Яаков Трахтенберг родился 17 июня 1888 года в Одессе (Украина). Завершив среднее образование, он отправился в Санкт-Петербург и поступил в Горный институт. Окончив его с отличием, работал на судостроительном заводе. Сначала — «рядовым», а потом — главным инженером.

Когда Россию захлестнула волна погромов, Трахтенберг уехал в Германию и поселился в Берлине. Во время Первой мировой войны он считался одним из самых выдающихся экспертов по делам России. В этот период он создал уникальный метод изучения иностранных языков, который с успехом применяется и сегодня.

Во время Второй мировой войны Яакова Трахтенберга вместе с другими евреями погрузили в товарные вагоны, в которых раньше возили скот. Так он попал в концентрационный лагерь «Освенцим».

Нейтральный кулинарный запрос в гугле вдруг переадресовал меня на спор об инородцах в русской культуре, Впрочем, это была даже не дискуссия, а консенсус. Старая-старая тема, возникшая не вдруг на форумах, а еще в прошлые века из уст известных людей своего времени. Не важно, что эти ассимилированы космополиты, были заперты на задворках Российской Империи, и другого выбора практически не имели, даже если они были состоятельны и успешны. Но самым интересным было то, что автор статьи, попросту не читал книгу, имеющую прямое отношение к теме обсуждения, в чем сам и признался. Но осуждает. Я решила это сделать вместо него, точнее в который раз вернулась к некоторым эпизодам любимой с детства книги.

В 1857 году в Бобруйске в хасидской семье Выгодских родился сын.Мама мечтала, что ее первенец Яков станет ученым раввином. Прекрасный выбор для уездного городка, где еврейское население к концу века уже зашкаливало за 70 процентов, и было сорок синагог. Но повзрослевший ребенок решил стать врачом. Ему здорово повезло – юность пришлась на эпоху Александра второго, позволившего евреям из определенных слоев получить высшее образование за пределом черты оседлости. Основной же массе абитуриентов, не желавшей быть портными, сапожниками или торговцами, пришлось креститься, а их близким сидеть неделю в трауре как по умершим. После окончания Военно-медицинской академии в Петербурге, Яков некоторое время стажируется в Европе, а затем переезжает в Вильно.

В 1984 году у него рождается дочь Александра. Словосочетание Александра Выгодская знакомо немногим, потому что в семнадцать лет девушка вышла замуж и стала Александрой Бруштейн. Ее трилогия «Дорога уходит в даль», написанная в разгар хрущевской оттепели долгое время являлась, пожалуй, единственным свидетельством еврейской жизни до революции для советских читателей. Об некоторых событиях я узнала не из учебника по истории, а именно из этой книги.

Саше Яновской главной героине повествования не на что жаловаться. Отец, преуспевающий врач, просторная квартира в центре города (мог бы свой дом быть, если бы доктор лечил только богатых пациентов) – из окна виден особняк генерал-губернатора. Мама занимается благотворительностью, есть кухарка, гувернантка, приходящие учителя. Правда, отец всегда на работе, но зато как ценятся редкие минуты общения. Во время одной из таких прогулок по парку они встречают мороженщика Андрея из Тверской губернии, приехавшего на заработки.

— А и горько ж тут народ живет, господин доктор!...
— Вот только у нас, господин доктор, все одинаковые. Русские то есть.… А тут — господи милостивый! — все разные, и все — друг на друга! Русские говорят: «Это все поляки мутят!» Поляки опять же: «А зачем русские к нам пришли? Здесь наше царство было!»" А литовцы обижаются: «Не польское, говорят, здесь царство было, а наше, литовское!» А уж жидов…
— Евреев, Андрей! — поправляет папа. — «Жид» — это злое слово…
— Виноват, господин доктор, — оправдывается Андрей. — Все так, и я за всеми.… Так вот, евреев этих здесь вроде, как и за людей не считают! Почем зря всякий обижает…

Девятилетняя Саша, еще мала, что бы осознать привычные для взрослых реалии. Однако жизнь ненавязчиво учит будущую школьницу. Но для того, чтобы надеть коричневое платье гимназистки сначала нужно пройти проверку знаний.

Приходит 5 августа, и меня ведут на экзамен. Не в женскую гимназию, а в институт. Институт этот считается выше, чем гимназия.… А в институте программа по математике значительно большая, чем в женской гимназии: проходят даже небольшой курс тригонометрии.
— Тригонометрия… необходимо это для девочки!.. — пожимает мама плечами.
Папа вдруг сердится:
— Да! Необходимо! Без математики нет мышления, а без мышления нет человека!

Саша встречает приятельницу Зою.

К нам подбегает Рита:
— Зойка, я места заняла. На первой парте!
— И для Саши?
Рита быстро шепчет что-то Зое. Но так громко, что я отчетливо слышу:
— Она же в другом классе будет. С жидовками…
Рита ошиблась — меня ввели в тот же класс, где и они с Зоей. Сижу, обалделая, растерянная.… Почему я «с жидовками»?

Одна за другой вызываемые девочки подходят к столику, за которым сидят три учительницы. Каждая девочка читает вслух отрывок из хрестоматии. Одни читают свободно, осмысленно, другие — еле-еле, медленно, запинаясь. Потом каждой девочке дают сделать устно грамматический разбор предложений, — предложения все очень простые, например: «Дети побежали в лес» («дети» — подлежащее, «побежали» — сказуемое, «в лес» — обстоятельство места).
В общем, экзамен очень легкий, ну просто самые пустяки спрашивают! Я веселею, у меня перестает болеть живот, и я даже с нетерпением жду своей очереди. Но меня почему-то пока не спрашивают.

...Неэкзаменованных девочек вместе со мной всего семь человек. И все они — еврейки: Фейгель, Гуз, Айзенштейн и другие.
Начинается экзамен, и я просто ушам не верю. То же чтение вслух, но не коротеньких рассказиков из хрестоматии, а больших, сложных литературных отрывков. Самые разнообразные вопросы по содержанию прочитанного. Разбор не только по частям предложения, но и по частям речи. И еще, и еще, и еще.

Из семи еврейских девочек, допущенных к экзаменам, было принято две. Нет сомнений, что подобная картина была и в мужской гимназии. И конечно в каждом городе черты оседлости. А есть еще дети, не такие благополучные как Саша.

Таких мальчиков, как Пиня, рвущихся к ученью и отторгнутых от него,
слетающихся из темных городков и местечек, как бабочки на летнюю лампу, в
нашем городе многие, многие сотни. Они живут голодно, холодно, бездомно, но
учатся со свирепой яростью: одолеть! понять! запомнить! Они сдают экстернам экзамены - кто за четыре, кто за восемь классов - при Учебном округе, где их
проваливают с деловитой жестокостью, пропуская лишь одного-двух из
полусотни. Но на следующий день после провала они подтягивают потуже пояса - и снова ныряют в учебу.

Например, отец Сашиной подруги Мани Фойгель.

Ее отец учился в Париже не от легкой жизни: его не приняли ни в один из
восьми университетов России. Он работал, как каторжник, