил необратимый ход Второй мировой войны, а признание равноправия ее граждан в 1945 г. явно запоздало: сербы уже добились его вооруженной борьбой, а евреи и цыгане были практически истреблены физически. Ряд югославских историков коммунистического периода усматривали в этих маневрах Анте Павелича аналогию с деятельностью рейхсфюрера СС Гиммлера, накануне капитуляции Третьего рейха также демонстративно пошедшего на смягчение положения евреев в нацистских концлагерях в надежде на установление дипломатического контакта с Союзниками. Вполне возможным представляется, что руководители усташеского режима также рассчитывали на нечто подобное. Учитывая, что многие из них после войны нашли убежище на подконтрольной англо-американской военной администрации в Европе территории, гипотезу об их контактах с Союзниками в последние месяцы войны не следовало бы сбрасывать со счетов. Однако достоверных подтверждений или опровержений ей пока не известно.
12 апреля 1945 г. после многократно повторявшихся кровопролитных атак 1-й югославской армии удалось прорвать Сремский фронт и развернуть наступление на Загреб с юго-востока. Для НДХ это стало началом конца. В апреле в наступление перешла также 4-я югославская армия, тесня в хорватском Поморье противостоящие ей многонациональные части к словенской границе и угрожая столице Хорватии с северо-востока. Под угрозой полного окружения оборонявшие Сараево германо-хорватские войска были вынуждены оставить город и также начать с боями отходить на Загреб. Дороги Хорватии наполнились бесконечными колоннами беженцев; обескровленные войска НГХ под мощными ударами ЮНА таяли с каждым днем. Отчаянно маневрируя скудными резервами, в начале 20-х чисел апреля гитлеровцам и Хорватским вооруженным силам удалось на некоторое время задержать продвижение коммунистов к Загребу на рубеже реки Илова на западе и у укрепленного города Карловац на востоке, однако это был лишь временный успех. Бросив в бой обученные советскими инструкторами танковые бригады и не считаясь с потерями, ЮНА удалось 3 мая форсировать Илову, а 6 мая после тяжелых уличных боев занять Карловац.
После этого путь на Загреб войскам Иосипа Броз Тито был открыт. В городе началась паника, население массами бежало от приближающихся коммунистов, методы которых за годы войны стали хорошо известны. Представитель Ватикана в НГХ легат Джузеппе Рамиро Марконе записал в своем дневнике: "Огромное, необычайное волнение в городе! Везде автомобили, грузовики, мотоциклы, телеги. Запыленные войска, хорваты и немцы, раненые, обозы. Просто невероятно! Все бегут!». Ряд функционеров усташеского режима, прекрасно понимавших, какая расплата ждет их за совершенные преступления, не стали дожидаться официальной эвакуации правительственных органов. Андрие Артукович, занимавший в мае 1945 г. пост председателя государственного совета НГХ, выехал из Загреба в сопровождении сильного эскорта 5 мая, оставив «поглавнику» письмо с туманным объяснением, что «обстоятельства потребовали его отъезда по правительственным делам». Главный усташеский пропагандист Миле Будак попытался бежать в тот же день без всяких объяснений, в штатском платье и под чужими документами, однако был задержан усташеским патрулем и взят под стражу «до выяснения личности»; так он был захвачен коммунистами и вскоре разоблачен.
6 мая 1945 г. Анте Павелич распорядился уничтожить государственные архивы НГХ; уничтожение архивов на местах началось еще раньше. Уцелели только документы хорватского дипломатического ведомства, спрятанные загребским архиепископом Алоизие Степинацем и впоследствии оказавшиеся в распоряжении коммунистической Югославии. В те же дни усташами были жестоко перебиты последние узники ряда лагерей смерти, а лагерные постройки и документация – сожжены, чтобы скрыть следы преступлений. В Ясеноваце, узнав о готовящейся расправе, заключенные подняли отчаянное восстание, однако спастись удалось немногим более сотни из них.
Готовясь покинуть столицу, «поглавник» в последний раз встретился с главой католической церкви Хорватии и предложил ему возглавить НГХ и «повести с Тито переговоры о спасении народа». Прекрасно осознавая абсурдность такого плана, архиепископ Степинац жестко отклонил это предложение. «Это ваше дело, кому вы передадите власть, - ответил он. – Я не вмешиваюсь в политику, однако остаюсь здесь, и будь что будет». Некоторые католические авторы утверждают, что при прощании Степинац даже отказал Павеличу в благословении, заявив: «Я не могу сделать это для вождя, который бросает своих людей и своих солдат». Выступавший с яростными протестами против репрессий коммунистов в Хорватии, архиепископ Степинац в 1946 г. был арестован ими и приговорен к 16 годам тюрьмы. Позднее переведен под домашний арест и находился под надзором югославских спецслужб до самой смерти в 1960 г. В настоящее время почитается католической церковью как блаженный.
Впрочем, сам глава «Усташи» в послевоенные годы всегда утверждал, что рассматривал свой отъезд как средство продолжения борьбы за независимость Хорватии в новых условиях. Учитывая имевшийся у Павелича опыт работы в эмиграции и вероятные контакты с Союзниками, такая мотивация выглядит достаточно обоснованной; однако пережившие войну усташи в большинстве своем утверждали, что «поглавник» бросил их на произвол судьбы.
В 16 часов 7 мая Анте Павелич и оставшиеся с ним члены правтительства сели в автомобили и выехали из Загреба по направлению к австрийской границе. Эскорт был минимальным, все члены правительства были в штатском, каждый был вооружен и вез с собой часть золотого запаса НГХ, которую выделил всем по списку лично министр финансов Пук. 8 мая конвой прибыл в городок Рогашка Слатина близ австрийско-хорватской границы, где Павелич провел последнее заседание членов правительства и военного командования. «Поглавник» назначил командующим отступлением Хорватских вооруженных сил и беженцев начальника службы усташеской защиты Векослава «Макса» Любурича, отдав ему приказ «любой ценой» вывести войска и гражданских в зону ответственности наступавшей с запада британской 8-й армии и избежать их пленения ЮНА. После этого Павелич и его приближенные, воспользовавшись хаосом отступления, замешались в массу беженцев и сумели благополучно пересечь границу. По подложным документам на имя испанского подданного Рамиреса «поглавнику» удалось перейти через Австрию в Италию. В Риме Анте Павелич нашел временное пристанище в церкви Св.Иеронима, настоятель которой хорватский священник Крунослав Драганович являлся ключевой фигурой усташеской тайной сети, созданной в последние годы войны в Италии. Туда же в мае-июне 1945 г. нелегально прибыли немало бывших высших функционеров НГХ. Андрие Артуковичу повезло меньше: в Австрии он был арестован британскими военными властями и, пока решалась его судьба, провел два месяца в концентрационном лагере Союзников в Бад-Ишль.
Однако, в отличие от успевших вовремя скрыться от возмездия руководителей НГХ, судьба десятков тысяч ее простых граждан и защитников оказалась трагической. После падения 8 мая 1945 г. столицы НГХ Загреба и капитуляции 9 мая германских войск, поток хорватских беженцев, численность которого исчислялась шестизначными цифрами, двигался в направлении австрийско-хорватской и итальянско-хорватской границы. Прикрывая гражданских лиц, обозы с ранеными и окончательно деморализованные воинские части, в арьергарде шли, отражая атаки наседавших частей ЮНА, Корпус лейб-гвардии «поглавника», 1-я и 18-я штурмовые дивизии и 16-я усташеская резервная дивизия – последние соединения НГХ, сохранившие боеспособность. Занимавшие демаркационную линию с британцами на границе болгарские войска согласились пропустить хорватов и словенцев беспрепятственно. 12 мая беженцы (около 300 тыс. чел.) начали переходить на территорию Австрии, подконтрольную 5-му британскому корпусу. За ними последовали 95 тыс. военнослужащих Хорватских вооруженных сил – усташей и домобранов. До 15 мая к ним присоединились словенские воинские части (отступавшие со своей родины, где они дали последний бой коммунистам), десятки тысяч словенских беженцев, сербские четники и националисты, а также казаки из 15-го кавалерийского корпуса СС со своими семьями. Хорватские генералы Иво Херенчич и Векослав Серватци, а также представлявший гражданских беженцев профессор Даниэль Црльен начали переговоры о сдаче с британскими войсками, от имени которых изначально выступал командир 38-й ирландской пехотной бригады генерал Скотт. Считается, что Скотт (католик, как и хорваты) поспешил убедить хорватскую сторону, что под защитой британских войск беженцам ничего не грозит; а хорваты, находившиеся в таком положении, когда люди готовы схватиться за любую надежду, поспешили ему поверить. 15 мая 1945 г. командовавший преследовавшими хорватов войсками ЮНА генерал Милан Баста выдвинул им ультиматум следующего содержания: «Требую безоговорочной капитуляции всех ваших войск в течение часа. Если вы согласитесь, женщины и дети могут вернуться по своим домам. Солдаты и офицеры станут военнопленными, и будут отконвоированы в Марибор, где их будут судить». Хорватско-словенские части стали занимать оборону, намереваясь дать отпор попытками коммунистов войти на австрийскую территорию. Однако командир британского 5-го корпуса генерал Робертсон получил категорический приказ полномочного представителя (министра авиации) Великобритании в Средиземноморье Гарольда Макмиллана не допустить возобновления боевых действий. В австрийском местечке Бляйбург были начаты хорватско-британские и британско-югославские переговоры о прекращении огня, результатом которых стало согласие командования войск НГХ и его союзников сложить оружие и сдаться в плен английской армии. При этом генерал Робертс пообещал хорватскому генералу Херенчичу, что «ни одно военное или гражданское лицо не будет возвращено в Югославию против своей воли». Министр Макмиллан в то же время гарантировал представителям Иосипа Броз Тито, что «все военнопленные и граждане, принадлежащие к югославским национальностям, в течение 24 часов будут переданы властям Югославии». Вечером 15 мая Хорватские вооруженные силы сдали оружие британским войскам и официально стали их военнопленными, еще не зная об уготованной им ужасной судьбе.
Политическая история трагедии усташей, домобранов и хорватских беженцев в Бляйбурге с поразительной точностью воспроизводит таковую массовых убийств усташами сербского населения в 1941 г. Британские официальные лица в последующие годы открещивались от своей неприглядной роли в этом кровавом событии точно так же, как в 1942 г. руководство НГХ старалось сложить с себя ответственность за резню сербов. Генерал Робертс, войска которого проводили передачу пленных хорватов частям ЮНА, заявлял, что выполнил приказание министра Макмиллана (хотя он был не обязан подчиняться приказу политика без дублирования его командующим силами Союзников в Средиземноморье фельдмаршалом Александером). Фельдмаршал Александер, действительно издавший 17 мая приказ, запрещавший выдавать хорватов, словенцев и сербов в Югославию (впрочем, роковая выдача к тому времени уже была почти завершена), уверял, что ничего не знал ни о сговоре министра Макмиллана с югославскими коммунистами, ни о начавшихся выдачах пленных. Министр Макмиллан утверждал, что, отправив «югославов» на убой к Тито, всего лишь исполнял волю премьер-министра Черчилля, да еще при этом «плакал над судьбой несчастных». Черчилль же вообще хранил о событиях в Бляйбурге невозмутимое английское молчание.
Казаки 15 кавкорпуса, служащие русского корпуса, белоэмигранты, а также члены их семей были выданы британцами Сталину – 25 мая 1945 г. состоялась печально знаменитая «выдача в Лиенце».
15-17 мая 1945 г. близ австрийского города Бляйбург развернулась очередная чудовищная страница истории НГХ. Британские войска вступили в раскинувшийся на многие километры лагерь хорватских беженцев и начали отделять военнослужащих от гражданских под предлогом «отправки в Италию» (как здесь не вспомнить ясеновацкий «перевод на юг»?). Партии усташей и домобранов, в первую очередь еще сохранивших строй, увозили на грузовиках, а затем возле приграничного города Дравоград на мосту через Драву передавали ожидавшим там частям ЮНА. Многие усташи, зная, что на пощаду от коммунистов им рассчитывать не приходится, сразу же прыгали с моста в реку или набрасывались на конвоиров с голыми руками. Когда загремевшие выстрелы показали остававшимся в лагере близ Бляйбурга, что их ждет, людей охватило отчаяние. Многие кончали с собой, чтобы не попасть в руки титовцев живыми. Отдавший приказ сложить оружие генерал Херенчич проклял британцев и застрелился; один из британских офицеров вспоминал, что в ночь 16-17 мая 47 девушек из усташеской вспомогательной женской службы покончили с собой, по очереди перерезав друг другу сонные артерии двумя перочинными ножами. Образовав живую цепь вокруг беженцев, оставшиеся в лагере усташи и домобраны оказали британцам отчаянное сопротивление, не позволяя забирать людей для выдачи. Тогда генерал Робертс отдал приказ открыть по безоружным людям огонь и двинуть на них бронетехнику. И тем не менее, к тому времени, когда войскам 5-го британского корпуса был доведен приказ фельдмаршала Александера о прекращении выдач, в лагере под Бляйбургом еще «держали оборону» несколько тысяч человек. Их поспешили отправить в концентрационный лагерь Виктринг, откуда выдачи в Югославию уже не проводились. Эти немногие, пережившие бойню под Бляйбургом и оставшиеся на Западе, в последующие годы первыми рассказали миру о коварстве британцев и зверствах коммунистов.
Участь выданных югославским властям хорватов (точно так же, как и словенцев, и сербов) оказалась печальна. В последующие дни тысячи выданных в Бляйбурге военнослужащих НГХ (усташей, домобранов и жандармов), представителей хорватской интеллигенции и католического духовенства и просто случайных людей были расстреляны партизанами в Дравограде; там же коммунисты уничтожили раненых и больных, которые не могли передвигаться самостоятельно. Тех, кто был признан «причастными к усташескому режиму», титовцы пешком гнали более 50 км. до города Марибор. Переживший этот путь католический священник Йозеф Штипа свидетельствует, что коммунисты не давали людям «ни привала, ни даже глотка воды, отставших и ослабевших пристреливали». На многих участках колонны пленных хорватов «буквально проходили сквозь строй партизан, которые обрушивали на них удары прикладов, дубинок и ножей, плевали, забрасывали нечистотами, женщин выхватывали из рядов, насиловали и унижали самым отвратительным образом». В Мариборе ждало скорое коммунистическое правосудие: составленные по образцу сталинских «троек» военные суды из двух офицеров и одного старшины (podoficir) каждый. Эти служители партизанской фемиды записывали имя, фамилию и адрес каждого подсудимого, а затем, как правило, без дальнейших формальностей выносили общий для всех приговор: «в яму!» На окраине Марибора со времен недавней обороны города словенцами имелся противотанковый ров длиной около 3 км., и расстрелы производились там. При этом даже коммунисты признавали смелое поведение усташей перед казнью. «Не помню, чтобы хоть один усташ, даже самые желторотые юнцы или девицы, просил пощады, - вспоминал присутствовавший на «судах» в Mариборе функционер КПЮ Родолюб Чолакович. – У этих отъявленных фашистских мерзавцев не отнять одного: умирать они умели…». В 20-х числах мая мариборские «тройки» «смягчились» и стали все чаще выносить приговоры к многолетнему тюремному заключению. В руководстве КПЮ, вероятно, поняли, что, если перебить всех пленных, некому будет трудиться на особо тяжких работах и вредных производствах в «народном хозяйстве». Так десятки тысяч бывших военнослужащих и граждан НГХ оказались в концентрационных лагерях югославских коммунистов, созданных в смешанных традициях сталинского «Гулага» и усташеского Ясеноваца.
Количество жертв Бляйбургской резни (Bljajburgska masakra) является предметом таких же ожесточенных и политизированных споров, как и число убитых усташами сербов или заключенных Ясеноваца. В то время, как со стороны хорватских историков раздаются гневные голоса, свидетельствующие о гибели в мае 1945 г. от рук коммунистов 200-300 тыс. и даже 500 тыс. хорватов, более умеренные западные исследователи определяют численность хорватских жертв этого массового убийства в 50 тыс. разоруженных военных и 30 тыс. мирных граждан НГХ. На данный момент хорватскими и словенскими исследователями-энтузиастами собраны имена примерно 36,7 тыс. хорватов, 10,8 тыс. словенцев, 5 тыс. боснийских мусульман, 2,5 тыс. сербов, и 400 словаков, ставших жертвами Бляйбурга-Дравограда-Марибора. Впрочем, число хорватских военнопленных и гражданских лиц, убитых партизанами Тито в 1944-45 гг., может оказаться намного больше: коммунисты проводили массовые казни по всей территории НГХ, где захватывали населенные пункты, перехватывали беженцев или брали в плен усташей и домобранов.
Выданных из Австрии мирных хорватов, которых признали непричастными к преступлениям усташеского режима, титовцы разогнали по местам жительства, применив при этом в виде «профилактической меры» все ту же практику «маршей смерти» (в хорватской терминологии – «крестные пути» - krizni putovi) .Партии людей, собранные по территориальному принципу, конвоиры-коммунисты, ехавшие верхом или на велосипедах, гнали бегом, останавливая на привал и подпуская к воде только тогда, когда решали передохнуть сами. С выбившимися из сил нередко опять же расправлялись пулей или штыком, объясняя остальным: «Кокнуть усташика – не преступление!» (Nije zlocin ustasinu da koknes). Если на пути попадалось сербское село или маршевая часть ЮНА, на несчастных «усташей» щедро сыпались побои и оскорбления. Именно с 1945 г. в сербском народном жаргоне за каждым хорватом закрепилось презрительное прозвище: «усташ». Впрочем, сложно обвинять в жестокости сербов, у которых были свежи воспоминания об усташеских зверствах в годы войны.
Жертвами Бляйбурга-Дравограда-Марибора стали многие тысячи усташей. Однако подавляющее большинство из них занимали в организации невысокое положение и вступили в ряды Усташеской армии уже в годы войны; относительно немногие имели офицерские звания, и лишь единицы были функционерами среднего звена и ниже. Самое большее число «аппаратчиков» «Усташи», оказавшихся в руках югославских коммунистов после падения Загреба, было предано суду в конце мая в хорватской столице. Самым высокопоставленным из них был видный усташеский публицист и пропагандист, ветеран организации Миле Будак, схваченный при неудачной попытке скрыться по поддельным документам. Очевидцы его процесса, продолжавшегося всего один день, свидетельствуют, что поведение Будака вряд ли можно назвать достойным: он просил сохранить ему жизнь и утверждал, что ни в чем не виноват и действовал только по приказу Павелича и немцев. Впрочем, как и следовало ожидать, ему был вынесен смертный приговор, и бывший усташеский министр веры и образования был расстрелян в Максимирском лесу близ Загреба вместе с еще двумя сотнями усташей, большинство которых были мелкими сотрудниками различных министерств и ведомств НГХ.
Предстал перед югославским правосудием в первые послевоенные годы и другой видный руководитель «Усташи» - бывший командующий вооруженными силами и человек, провозгласивший создание НГХ, Славко Кватерник. Проживая в конце войны как частное лицо в Австрии, он отверг предложение об эмиграции своего сына Евгена «Дидо» (в 1944-45 гг. служившего простым полевым офицером в вооруженных формированиях словацких националистов – «Глинковской гвардии») и сдался американским оккупационным властям. 9 сентября 1946 г. американцы выдали имевшего статус военнопленного Славко Кватерника по запросу югославских властей, обвинявших его в активной роли в преступлениях усташеского режима. Суд над Кватерником проходил в Загребе и уже имел видимость открытого и свободного судебного процесса: была допущена пресса, в т.ч. иностранная, привлекались многочисленные свидетели, подсудимому была предоставлена защита. Однако, согласно впечатлениям французского репортера, 68-летний Славко Кватерник «выглядел дряхлым стариком, не всегда адекватным происходящему». В результате он также не смог защитить себя, хотя, по единодушному свидетельству современников, был виновен гораздо менее остальных руководителей «Усташи». Будучи приговорен к смерти, Кватерник отказался подавать прошение о помиловании, по словам его адвоката, заявив: «Eсли я не могу быть оправдан, пусть лучше буду расстрелян». 7 (по другим данным – 13) июня 1947 г. приговор был приведен в исполнение. Существует легенда, что старый генерал вышел под расстрел в чистой белой рубахе, держа в руках молитвенник, и сам скомандовал: «Огонь!».
Однако большинству усташей, остававшихся в руках Союзников после мая 1945 г., все-таки удалось впоследствии избежать выдачи в Югославию. Общественность на Западе находилась под негативным впечатлением кровывых событий в Бляйбурге, и англо-американские спецслужбы в дальнейшем тщательно рассматривали каждое конкретное представление югославских властей. До марта 1947 г. югославское правительство направило Союзникам запросы на выдачу из 936 хорватов, однако югославские требования были удовлетворены только в 77 случаях. К началу 1948 г. список увеличился до 1800 человек, из которых 400 находились в Австрии и Германии, в секторе, контролируемом Великобританией. Однако британское правительство согласилось передать Югославии только 58 лиц, по результатам его собственного разбирательства уличенных как военные преступники. Впрочем, на основании того, что британцами был освобожден из-под стражи бывший усташеский министр внутренних дел Андрие Артукович, можно предположить, что решение о выдаче отнюдь не всегда было взвешенным: раз депортации в Югославию избежал очевидный военный преступник, нет гарантий, что среди выданных не оказалось невинных людей.
При большой помощи полулегальной сети католических священников хорватского происхождения, ранее связанных с усташеским режимом, в конце 1940-х гг. многие из оказавшихся на Западе функционеров «Усташи» смогли переправиться со своими семьями и даже с личными капиталами в Новый свет (так называемая «переброска по крысиным каналам»). В 1948 г. через Швейцарию и Ирландию в США выехал Андрие Артукович. Тогда же по поддельным документам на имя аббата Пабло Араноиса в Аргентину перебрался и сам Анте Павелич. Простые хорватские усташи, военнослужащие и гражданские беженцы, сумевшие пробиться на Запад, также получали поддержку от своих соотечественников в сутанах, однако гораздо более скромную. В основном эти люди влились в состав хорватской диаспоры в Европе, в обеих Америках и в Австралии, принеся с собой леденящие душу рассказы о Второй мировой войне и чувство жгучей обиды на руководство «Усташи», по их мнению, повинное в их страданиях. Именно поэтому усташеская эмиграция быстро выдвинула из своей среды новых людей, которые организовывали вокруг себя бывших боевых товарищей и вели активную общественно-политическую деятельность; практически никого из прежних лидеров среди них не было. Исключение составлял, пожалуй, только Евген «Дидо» Кватерник, также проживавший в Аргентине и пользовавшийся в эмигрантской среде большим авторитетом (Кватерник-младший вел активную публицистическую работу и никогда не высказывал сожаления о своих деяниях в годы войны. В 1957 г. он погиб в автокатострофе вместе с двумя своими дочерьми). Созданное Анте Павеличем в Аргентине в 1956 г. Хорватское освободительное движение (Hrvatski oslobodilaсki pokret) имело в хорватской диаспоре весьма ограниченный вес.
В то же время усташеское движение в самой Хорватии не прекратило существования с победой Иосипа Броз Тито. Сумевшие избежать плена или гибели военнослужащие Хорватских вооруженных сил, в большинстве своем - усташи, однако также и представители других структур (домобраны, жандармы и т.д.), развернули в горных районах Хорватии и Герцеговины партизанскую борьбу. Их отряды поддерживали связь с законспирированными усташескими ячейками в городах, а также, в ряде случаев, с эмиграцией. Участники этих формирований получили в народе название «крестоносцев» (krizari). Действуя крайне жестокими методами и умело скрываясь от преследования, они нападали на местных коммунистических функционеров и сотрудников югославских структур безопасности (считается, что ими было убито свыше 2 тыс. сторонников Тито) . Попытку организовать разрозненные группы «крестоносцев» в единое движение предпринял из эмиграции бывший начальник усташеской службы защиты Векослав «Макс» Любурич, однако проникший в усташеское подполье агент югославских спецслужб сумел убить его. Не имевшие никакой позитивной программы и державшиеся только местью и ненавистью, отряды «крестоносцев» никогда не пользовались широкой поддержкой среди населения, хотя и стали впоследствии романтическими героями для поколений не принимавшей коммунистических реалий Югославии хорватской молодежи. К 1950 г. большинство групп «крестоносцев» были уничтожены югославскими силами безопасности или вытеснены из страны. Тем не менее, вплоть до обретения Хорватией государственной независимости 25 июня 1991 г. многие возникавшие в стране подпольные антикоммунистические группы принимали на себя название «усташей», ставшее для многих националистически настроенных хорватов в это время своего рода символом борьбы за независимость.
Усташи, оказавшиеся после падения НГХ в титовских концентрационных лагерях, также не прекращали борьбы. Выделявшиеся среди других заключенных сплоченностью и взаимовыручкой, в конце 1940-х – начале 1950-х гг. они возглавили целый ряд выступлений узников против непосильного труда и нечеловеческих условий содержания, в т.ч. и в печально знаменитом политическом лагере Голи Оток – от забастовок и акций протеста до открытых восстаний. В конечном итоге вокруг бывших усташей организовались македонцы, словенцы, черногорцы и даже их бывшие враги – сербские четники. Главным результатом того, что югославские узники Второй мировой войны, вопреки всем репрессиям и лишениям, не позволили лагерной администрации насаждать свои порядки, стало то, что режим в югославских пенитенциарных заведениях заметно смягчился, условия труда и содержания заключенных улучшились. С 1956 по 1960 гг. правительство Иосипа Броз Тито провело амнистию бывших участников антикоммунистических воинских формирований 1941-45 гг., и немногие выжившие усташи вернулись в Хорватию, где еще долгие годы подвергались поражению в правах и дискриминации со стороны югославских властей.
Проживавший в Аргентине под защитой знаменитого диктатора Хуана Перона, Анте Павелич всеми силами пытался восстановить свое влияние среди хорватской политической эмиграции. Он активно встречался с представителями как ее националистического, так и либерального крыла, занимался публицистикой, литературной деятельностью и благотворительностью, однако – без особого успеха. Хорваты так и не смогли простить ему то, что в 1945 г. он не разделил судьбу своих солдат в Бляйбурге. Встретившийся с ним в Буэнос-Айресе в начале 1950-х гг. соратник его первых лет борьбы бывший руководитель молодежного движения «Усташи» Бранимир Елич, с 1930-х гг. проживавший в США и ставший преуспевающим бизнесменом, описал Павелича как «усталого нервного человека, обремененного своими мыслями, заботой о репутации и о семье, который все время повторял, словно заклинание: «Все, что я делал, считал необходимым для государства и народа; я ничего не делал для себя». Как ни странно, наиболее близкие отношения в Аргентине Павелич поддерживал с бывшим премьер-министром Королевства Югославия Миланом Стоядиновичем, считавшимся приверженцем великосербского национализма. Бывшие непримиримые противники не только вместе проводили различные общественные мероприятия, но даже стали личными друзьями. Существует легенда, что, комментируя эту парадоксальный альянс, Евген «Дидо» Кватерник незадолго до своей гибели заметил: «Сколько народа бы выжило, если бы они начали пить вместе лет двадцать назад».
Впрочем, далеко не все сербские националисты были склонны простить Павеличу резню их соотечественников в НГХ. Учитывая тот факт, что бывший «поглавник», хоть и проживавший официально под чужим именем, особенно не скрывался, вычислить его не составило труда. 10 апреля 1957 г., когда хорватская диаспора в Буэнос-Айресе отмечала годовшину провозглашения НГХ, двое бывших четников – Благое Йовович и Мило Кривокапич - подкараулили прибывшего на мероприятие на омнибусе Анте Павелича и открыли по нему огонь из пистолетов. Не растерявшись, лидер «Усташи» стал уклоняться от выстрелов, с необычайным для его возраста проворством прыгая из стороны в сторону, однако все-таки был поражен двумя пулями в руку и в плечо. Скрывшиеся с места происшествия незадачливые мстители, как ни странно, нашли поддержку у Милана Стоядиновича, который помог им избежать ареста «как серб сербам».
После покушения, не завершив курс лечения, Павелич принял решение из соображений безопасности покинуть Аргентину. Бывшие усташи помогли ему перебраться с семьей в Испанию, и 27 ноября 1957 г. он прибыл в Мадрид, где вел скромную частную жизнь. Здоровье экс-«поглавника», подорванное ранением и застарелым сахарным диабетом, быстро ухудшалось. В ноябре 1959 г. он был помещен в мадридскую клинику немецкого профессора Рудольфа Сеиза, который намеревался вновь прооперировать ранения Павелича; однако состояние пациента этого не позволило и 28 декабря Анте Павелич умер. На похоронах присутствовали члены семьи бывшего «поглавника» и несколько усташей в штатском. В 1968 г. дочь Павелича Вишня опубликовала книгу его воспоминаний (Dozivljae).
Пожалуй, последним громким аккордом истории «Усташи» стала выдача из США в Югославию в 1986 г. 87-летнего бывшего министра иностранных дел НГХ Андрие Артуковича, которому предшествовала интенсивная дипломатическая и общественная кампания по обвинению его в военных преступлениях, продолжавшаяся несколько десятилетий. 14 апреля 1986 г. в Загребе открылся судебный процесс с привлечением большого количества документальных свидетельств и 50 очевидцев усташеских злодеяний. По свидетельствам югославской и международной прессы, «это был судебный процесс не только над Артуковичем, но и над всем усташеским движением». Сам Артукович отрицал все обвинения, утверждая, что не причастен ни к каким преступлениям. 14 мая 1986 г. суд вынес приговор: Артукович был приговорен к расстрелу. Его адвокаты направили апелляции во все инстанции вплоть до Президиума СФРЮ с просьбой о смягчении приговора, но все они были последовательно отклонены. Тем не менее, слабое здоровье осужденного способствовало тому, что весной 1987 г. консилиум врачей счел, что согласно инструкции о приведении в исполнение смертной казни, она должна быть отсрочена. Бывший министр внутренних дел усташеского режима умер в особой палате тюремной больницы 16 января 1988 г.
Память рядовых усташей, вместе с тысячами других хорватских жертв убитых коммунистами в 1945 г., в наши дни скромно отмечается в Хорватии на католические дни поминовения усопших. Многие из них были простыми солдатами и офицерами элитных воинских формирований НГХ и, вероятно, не могут нести ответственность за геноцид сербов, евреев и цыган. Другие творили страшные злодеяния во имя бредовых идей, вложенных в их головы политическими вождями. И те, и другие сполна заплатили за свои преступления и ошибки на кровавых полях Бляйбурга, в расстрельном рву у Марибора, на страшных «маршах смерти», за бесконечные годы лагерной тоски. Но преступления усташеского режима против мирных людей никогда не должны быть забыты или оправданы.

__________________________________________________________________________________Михаил Кожемякин


Л И Т Е Р А Т У Р А
На сербскохорватском языке

Sidak J. et al. Hrvatski narodni preporod - ilirski pokret. - Zagreb, 1990.
"Odgonetavanje Zagonetke Rakovica" Zvonimir Kulundic // Multigraf - Zagreb, 1994.
Krizman В. Ante Pavelic i ustase. – Zagreb, 1986.
Pjesme Ante Pavelica. – Zagreb, 1992.
P. J. Tajni rat Srbije : propaganda i manipuliranje povijescu. - Zagreb, 1992.
Jareb M. Ustasko-domobrasnki pokret. Od nastanak do travnja 1941. - Zagreb, 2006.
Jelic-Butic F. Ustase i NDH. – Zagreb, 1977.
Hrvatski leksikon. - Т. 1. – Zagreb, 1997.
Kosutic I. Hrvatsko domobranstvo u drugom svjetskom ratu. - Zagreb, 1992.
Plenca D. Medunarodni odnosi Jugoslavije u toku drugog svetskog rata. – Beograd, 1962.
Licic S. Bjelovarski ustanak hrvatskih vojnika 8 travnja 1941. – Zagreb, 1992.
Nedelja. - Zagreb, 11 travnja 1941.
Ante Paveli - 100 godina / Zbornik - Zagreb, 1995. - s. 186
Antisic D., Maricic M. U smrt spremni! Opomena. – Zagreb, 1995.
Kisiс-Kolanoviс N. NDH i Italija. Politiсke veze i diplomatski odnosi. – Zagreb, 2001.
Zerjavic V. Gubitci stanovnistva Jugoslavije u drugom svjetskom ratu. - Zagreb, 1987.
Kocovic B. Zrtve Drugog svjetskog rata u Jugoslaviji. – London, 1985.
Нацистички геноцид над Србима // Православље – новине Србске Патриjаршиjе. - № 5 – Београд, 2005.
Самарциh М. Генерал Дража Михайловиh и општа историjа четничког покрета. – Кн. 1. – Крагуjевац, 2005.
Zuckerman Itkoviс B. Funkcija protuzidovske propagande zagrebackih novina u Nezavisnoj Drzavi Hrvatskoj od travnja do srpnja 1941 godine. // Casopis za suvremenu povijest - Vol. 38 - 2006.
Kristo J. Katolicka crkva i Nezavisna Drzava Hrvatska 1941.-1945. - Druga knjiga: Dokumenti. - Zagreb, 1998.
Benigar A. Alojzije Stepinac – hrvatski kardinal. - Zagreb, 1993.
Чолаковиh Р. Записи из ослободилочког рата. – Београд, 1956.
Drugi svetski rat. Pregled ratnih operacija. – Kn. 2. – Beograd, 1969.
Oslobodilacki rat naroda Jugoslavije 1941-1945. – Beograd, 1957. – Kn. 1.
Dizdar Z., Sobolevski M. Presucivani cetnicki zlocini u Hrvatskoj i u BiH. – Zagreb, 1999.
Krizman B. Pavelic izmedu Hitlera i Mussolinija. – Zagreb, 1983.
Peric M. 1945-1995. Bleiburg. Svjedocanstvo. - Zagreb, 1995.
Grcic M. i dr. Otvoreni dossier: Bleiburg. – Zagreb, 1990.
Zerjavic V. Opsesije i megalomanije oko Jasenovca i Bleiburga. Gubici stanovnistva Jugoslavije u drugom svjetskom ratu. - Zagreb, 1992.
Petrinoviс I. Mile Budak - portret jednog politiсara. – Split, 2002.
Radeliс Z. Krizari - gerila u Hrvatskoj 1945.-1950. - Zagreb, 2002.

На английском языке

Bosworth R. J. B. Mussolini’s Italy. Life Under Dictatorship, 1915-1945. – New York, 2006.
Thomas N., Mikulan K. Axis Forces in Yugoslavia 1941-1945. - London. 1995.
Alexander S. Church and State in Yugoslavia since 1945. – Cambridge, 1979.
The Illustrated Encyclopedia of World Tanks fnd Fighting Vehicles / Foss C. F. – London, 1977.
Lituchy B. M. Jasenovac and the Holocaust in Yugoslavia. - New York, 2006.
Littlejohn D. Foreign Legions of the Third Reich. - R. James Bender Publishing, 1994.
Mousavizadeh N. The Black Book of Bosnia. - New York, 1996.
Windrow M. The Waffen-SS. / Men-at-Arms, 34. - Oxford, 1982.

На русском языке

Европейские революции 1848 г. "Принцип национальности" в политике и идеологии. - М., 2001.
Задохин А. Г., Низовский А. Ю. Пороховой погреб Европы. Балканские войны ХХ века. – М., 2000.
Васильева Н., Гаврилов Б. Югославский тупик? Исторические судьбы Югославии в ХХ веке. – М., 2000.
Третий рейх: трагедия народов / Штурм власти. – М., 1998.
Волков В. К.Операция «Тевтонский меч». - М., 1966.
История Второй мировой войны 1939-1945. – Т. 2. – М., 1974.
Уэст Р. Иосип Броз Тито: власть силы. – Смоленск., 1997.
Найер А. Военные преступления. Геноцид. Террор. Борьба за правосудие. – М., 2000.
Петрович Р. Геноцид с благословения Ватикана. - Нижний Новгород, 1999.
Станоевич Б. Усташеский министр смерти: анатомия преступления Андрия Артуковича. – М., 1989. – с. 44.
Движение сопротивления в странах Центральной и Юго-Восточной Европы 1939-1945. – М., 1995.
Быков К. В. Харьковский «котел» 1942. Крушение надежд. – М., 2007.
Залесский К. Командиры национальных формирований СС. - М., 2007.
Зефиров М. В. Асы Втрой мировой войны: союзники Люфтваффе: Венгрия, Румыния, Болгария, Хорватия, Словакия, Испания. – М., 2002.
История Второй мировой войны 1939-1945. – Т. 9. – М., 1978.

На болгарском языке

Михайлов И. Избрани произведения. – София, 1993.
Каракачанов К. ВМРО. 100 години борба за Македония. – София, 1994.
Груев С. Корона от търни. - София, 1994.
Иван Михайлов – живот и дело. – Благоевград, 1994.


И Н Т Е Р Н Е Т – Р Е С У Р С Ы

http://hr.wikisource.org/wiki/Ustav_hrvatske_revolucionarne_organizacije
http://www.jusp-jasenovac.hr/Default.aspx?sid=5699
http://hr.wikipedia.org/wiki/Nezavisna_Dr%C5%BEava_Hrvatska
http://religion.ng.ru/style/2001-08-22/8_ustashi.html
http://www.blog.hr/print/?id=190166

Танк "Рено" FT17

Танк "Рено" R35 в Белграде во время переворота 27 марта 1941 г.

Командир танкетки "Шкода" Т32

Апрель 1941 г. Подбитые югославские танки FT17.

Танковые части вооруженных сил предвоенной Югославии ведут свою историю от взвода бронеавтомобилей, сформированного в составе армии Королевства Сербия в 1917 г. в период ее действий в составе сил Антанты на Салоникском фронте. В этом подразделении насчитывалось два пулеметных бронеавтомобиля «Пежо» и два «Мгебров-Рено» (по другим данным – только два «Рено») французского производства. В 1918 г. они хорошо зарекомендовали себя в ходе марша через Сербию, а некоторые из них дошли вместе с сербскими войсками до самой Словении.
Ориентируясь на французскую военную школу, в межвоенный период военное командование Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (сокращенно - Королевство СХС; с 1929 г. – Королевство Югославия) приняло для обозначения бронетанковой техники аналог французского термина «char de combat» - «боевая машина» (bornа kolа). Отлично осознавая перспективность этого рода оружия, югославский генералитет с 1919 г. вел весьма интенсивные переговоры с французской стороной о поставках танков и обучении личного состава. В результате уже в 1920 г. первая группа югославских военнослужащих прошла подготовку в составе 303-й танковой роты 17-й французской колониальной дивизии, дислоцированной в оккупированном Антантой Стамбуле, и вплоть до 1930 г. на учебу во Францию неоднократно направлялись группы офицеров и унтер-офицеров.
В 1920-24 гг. армия Королевства СХС получила от французов в рамках военного займа, а так же безвозмездно несколько партий подержанных легких танков «Рено» FT17, как с пулеметным (так называемый «женский» вариант), так и с пушечным (так называемый «мужской» вариант) вооружением. Сербский военный историк Душан Бабац оценивает общее количество танков в 21 машину, его коллега Далибор Денда полагает, что их было несколько меньше. В любом случае, FT17 поступали разрозненными партиями, находились не в лучшем техническом состоянии и использовались преимущественно для подготовки кадров в интересах планировавшегося развертывания бронетанковых частей. Первый опыт создания отдельного подразделения был предпринят в 1931 г., когда 10 остававшихся «на ходу» танков были сведены в «Роту боевых машин» (Сеta bornih kola), дислоцированную в историческом центре сербской военной индустрии городе Крагуевац. Однако изношенность техники, особенно гусениц и ходовой части, в условиях отсутствия запчастей привела к тому, что уже в июле того же года роту расформировали, а боевые машины передали в состав пехотной и артиллерийской школы в Калиновике. Остальные уныло ржавели на складах, пока не были разобраны на запчасти для новых танков, появившихся у югославских военных в 1932-40 гг.
В 1932 г. на основании военного соглашения Польша передала Югославии 7 легких танков FT17 и партию запасных частей, которая пришлась обветшавшему танковому парку Королевства весьма кстати. Продолжая интенсивные переговоры с Францией об оказании «балканскому союзнику» безвозмездной военной помощи, югославское правительство сумело в 1935 г. заключить договор о поставке еще 20 FT17, в т.ч. и усовершенствованной модификации M28 «Рено-Кегрес», который был выполнен французской стороной до 1936 г. При условии, что стоимость даже такого заслуженного «ветерана», как «Рено» FT17 на европейском рынке бронетанковой техники того времени превышала 150 тыс. франков, предпреимчивые югославы провернули весьма выгодную сделку!
Оснащенные четырехцилиндровым двигателем «Рено 18», двухместные легкие танки FT17 могли развивать по пересеченной местности скорость до 2,5 км/ч (М28 – вдвое больше) и имели броневую защиту 6-22 мм. Примерно 2/3 из них были вооружены 37-мм орудиями SA18, остальные несли пулеметное вооружение – 8-мм «Гочкисы». Разумеется, в условиях современной войны они были, мягко говоря, малоэффективны, и годились разве что для поддержки пехоты против не имеющего тяжелого оружия противника (партизан и т.д.). Однако во второй половине 1930-х, когда Югославия считала своим основным вероятным противником Венгрию (против которой королем Александром I Карагеоргиевичем активно сколачивался военно-политический альянс, известный как «Малая Антанта»), и такие боевые машины могли показаться вполне адекватными: парк бронетехники мадьяр был не многим лучше.
Югославские FT17 имели стандартную французскую темно-зеленую окраску, и только некоторые М28 получили трехцветный камуфляж «Малой Антанты» - зеленые, «шоколадно-коричневые» и «охристо-желтые» пятна.
Увеличение числа танков позволило в 1936 г. сформировать в армии Югославии «Батальон боевых машин» (Вataljon bornih kola), организованный по «тройному» принципу – три танковых роты (четвертая – «парковая», т. е. вспомогательная) по три взвода по три танка в каждом. Третий взвод каждой роты составляли усовершенствованные FT17 М28. Один танковый взвод был также придан штабу, один – «парковой» роте, а каждая танковая рота располагала «резервным» танком. Командирами рот были назначены прошедшие танковую подготовку во Франции капитаны Д. Зобеница (впоследствии – командир батальона), Б. Небреклиевич и Л. Терзич. Всего в батальоне насчитывалось 354 человека личного и офицерского состава, 36 танков, 7 легковых и 34 грузовых и специальных автомобилей и 14 мотоциклов с колясками.
«Батальон боевых машин» находился в непосредственном распоряжении Военного министерства (в военное время – Верховного командования югославской армии), однако его подразделения были разбросаны по всему королевству: штаб, 1-я и «парковая» роты – в Белграде, 2-я рота – в Загребе (Хорватия) и 3-я рота – в Сараево (Босния). Специальных уставов для танковых войск в Югославии не было, боевая учеба велась по французским наставлениям и регулярно – только в 1-й роте. Танки предполагалось использовать исключительно для «сопровождения пехоты», чем их боевая роль сознательно ограничивалась – распространенное заблуждение в европейских армиях предвоенного периода! Тем не менее, в сентябре 1936 г., когда батальон был продемонстрирован публике и иностранным наблюдателям на военном параде в Белграде, он, согласно воспоминаниям современников «вызвал ажиотаж».
В 1936 г. появился документ, обусловивший дальнейшее развитие бронетанковых сил Югославии – Положение о мирновременном и военном составе армии (Uredba o mirnodopskoj i ratnoj formaciji vojske). Согласно ему, предполагалось в ближайшее время сформировать два батальона средних танков (всего 66 машин), еще один легкий батальон и эскадрон «легких кавалерийских танков» из 8 машин. В 1938 г. предполагалось развернуть уже семь танковых батальонов (всего 272 машины) – по одному для каждой армии, и батальон тяжелых танков (36 машин) в подчинении Верховного командования. В перспективе каждый танковый батальон должен был получить четвертую «дополняющую» танковую роту.
В рамках проекта преобразования одной из двух югославских кавалерийских дивизий в механизированную в 1935 г. были начаты переговоры с Чехословакией (также членом «Малой Антанты») о поставке «легких кавалерийских танков» - проще говоря, танкеток. С чешским заводом «Шкода» был подписан договор о займе в размере 3 млн. динаров, в качестве части которого в Югославию в 1937 г. было доставлено 8 танкеток «Шкода» Т32. Имеются сведения, что капризные югославы потребовали, чтобы стандартные образцы этой боевой техники были доработаны специально для них, максимальная броневая защита увеличена до 30 мм, усилено вооружение и т.д., что и было исполнено пунктуальными чехами. В 1938 г. в Югославии были проведены испытания Т32, получивших официальное наименование «скоростный кавалерийских боевых машин» (brza konjicka borna kola) и они составили отдельный эскадрон подчиненный непосредственно командованию кавалерии. До февраля 1941 г. он дислоцировался совместно с танковым батальоном близ Белграда, а затем был передан кавалерийскому училищу в Земуне. Вполне современные для конца 1930-х гг. чешские танкетки, имевшие неплохую скорость и несшие вооружение из 37-мм орудия «Шкода» А3 и 7,92 мм пулеметом «Зброевка-Брно» М1930, обслуживались экипажем из двух человек. Все они были окрашены в трехцветный камуфляж «Малой Антанты».
В армии Югославии эскадрон этих легких боевых машин стал, пожалуй, наиболее подготовленным и широко использовавшимся в предвоенные годы бронетанковым подразделением. Специально для Т32 генштабом Югославии в 1938 было издано «Руководство по применению броневых подразделений в кавалерии» (Uput za upotrebu oklopnih jedinica u konjice). Этим документом, ставшим по сути единственным в Королевстве Югославия чисто «танковым» уставом, предусматривалось широкое применение танкеток. Они могли быть использованы для разведки и действий во фланг и тыл неприятеля, захвата ключевых пунктов до подхода главных сил, авангардно-дозорной службы (в последнем случае вперед высылался один взвод из двух машин, а остальные несли боевое охранение на флангах или составляли огневой резерв). Фронтальная атака неприятеля предполагалась только в случае наличия фактора внезапности. Предлагалось извлекать максимальную выгоду из низкого силуэта машин, их относительно легкого веса, высокой бронебойности 37-мм орудия А3 и т.д. Эскадрон танкеток, который мог похвастаться самыми вышколенными в армии экипажами, был задействован во всех крупных маневрах Югославии предвоенного периода. В частности, в сентябре 1940 г. они были на понтонах переправлены через реку Сава на Аде Циганлии близ Белграда; эти маневры посетил молодой король Петр II Карагеоргиевич, лично опробовавший боевую технику на ходу.
В 1938 г. были, наконец, заложены оперативно-тактические основы применения югославских танковых частей. Изданное генштабом «Руководство по применению броневых подразделений и обороне от боевых машин» (Uput za upotrebu oklopnih jedinica i odbranu od bornih kola) содержало, впрочем, всего 12 страниц, посвященных действиям бронетанковых частей, из более, чем 100, однако это было начало. Под явным влиянием французской военной доктрины, на танки возлагалась вспомогательная роль в обеспечении операций пехоты и кавалерии: сопровождение и огневая поддержка, разведка и преследование отступающего неприятеля, функции борьбы с боевыми машинами противника и т.д. Учитывалась и специфика балканского ТВД – немало внимания уделялось особенностям координации действий танков и пехоты в гористо-лесистой местности. В наступлении предполагалось действие таковой части в двух эшелонах, при чем второй имел функцию маневренного резерва. Изредка выделялся и третий эшелон для «обеспечения развития успеха». Наступающая на направлении главного удара пехота получала танковую поддержку из расчета одна рота боевых машин на батальон, а на второстепенных направлениях пехотному батальону предписывалось придавать взвод танков.
Военные власти Королевства Югославия накануне Второй мировой войны хорошо отдавали себе отчет в недостаточности и несовершенстве имеющейся в их распоряжении бронетехники. В связи с этим предпринимались энергичные попытки получить партию более современных танков. По аналогии с основным поставщиком бронетехники Францией, выбор был сделан в пользу «Рено» R35, поступивших на вооружение французских войск взамен устаревших FT17. В начале 1940 г. югославская военная делегация после длительных препирательств (похоже, основным принципом королевских стратегов был: «обороноспособность задешево») сумела заключить договор о поставке в кредит партии из 54 «Рено» R35, ранее состоявших в бронетанковом резерве французских вооруженных сил. В апреле того же года машины прибыли в Югославию. Падение Франции под ударами войск нацистской Германии освободило югославов от необходимости выплачивать кредит; однако вскоре им самим предстояло «платить по счетам» совсем иного рода…
R35, вооруженный 37-мм орудием и 7,5-мм пулеметом М1931 (боекомплект – 100 снарядов и 2,4 тыс. патронов) и оснащенный четырехцилиндровым двигателем «Рено», являлся относительно неплохой машиной для своего класса: «легкий танк сопровождения». Он мог развивать по пересеченной местности скорость 4-6 км/ч, а броневая защита от 12 до 45 мм. была способна более-менее успешно выдержать попадание 37-мм снаряда – основного калибра тогдашней противотанковой артиллерии. Экипаж состоял из двух человек, при чем сложность заключалась в том, что командир, на которого ложились также функции стрелка-наводчика, наблюдателя, а, если танк был радиофицирован – и радиста, должен был быть прямо-таки универсальным специалистом, в то время, как на должность механика-водителя можно было подготовить любого гражданского водителя. Впрочем, малая маневренность и мелкокалиберное вооружение делали R35 заведомо слабейшей стороной в дуэли с германскими Pz.Kpfw.III и Pz.Kpfw.IV, несшими соответственно 50-мм и 75-мм орудия и обладавшими отличными ходовыми качествами.
Новые «Рено» вошли в состав сформированного в 1940 г. «Второго батальона боевых машин» (Drugi bataljon bornih kola) армии Королевства Югославия, который возглавил один из нескольких профессиональных офицеров-танкистов страны майор Данило Зобеница. Уже имавшийся батальон FT17 соответственно получил наименование «Первого» (Prvi bataljon bornih kola). Тем не менее, в наименовании батальонов имелась известная путаница (сербский военный историк Душан Бабац считает, что к 1941 г. батальон R35 получил номер «Первый»), выразившаяся, к примеру, в том, что R35 получили бортовую эмблему части в виде белой «пылающей гренады», в которую была вписана черная цифра «1». Во избежание недопонимания, сами югославские военные предпочитали именовать танковые батальоны просто «Старым» и «Новым». «Новый» батальон впервые был применен в гарнизонных учениях 9 сентября 1940 г. на Торлаке близ Белграда, в ходе которых на башни его танков была нанесена белая горизонтальная опознавательная полоса. Не успевшие толком освоить свои машины, югославские танкисты действовали на маневрах довольно осторожно и, по свидетельству современника, «ничего особенного не показали, зато и не облажались».
В декабре 1940 г. были «высочайше» утверждены новые штаты танковых батальонов, единые для обоих. Батальон отныне состоял из штаба (51 солдат и офицеров, 2 легковых и 3 грузовых автомобиля, 3 мотоцикла); трех танковых рот по четыре взвода, по три танка во взводе плюс один «резервный» на каждую роту (в каждой 87 солдат и офицеров, 13 танков, 1 легковой и 9 грузовых и специальных автомобилей, 3 мотоцикла); одной «вспомогательной» роты (143 солдат и офицеров, 11 «резервных» танков, 2 легковых и 19 грузовых и специальных автомобилей, 5 мотоциклов). Бортовыми эмблемами рот в обоих батальонах были наносившиеся белой краской круг – для 1-й, квадрат – для 2-й и треугольник – для 3-й. В эти фигуры синей краской вписывались эмблемы взводов – пиковый туз для 1-го, червовый туз – для 2-го, бубновый туз – для 3-го и трефовый туз – для 4-го. В целом это очень напоминало маркировку, принятую во французских бронетанковых частях. На фотографиях встречаются также порядковые номера, нанесенные белой краской на башнях или на лобовой броне FT17 из «Старого» батальона и на башнях R35.
27 марта 1941 г. «Новый» танковый батальон сыграл важную роль в государственном перевороте в Королевстве Югославия, который совершила группа высших офицеров во главе с генералом Д. Симовичем. Пробритански и просоветски настроенная часть югославской политической элиты выступила под широко поддержанным сербами лозунгом «Лучше война, чем пакт» (Bolje rat njego pakt) против союза с гитлеровским Третьим рейхом и свергла прогерманское правительство принца-регента Павла и премьер-министра Д. Цветковича. Танки R35 под командой активного участника военного заговора майора Данило Зобеницы вошли в Белград и установили контроль над районом зданий Министерства армии и флота и генштаба, а также взяли под охрану резиденцию поддержавшего переворот молодого короля Петра II «Бели двор». Фотографический материал тех дней свидетельствует, что на башнях боевых машин батальона майора Зобеницы мелом были нанесены патриотические девизы «За короля и отечество» (ЗА КРАЉА И ОТАЏБИНУ), что показательно – кириллическими буквами (кириллица считалась в Югославии отличительной чертой «сербства»). После переворота майор Зобеница «ушел на повышение» во флигель-адьютанты короля Петра, и батальон R35 фактически встретил начало войны «бесхозным».
Еще одним подразделением боевых машин армии Королевства Югославия являлся взвод бронеавтомобилей, закупленных в 1930 г. и приданных кавалерийскому училищу в Земуне. Эти машины, которых, вероятно, насчитывалось всего три (2 французских «Берлие», модификация неизвестна, и 1 итальянский SPA), имели в Югославии классификацию «авто-пулемет» (automitraljez) и предназначались для огневой поддержки и сопровождения кавалерийских частей и несения разведывательно-дозорной службы.
Основу личного и офицерского состава югославских бронетанковых частей составляли военнослужащие «титульной нации» королевства – сербы. Встречались среди танкистов также хорваты и словенцы – представители народов, имеющих богатые индустриальные и мастеровые традиции. Македонцы, боснийцы и черногорцы, уроженцы наименее технически развитых территорий Югославии, были редкостью.
Югославские танкисты носили стандартную армейскую серо-зеленую униформу М22. Головным убором при «служебной и повседневной» форме одежды для личного состава являлась традиционная сербская пилотка – «шайкача», для офицеров существовали варианты с кепи характерной формы («касекет»), пилоткой и летней фуражкой. Приборным цветом для военнослужащих танковых батальонов был «общевойсковой» красный, для членов экипажей танкеток и бронеавтомобилей – кавалерийский синий. В 1932 г. для танкистов был введен отличительный знак для ношения на погонах в виде небольшого силуэта танка FT17, изготовлявшегося из желтого металла для нижних чинов, и из белого металла – для офицеров. Рабочую и походную форму одежды танкистов составлял серо-зеленый комбинезон и танковый вариант стального шлема модели Адриана М1919 французского производства. Со шлемом носились специальные пылезащитные очки с кожаной оправой.
К моменту начала агрессии гитлеровской Германии против Королевства Югославия в составе югославских вооруженных сил находилось 54 легких танка R35, 56 устаревших танков FT17 и 8 танкеток Т32. «Новый» танковый батальон (R35) дислоцировался в городе Младеновац к югу от Белграде в резерве Верховного командования, кроме 3-й роты, которая была переброшена в Скопье (Македония) в подчинение Третьей югославской армии. «Старый» танковый батальон (FT17) был рассредоточен по целой территории страны. Штаб и «вспомогательная» рота находились в Белграде, а три танковых роты были распределены между Второй, Третьей и Четвертой югославскими армиями соответственно в Сараево (Босния), Скопье (Македония) и Загребе (Хорватия). Эскадрон танкеток был дислоцирован в Земуне близ Белграда с задачей противодесантной обороны находившегося там военного аэродрома и прикрытия оперативного направления на Белград со стороны Срема.
Боевая готовность бронетанковых частей и состояние техники едва ли могли быть признаны удовлетворительными. Старая техника давно выработала свой ресурс, новая еще не была толком освоена экипажами, тактическая подготовка подразделений оставляла желать много лучшего, обеспечение боевых машин горючим и боеприпасами в ходе боевых действий не было отлажено. Наибольшую боеготовность демонстрировал эскадрон танкеток Т32, однако, по злой иронии судьбы, на протяжении всей скоротечной компании он так и не получил бронебойных снарядов к своим 37-мм орудиям.
6 апреля 1941 г. войска нацистской Германии начали вторжение в Югославию, действуя с территории Австрии, Болгарии, Венгрии и Румынии. В последующие дни развернули наступление союзные им итальянские и венгерские войска, а болгарская армия начала сосредотачиваться на исходных рубежах для вступления в Македонию. Югославская монархия, раздираемая национальными и общественными противоречиями, оказалась неспособной противостоять удару и рухнула подобно карточному домику. Правительство утратило контроль над страной, командование – над войсками. Армия Югославии, считавшаяся самой мощной на Балканах, в считанные дни перестала существовать как организованная сила. Многократно уступавшая противнику по уровню технического обеспечения и мобильности, неадекватно руководимая и деморализованная, она потерпела чудовищное поражение не только от боевого воздействия противника, но и от собственных проблем. Солдаты и офицеры хорватского, македонского и словенского происхождения массами дезертировали или переходили к врагу; военнослужащие-сербы, оставленные командованием на произвол судьбы, также расходились по домам или самоорганизовывались в иррегулярные отряды. Все было кончено за 11 дней…
На фоне чудовищной катастрофы Королевства Югославии некоторые ее бронетанковые подразделения пали жертвой всеобщего хаоса и паники, но другие продемонстрировали твердую волю к сопротивлению, неоднократно вступали в бой с превосходящими силами захватчиков и порою даже достигали некоторого успеха. После пилотов-истребителей югославских ВВС, прославившихся за эти несколько трагических дней своей отчаянной храбростью, танкисты, вероятно, могут считаться вторым родом оружия армии королевства, более-менее адекватно выполнившим в апреле 1941 г. свой воинский долг.
Согласно югославскому военному плану «R-41», штаб Первого («Старого») батальона боевых машин и вспомогательная рота должны были с началом боевых действий передислоцироваться из Белграда в район Велика-Плана (центральная Сербия) и там дождаться подхода 2-й и 3-й танковых рот батальона. Ваполняя этот приказ, командир батальона майор Станимир Мишич с подчиненными подразделениями прибыл в назначенный район. Однако потому, что до 9 апреля ни одна из рот так и не появилась, он принял решение присоединиться к потоку отступающих войск и беженцев, двигавшемуся в направлении Боснии. 14 апреля близ сербского города Ужице майор Мишич и его подчиненные сдались в плен передовым частям немецкого 41-го механизированного корпуса.
Наиболее упорный отпор противнику из всех подразделений «Старого» танкового батальона оказала 1-я рота, дислоцированная в Скопье (Македония). Согласно плану командования Третьей югославской армии, танки и личный состав роты в ночь на 7 апреля был погружен в железнодорожный эшелон и переброшен в район Струмицы, откуда они своим ходом двинулись на соединение с частями Шумадийской пехотной дивизии, занимавшей оборону близ населенного пункта Струмичко Поле. К 10.00 7 апреля рота, потеряв на марше один танк из-за технической неисправности, заняла оборону в районе сел Пирово и Страцин близ болгарской границы. Отступавшие части Шумадийской дивизии к этому времени уже отошли с оборонительных позиций на окрестных холмах, и 12 устаревших танков FT17 оказались единственным препятствием на пути наступления германского 40-го армейского корпуса. Около 13.00 расположение югославских танков было обнаружено разведывательными дозорами тогда еще бригады «Лейбштандарт-СС Адольф Гитлер» (Leibstandarte-SS Adolf Hitler), однако командир роты, явно растерянный сложившейся ситуацией, отдал приказ огня не открывать. Вскоре последовал налет германских пикирующих бомбардировщиков Ju-87 «Штукас», в ходе которого рота понесла серьезные потери в технике и живой силе, а ее командир пропал без вести (по некоторым данным – бежал). Но затем командование принял на себя 27-летний поручик Чедомир «Чеда» Смилянич, который, решительно действуя уцелевшими танками и импровизированным отрядом пехоты (составленным из «безлошадных» танкистов, технического персонала роты и группы прибившихся к ним солдат-сербов из других частей), вступил в огневой бой с авангардом эсэсовцев, наступавшим по дороге Владаново - Удово. Храбрым танкистам удалось задержать продвижение многократно превосходящего противника на несколько часов. Однако их маломощные средства вряд ли были в состоянии нанести немцам существенный урон: общие потери «Лейбштандарта-СС» в югославской кампании не превысили нескольких десятков человек. В свою очередь, противотанковым средствам эсэсовцев удалось уничтожить еще несколько FT17, а их пехота и бронетехника начали обходить опорные пункты югославов. Поручик Смилянич был вынужден отдать приказ об отступлении, совершенном, к чести его подчиненных, в полном порядке.
8 апреля, двигаясь в колоннах разгромленных югославских частей, остатки 1-й роты «Старого» танкового батальона пересекли югославско-греческую границу близ села Кременица. 9 апреля в ходе боя близ населенного пункта Лерин 4 уцелевших танка роты, оставшиеся без горючего, были окопаны и применены в качестве неподвижных огневых точек. Вероятно, тогда все они были уничтожены или захвачены гитлеровцами. Поручик Смилянич был взят в плен и пробыл в немецких лагерях до мая 1945 г.; по некоторым данным, после войны он жил в СФРЮ.
2-я танковая рота «Старого» батальона, расположенная в Загребе (Хорватия), в ходе войны так и не покинула места дислокации. Когда 10 апреля 1941 г. боевые отряды хорватской правонационалистической организации «Усташа» (усташи) с подходом частей Вермахта установили контроль над хорватской столицей, танкисты 2-й роты, среди которых было немало хорватов и словенцев, не оказали сопротивления. Они сдали свою технику немецким офицерам, после чего военнослужащие-хорваты перешли на службу образованному под патронажем оккупантов «Независимому государству Хорватия», военнослужащие-словенцы отправились по домам, а военнослужащие-сербы стали военнопленными.
3-я рота танков FT17, дислоцированная в Сараево (Босния), с началом войны согласно плана «R-41» была по железной дороге отправлена в центральную Сербию в район города Аранджеловац, в распоряжение Унской пехотной дивизии. По прибытии на место 9 апреля, рота была рассредоточена для укрытия от налетов германской авиации в районе населенного пункта Орашец и на три дня предоставлена сама себе и циркулировавшим паническим слухам. Затем командир дивизии отдал танкистам приказ совершить ночной марш в район Аранджеловац - Лазаревац для прикрытия отступления одного из пехотных полков. В ходе выдвижения танки роты «сожгли» почти все остававшееся в баках горючее, и рассвет застал их в районе населенного пункта Рудник, где они вынуждены были остановиться, так и не установив контакт с пехотой. Командир танковой роты запросил у штаба Унской дивизии дозаправки, однако получил ответ, что все запасы ГСМ «уже захвачены немцами». Вероятно, это стало последним аргументом, сломившим его волю. Последовал приказ снять замки с танковых орудий, демонтировать пулеметы, заправить остатками горючего грузовики и, оставив боевые машины, отступать в направлении боснийской границы. Существует версия, что один из танковых взводов не подчинился пораженческому приказу и на последних литрах солярки двинулся навстречу неприятелю, однако попал в засаду и был расстрелян германской противотанковой артиллерией в районе города Топола. Косвенным подтверждением этого героического, но бесполезного жеста служит известная фотография из времен Апрельской войны, запечатлевшая сожженные танки FT17, застывшие на дороге в походном порядке, на корпусах которых отчетливо видны пробоины от бронебойных снарядов…
Отступая на грузовиках, оставшийся личный состав роты прибыл на станцию Брдянска-Клисура, где стал свидетелем впечатляющего зрелища: то самое горючее, которого только что не хватило их танкам, слитое из железнодорожных цистерн, по свидетельству очевидца «образовало целое озеро, по поверхности которого плавали мусор и разные предметы». Легко представить себе забористую сербскую брань, последовавшую по адресу командования! Остатки дисциплины после этого окончательно рухнули, и командир роты вскоре распустил своих подчиненных «по домам с личным оружием». Группа военнослужащих 3-й танковой роты «Старого» батальона, которую возглавил фельдфебель (narednik) Матович, действуя в пешем строю, несколько раз вступала в перестрелки с передовыми отрядами Вермахта и после капитуляции Югославии примкнула к четникам (сербским партизанам-монархистам).
Упорное сопротивление оказали гитлеровцам все подразделения «Нового» танкового батальона, оснащенные боевыми машинами «Рено» R35. С началом войны командиром батальона был назначен 37-летний майор Душан Радович, блестящий кавалерийский офицер, ранее проходивший службу в конной гвардии. Мужественный и решительный офицер, Радович обладал разносторонними воинскими умениями – он был отличным наездником, артиллеристом и водителем, а, кроме того, талантливым военным журналистом. Однако будущие боевые события апреля 1941 г. показали, что майор оказался скорее первоклассным командиром танка, чем танковым командиром…
Прежде, чем майор Радович успел вступить в командование своей частью, 1-я и 2-я танковые роты «Нового» батальона в ночь на 6 апреля 1941 г. были погружены в железнодорожные эшелоны и отправлены в Срем – область на границе Хорватии и Воеводины близ венгерской территории в распоряжение штаба 2-й группы армий вооруженных сил Югославии. Из-за авианалетов Люфтваффе и царившего на железных дорогах с началом войны хаоса, танковые роты смогли разгрузиться в пункте исходного назначения городе Славонски–Брод когда германские части 46-го механизированного корпуса уже находились на подходе, а югославские Славонская и Осиекская пехотные дивизии, вместе с которыми предстояло по плану действовать танкистам, были разгромлены и фактически перестали существовать как организованные соединения.
Штаб Второй югославской армии, с которым удалось установить радиосвязь, отдал приказ командирам танковых рот своим ходом отступать на юг в направлении на Добой (Босния). В полном порядке совершив марш в этом направлении, обе танковые роты вскоре приняли свой первый бой… Впрочем, не с немцами, а с отрядом хорватских усташей, напавшим на походные колонны танкистов с целью захватить их боевую технику. По хорватским данным, усташам, на сторону которых перешел ряд военнослужащих танковых рот – хорватов и словенцев, удалось захватить несколько боевых машин и автомобилей. Однако в целом нападение успехом не увенчалось, и в бою с танкистами в районе Добоя были убиты 13 усташей.
Отразив атаку, обе роты танков R35 заняли позиции в долине реки Босна и вступили в бой с наступавшими частями германской 14-й танковой дивизии (14.Panzer-Division), поддержанными авиацией Люфтваффе. В свою очередь, совместно с югославскими R35 сражался пехотный отряд, созданный из отступавших военнослужащих, жандармов и добровольцев из местного сербского населения, которые стихийно собирались вокруг очага сопротивления. Действуя в маневренной обороне, югославским танкистам удалось продержаться практически до самого конца войны – до 15 апреля. Во всяком случае, когда 1-й и 2-й ротам «Нового» танкового батальона поступил приказ об отступлении в район Сараево, организованное сопротивление югославских войск почти повсеместно уже прекратилось, и танкисты были одними из последних, кто еще продолжал драться. Согласно информации сербского военного историка Далибора Денды, в этих боях ими были потеряны до 20 танков «Рено» R35 – как по боевым, так и по техническим причинам. О немецких потерях данных нет.
Оставшиеся в строю 5-6 танков и группа личного состава начали отступление вдоль реки Босна, однако вскоре были настигнуты и окружены передовыми частями 14-й танковой дивизии противника. Практически исчерпав запасы топлива и боеприпасов, югославские танкисты после короткого боя были вынуждены сдаться. Показательно, что командир германской дивизии генерал-майор Фридрих Кун (Friedrich Kuhn) перед отправкой захваченных солдат и офицеров 1-й и 2-й рот «Нового» танкового батальона на сборный пункт военнопленных через своего адъютанта передал им «поздравления с храброй обороной». Согласно сербской военно-исторической традиции, один из молодых подпоручиков-танкистов произнес в ответ на эти «изъявления тевтонского рыцарства» исполненную горечи, но справедливую фразу: «Храбрость без победы ничего не стоит!» (Hrabrost bez pobede ne valja).
Мужественно сражалась на территории Македонии и приданная Третьей югославской армии 3-я рота танков R35. 6 апреля, с началом боевых действий, рота покинула место постоянной дислокации в Скопье, и, умело укрываясь от налетов германской авиации в лесных массивах, к началу 7 апреля прибыла в распоряжение штаба Брегальницкой пехотной дивизии в район города Штип. Командир дивизии направил танкистов на усиление 23-го пехотного полка, занимавшего оборону в районе населенного пункта Езево-Поле. С рассветом 7 апреля начался ожесточенный бой с наступавшими частями бригады «Лейбштандарт-СС Адольф Гитлер». К полудню, когда гитлеровцы задействовали пикирующие бомбардировщики Ju-87 «Штукас» и ввели в бой значительное количество бронетехники, югославский 23-й пехотный полк начал отступать в направлении на Велес. 3-я танковая рота шла в арьергарде, прикрывая его отход. Постоянно вступая в огневой контакт с противником, она отошла на новые позиции в районе села Олуич, где и дала свой последний бой. Как ни удивительно, смертельный удар югославским танкистам нанесли не «Штукасы» и не германские «панцеры», которые не могли сломить их сопротивления, а рота эсэсовских 47-мм противотанковых орудий PAK-37(T). Воспользовавшись боевой обстановкой, немецкие артиллеристы сумели занять выгодную позицию, с которой буквально расстреляли югославские R35. 12-40-мм броня «Рено» оказалась неэффективной даже против такого небольшого калибра. Бронетехника и пехота «Лейбштандарта» доделали остальное, и к ночи 7 апреля 3-я рота «Нового» танкового батальона перестала существовать. Уцелевшие танкисты, в т.ч. их командир, оказались в плену.
Однако наиболее легендарный эпизод участия югославских танкистов в Апрельской войне 1941 г. выпал на долю командира «Нового» танкового батальона майора Душана Радовича. Уже не имея возможности возглавить направленные в разные части Югославии танковые роты своего батальона, майор Радович оказался со штабом и «вспомогательной» ротой в месте постоянной дислокации Младеноваце. Всю свою энергию он бросил на то, чтобы за несколько дней создать из имевшихся в его распоряжении 10-11 танков R35 боеготовое подразделение.
10 апреля Верховное командование отдало майору Радовичу и его танкистам приказ выдвинуться в район Крагуеваца (село Лужницы), чтобы прикрыть ближние подступы к Белграду с юго-востока от стремительно продвигавшихся к столице Королевства Югославия войск 1-й танковой группы генерал-полковника Эвальда фон Клейста. К утру 11 аперля, двигаясь в походной колонне боевая группа «Нового» танкового батальона достигла города Топола и горы Опленац, где остановилась для дозаправки. На склонах Опленца оборону занимала «тактическая группа» в составе противотанковой батареи, пулеметной роты и отряда местных добровольцев под командованием капитана 1-го класса (kapetan I klasse) запаса Миодрага Милошевича, храброго ветерана Первой мировой войны. От него майор Радович узнал, что дивизии Шестой югославской армии, на которые была возложена задача по обороне Белграда, в беспорядке отступили на Аранджеловац, и, кроме их импровизированных отрядов, никаких серьезных препятствий на пути рвущихся к Белграду гитлеровцев больше не существует. На свой страх и риск Душан Радович принял решение прекратить исполнение поставленной ему задачи и развернул свои танки и личный состав в оборонительные порядки на Опленце.
Около 12.00 11 апреля разведывательный отряд Вермахта поднялся на Опленац с юго-восточной стороны и внезапно атаковал находившийся там югославский взвод. Застигнутые врасплох югославы начали отступать, однако отважный ветеран капитан Милошевич быстро организовал контратаку, в которой приняли участие и спешенные танкисты. Сербы бросились в штыки, и немецкие солдаты, потеряв убитыми восьмерых, в т.ч. своего командира (лейтенанта), поспешно отступили, оставив в руках победителей шестерых своих раненых товарищей (освобождены вечером того же дня при отступлении югославских подразделений). Однако за эту местную победу защитникам Опленца пришлось заплатить дорогую цену: в бою погиб сам капитан Милошевич, а также еще трое военнослужащих и один гражданский доброволец.
Майор Душан Радович, принявший после этого командование тактической группой, принял решение провести рекогносцировку местности в направлении Крагуеваца. В присущем ему кавалерийском духе он возглавил рекогносцировочную группу лично, что было, несомненно, храбрым, но не очень дальновидным поступком. Отправив вперед отделение разведчиков на мотоциклах под командованием унтер-офицера (podnarednik) Словенаца, сам Радович последовал за ним на командирском танке с механиком-водителем капралом (kaplar) Самуилом Шанисом. К востоку от Тополы на перепутье дорог произошло драматическое столкновение разведдозора майора Радовича с передовым отрядом 11-й танковой дивизии Вермахта (11.Panzer-Division).
Вовремя заметив приближение германского авангардного патруля на мотоциклах, унтер-офицер Словенац развернул своих разведчиков в боевой порядок и встретил противника ружейно-пулеметным огнем. Понеся серьезные потери, немцы отступили.
В то же время командирский танк R35 майора Душана Радовича занял выгодную огневую позицию и встретил подходившие к месту боя германские боевые машины прицельным огнем 37-мм орудия. Меткими выстрелами Радовичу удалось вывести из строя два легких танка Pz.Kpfw.II. Поддерживая своего командира, огонь с горы Опленац открыли другие югославские танки и противотанковая батарея. Продвижение передового отряда немецкой 11-й танковой дивизии было остановлено. Узнав о появлении на пути наступления его соединения неприятельских танков, командир дивизии генерал-лейтенант Людвиг Крювель (Ludwig Crьwell) приказал авангарду немедленно разобраться в обстановке и «расчистить дорогу». По стечению обстоятельств, во главе германского передового отряда также стоял офицер, по «кавалерийскому» складу характера очень напоминавший майора Душана Радовича; на основании списков потерь 11-й танковой дивизии в апреле 1941 г. можно предположить, что это был майор К. Ковалски. «Оседлав» командирскую бронемашину (вероятно, Sd.Kfz.231), он бросился вперед – и попал убийственный огонь танкового орудия майора Радовича. Подбитую бронемашину моментально охватило пламя, и смелый немецкий офицер погиб.
Однако затем удача изменила сербскому майору. Немцы подтянули к месту боя танки Pz.Kpfw.IV, вооруженные мощными 75-мм орудиями, и при попытке сменить позицию «Рено» R35 командира «Нового» танкового батальона был подбит. Майор Радович сумел выбраться из горящей машины, однако когда он помогал покинуть танк раненому осколками капралу Шанису, их обоих прошила пулеметная очередь. Германские солдаты захватили югославских танкистов в плен и доставили в полевой госпиталь, однако ранения Душана Радовича оказались смертельными, и через несколько часов доблестный офицер умер. Самуил Шанис был спасен немецкими военными медиками, но его, как еврея, в нацистском плену ожидала верная гибель. И тогда находчивый капрал, являвшийся уроженцем Сараево, сумел выдать себя за боснийского мусульманина, а военнопленные-боснийцы «подыграли» ему. В результате осенью 1941 г. отважный танкист был освобожден из плена как «подданный Независимого государства Хорватия». В 1943 г. он вступил в коммунистическую партизанскую армию Иосипа Броз Тито, а после войны продолжил службу в Югославской народной армии в офицерском звании.
После гибели майора Радовича оборона югославских подразделений на Опленаце, который стала обстреливать германская гаубичная артиллерия, пала. Уцелевшие танки R35 оставили позиции и отошли в направлении на Крчевац, где личный состав вскоре был распущен на все четыре стороны, а боевая техника, частично выведенная из строя – брошена. Остальные защитники Опленаца также рассеялись мелкими группами и поодиночке – некоторые по домам, некоторые для продолжения борьбы партизанскими методами. Первым вступившее в бой отделение разведчиков танкового батальона вышло из него последним. Дорога на Белград была теперь фактически открыта, и столица Королевста Югославия сдалась гитлеровцам 13 апреля.
Трагически сложилась в Апрельской войне судьба самого «образцового» из югославских бронетанковых подразделений – эскадрона танкеток Т32. С началом войны вместе со взводом бронеавтомобилей он был придан резервному Дунайскому кавалерийскому полку, обеспечивавшему противодесантную оборону военного аэродрома в пригороде Белграда Земун. 6-9 апреля экипажи танкеток приняли активное участие в отражении воздушных налетов Люфтваффе, обстреливая низколетящие самолеты противника из снятых с машин пулеметов «Зброевка-Брно» и даже устраивая огневые засады там, где, по их мнению, должны были выходить из пикирования германские «Штукасы» и «Мессершмитты». В связи с вторжением германских войск с территории Болгарии, 10 апреля эскадрон был направлен своим ходом в направлении города Ниш (юг Сербии), где ему предстояло получить новое оперативное подчинение и боевую задачу. Дальнейший боевой путь югославских танкеток весьма напоминал хаотическое метание по забитым беженцами и отступающими войсками дорогам войны. В тот же день эскадрон настиг приказ войти в состав Сремской дивизии, а вскоре поступил еще один – двигаться в направлении Топола - Младеновац. В Младеноваце боевые машины были дозаправлены горючим, но бронебойных боеприпасов так и не получили. В оперативном отношении Т32 были теперь подчинены непосредственно штабу Шестой югославской армии.
Ранее утро 11 апреля эскадрон встретил на пересечении дорог Младеновац – Топола и Младеновац – Аранджеловац. Не представляя себе оперативной обстановки, командир эскадрона (вероятно, капитан 1-го класса Милосавлиевич) около 10.00 направил две танкетки в разведку по шоссе на Крагуевац. Вскоре одна из машин отстала вследствие технической неисправности. Вторая продолжила движение и внезапно столкнулась с механизированной колонной Вермахта. После короткой перестрелки танкетка успешно вышла из боя и помчалась по пересеченной местности, чтобы предупредить о приближении неприятеля главные силы эскадрона. Однако здесь удача отвернулась от ее экипажа, и он не сумел преодолеть ирригационный канал. Отчаянные попытки «освободить» застрявшую Т32 ни к чему не привели, а добежать до своих пешком танкисты не успели. Передовые подразделения германской 11-й танковой дивизии появились у Тополы совершенно неожиданно для эскадрона югославских танкеток. Большая часть экипажей в этот момент находилась вне своих машин и при попытке занять боевые места была скошена пулеметным огнем немцев. Несколько Т32 все-таки вступили в бой, однако, не успев занять выгодных огневых позиций и не имея противотанковых снарядов, были вскоре уничтожены. Выбравшись из подбитой танкетки, командир эскадрона расстрелял по врагу обойму пистолета и пустил последний патрон себе в висок…
Существуют данные, что взвод югославских бронеавтомобилей 13 апреля действовал в районе Грачаницы (Босния) в составе так называемого «Летучего отряда» созданного командованием Второй югославской армии для борьбы с хорватским усташами (командир - полковником Драголюб «Дража» Михайловичем, будущий вожак сербского четнического движения). 13 апреля отряд сумел очистить от усташей населенный пункт Босански-Брод, а 15 апреля у села Шеварлия в течение целого дня вел тяжелый бой с немцами, однако о роли боевых машин в этих боестолкновениях не сообщается.
После Апрельской войны германское командование активно использовало захваченную югославскую бронетехнику в антипартизанской борьбе. Трофейные FT17 составили до 6 «независимых танковых взводов» (Beute-Panzerkampfwagenzuge), из R35, получивших сложное наименование Pz.Kpfw.35-R-731/f/, составили «Танковую роту специального назначения 12» (Panzer Kompanie Zur besonder Verwendung 12). Из танкеток Т32 в состав оккупационных сил вошли только две, переименованных в Вермахте в Pz.Kpfw.732/j/. Все эти подразделения были расформированы к началу 1942 г., когда потери в танках, в основном из-за технических неисправностей, достигли в них 70%. Оставшаяся на ходу и «нерабочая» техника была впоследствии передана оккупантами бронетанковым формированиям вооруженных сил Независимого государства Хорватия и коллаборационистского Сербского добровольческого корпуса.

____________________________________________________________________Михаил Кожемякин

Л И Т Е Р А Т У Р А:
1. Babac D. Elitni vidovi jugoslovenske vojske u Aprilskom ratu. Beograd, 2008.
2. Babac D. Uniforme vojske kraljevine SHS/Jugoslavije. // Sluzbeno odelo u Srbiji u 19. i 20. veku, №17. Beograd, 2001.
3. Simic D. Oklopna vozila u Kraljevine SHS i Jugoslavije. Beograd, 2007.
4. Terzic V. Slom Kraljevine Jugoslavije 1941, I i II. Beograd, 1983.
5. Denda D. Tenkovi i modernizacija jugoslovenske vojske 1919-1931. Istorija 20.veka, 1/2004.
6. Denda D. Jugoslovenska vojska i tenkovi 1919-1931(ideje i doktrina). Vojnoistorijski glasnik, 1-2/2003.
7. Denda D. Oklopne jedinice u Kraljevini Jugoslaviji. Glasnik, 4/2008.
8. Kosutic I. Hrvatsko domobranstvo u drugom svjetskom ratu. Zagreb, 1992.
9. Самарциh М. Генерал Дража Михайловиh и општа историjа четничког покрета. Кн. 1. Крагуjевац, 2005.
10. The Illustrated Encyclopedia of World Tanks fnd Fighting Vehicles / Foss C. F. – London, 1977.
11. История Второй мировой войны 1939-1945. Т. 3. М., 1974.

И Н Т Е Р Н Е Т – Р Е С У Р С Ы:
http://en.wikipedia.org/wiki/Invasion_of_Yugoslavia
http://www.svetskirat.net/istorija/vojskakraljevine.htm
http://www.svetskirat.net/istorija/katastrofa.htm

Несмотря на недолгое существование так называемого "Независимого государства Хорватия" (НГХ, 10 апреля 1941 - 8-12 мая 1945 гг.), там была разработана полноценная наградная система, испытавшая несомненное влияние гитлеровской Германии и, пожалуй, в еще большей степени – Австро-Венгерской империи.
Поскольку усташеский режим строил типичное «партийное государство», награды также делились на партийные и государственные; при чем государственных наград могли быть удостоены все граждане, а партийных – только члены организации «Усташа». Основной партийной наградой являлся учрежденный для прошедших через борьбу в подполье и эмиграцию ветеранов Усташеский почетный знак. Эта награда имела две степени – серебряный и железный значки. Серебряного значка были удостоены всего 273 усташа (41 посмертно), а железного – 668 усташей (105 посмертно). Знак носился на левой стороне груди. Он имел овальную форму и представлял собою латинские литеры «А.Р.» (монограмму «поглавника» Анте Павелича) и усташескую эмблему (литеру «U» с вписанной в нее пылающей гранатой и национальным хорватским «шахматным полем»), обрамленный декоративной вязью. В верхней части знака помещалась дата «1929» - год основания организации «Усташа», в нижней – «1941» - год основания НГХ.


Для усташей - участников провозглашения НГХ была учреждена еще одна партийная награда – почетный знак «Создание Независимого государства Хорватия». Знак представлял собой щиток с полукруглым нижним краем, вписанный в литеру «U», на котором располагались угрюмо-устрашающего вида профиль Анте Павелича и дата: «10. IV. 1941» - день провозглашения НГХ. В нижней части шитка помещалась пылающая граната, украшенная гирляндой из лавровых листьев. Знак имел две степени – серебряную (для усташеского офицерского корпуса и руководящих функционеров) и бронзовую (для рядовых партийцев). По различным данным, эту награду могли получить до 5 тыс. чел. Бытовали различные варианты ношения знака – на левой стороне груди или на лацкане френча, и даже на левом рукаве (наподобие германских наградных щитков «Нарвик», «Крым» и т.п.).


Наиболее престижной из воинских государственных наград НГХ был орден «Железного трилистника», по задумке усташеского руководства призванный стать аналогом германского «железного креста», однако по обилию степеней и градаций напоминавший скорее австро-венгерские награды. В основе дизайна ордена лежал один из старинных хорватских геральдических символов – стилизованный листок клевера, служивший также опознавательным знаком для боевой техники НГХ. Орден был учрежден 27 декабря 1941 г. и, согласно статута, вручался «за исключительное личное мужество, героизм, и полководческое искусство, проявленное в борьбе с врагом». На реверсе ордена были выбиты усташеский девиз: «Za dom spremni» (За pодину готовы») и дата основания НГХ. Высшей степенью ордена был Большой железный трилистник с Дубовым венком; эта награда не была ни вручена, ни изготовлена. Орденом I класса с Дубовым венком был награжден в 1942 г. только «поглавник» Анте Павелич, орденом I класса – Анте Павелич и командир 7-й добровольческой горной дивизии СС «Принц Ойген» группенфюрер Артур Флепс; третье награждение этой наградой - 22 февраля 1945 г. полковника Рафаэля Бобана (бывшего заместителя командира печально знаменитой «Черной легии») за победу над советско-югославскими войсками под Выровитицей, по данным ряда авторов, было спустя 10 дней отменено «поглавником» за дерзкие слова этого офицера в адрес Павелича. Все ордена I класса носились на шее на «военной ленте» - красной с белой каймой. Далее следовали ордена «Железного трилистника» II класса с Дубовым венком, II класса (носились на левой стороне груди без ленты); III класса с Дубовым венком, III класса (носились на ленте, продетой через вторую петлицу мундира); IV класса с Дубовым венком, IV класса (носились на левой стороне груди на «военной ленте» треугольной формы). Награжденные орденами I и II классов получали также почетный титул «Vitez» - «Рыцарь». Всего за годы волны было произведено несколько тысяч награждений всеми степенями ордена «Железного трилистника». Впрочем, для руководства НГХ было характерно не раздавать ордена без веских оснований, что породило в среде усташей и домобранов невеселую поговорку: «На собачьей службе Павеличу проще заработать пулю, чем награду» (U kerovske Paveliceve sluzbe lakse se dobije metak, njego odlika).


Второй по значимости военной наградой в НГХ был «Орден короны короля Звонимира», учрежденный 15 мая 1941 г. По статуту он вручался усташам, военнослужащим, жандармам, служащим органов внутренних дел или бойцам милиционных формирований (две последних категории не награждались «Железным трилистником»), «внесшим решающий вклад в исход боевой операции». В основе дизайна этого ордена лежал все тот же трилистник, только покрытый белой эмалью и позолоченный, в центре которого находилось изображение короны знаменитого средневекового правителя Хорватии. На реверсе на верхнем луче была выбита дата восшествия Звонимира на хорватский престол – «1076», на нижнем – «1941», а по центру девиз – «Bog i hrvati» (Бог и хорваты). С высшей степенью - Большим орденом и орденами I класса вручалась также орденская звезда – представлявшая собой уменьшенное изображение ордена, вписанное в восьмиконечную серебряную звезду. Орден носился на «военной ленте» для военнослужащих, усташей и жандармов, и на белой ленте с красной каймой для служащих полицейских и милиционных формирований. Для Большого ордена существовали следующие степени: с Дубовым венком и Звездой, с Мечами и Звездой, со Звездой. Степеней I класса было шесть: с Дубовым венком и Звездой, с Мечами и Звездой, со Звездой, с Дубовым венком, с Мечами, простой орден I класса (все носились на шее). II и III классы ордена имели по три степени: с Дубовым венком, с Мечами и простой. Ордена II класса носились без ленты на булавке, а III класса – на треугольной ленте. Титул «Vitez» присваивался обладателям тех степеней ордена, которые вручались со Звездой.


Наградой, вручавшейся преимущественно за заслуги, не связанные с участием в боевых действиях, в НГХ являлся орден «За заслуги». Он представлял собой четырехконечный крест с прямоугольными лучами, покрытый красной эмалью, в который была вписана серебряная усташеская эмблема в обрамлении декоративного узора. При этом для лиц мусульманского вероисповедания форма ордена была видоизменена на шестиконечную звезду с скругленными лучами, а для женщин орден был меньшего размера. Имелось три класса ордена, первый из которых носился на шее, второй на булавке, а третий – на треугольной колодке. Большой орден вручался с четырехконечной Звездой. Лента ордена «За Заслуги» была белой с красной каймой им двумя красными продольными полосками. Почетных титулов его кавалерам не присваивалось.


Высшей военной медалью в НГХ являлась «Медаль Анте Павелича за храбрость», учрежденная 27 декабря 1941 в качестве награды за личное мужество, проявленное в ходе боевых действий. Имелось четыре степени медажи – Золотая, Большая серебряная, Малая серебряная и Бронзовая. При этом Малая серебряная медаль вручалась семьям погибших офицеров, а Бронзовая – семьям погибших рядовых и младших командиров. Медаль носилась на треугольной «военной ленте» и имела на аверсе профиль «поглавника» в обрамлении надписи «Poglavnik Ante Pavelic» (Поглавник Анте Павелич), а на реверсе – усташеская эмблема, дата провозглашения НГХ и девиз: «Za dom spremni / Za hrabrost» (За родину готовы / За храбрость»). Обладатель золотой медали автоматически получал рыцарский титул «Vitez».


Одновременно с вышеупомянутой была учреждена «Медаль короны короля Звонимира», вручавшаяся как военным, так и гражданским лицам, как за боевые, так и за гражданские заслуги. Медаль имела три класса, и чеканилась соответственно из серебра, бронзы и черненого железа. На аверсе располагалось изображение короля Звонимира при всех регалиях власти, а на аверсе – хорватское «шахматное поле» в лавровом венке и девиз «Bog i hrvati / Za zasluge» (Бог и хорваты / За заслуги). Медаль сверху была увенчана литым изображением короны, к которой крепилась треугольная лента – «военная» для медалей, полученных за боевые заслуги и белая – для гражданского варианта. Повторное награждение медалью обозначалось дубовыми листьями золотистого металла, крепившимися на ленте. В НГХ «Круглый Звонимир», как называли эту награду в народе, считался единственным знаком отличия, доступным простому солдату.


Впрочем, широко распространена в вооруженных силах НГХ была еще одна медаль – «За ранение». Она была учреждена 8 апреля 1943 г. в двух степенях – позолоченной и железной. Первой степени удостаивались бойцы, получившие тяжелое ранение, второй – ранение средней тяжести (т.е. потребовавшее госпитализации: это вызывало среди солдат и офицеров НГХ немало нареканий: раненый, оставшийся в строю, с этической точки зрения заслуживавший поощрения, награждению не подлежал). На медали было отчеканено изображение трилистника, перекрещенное мечами, усташеская эмблема в дубовом венке и девиз: «Za poglavnika i za dom» (За поглавника и за родину). Медаль носилась на стилизованной «военной ленте», имевшей от одной до трех продольных синих полосок по числу ранений. Если обладатель медали получал более трех ранений, на ленту крепился позолоченный венок из дубовых листьев, имевший у бойцов неофициальное прозвище «надгробного» - вероятно, учитывая эффект четырех и более ранений на здоровье их «счастливого обладателя».


Помимо вышеуказанных наград, в НГХ был введен целый ряд юбилейных наград, квалификационных значков военнослужащих («пилот», «наблюдатель», «парашютист» и т.д.), а также нагрудных знаков ряда подразделений (например, «Хорватский легион», «Хорватский воздушный легион» и «Хорватский морской легион» для подразделений, воевавших на Восточном фронте). "Почетные версии" некоторых квалификационных значков выполнялись в золоте.

_________________________________________________________________Михаил Кожемякин

Использованы материалы книги Тараса Д.А. Боевые награды союзников Германии во 2 мировой войне. Минск, 2003.

КОЕ ЧТО ИЗ НАПИСАННОГО МНОЮ ЗА ПОСЛЕДНЮЮ ПАРУ ЛЕТ :)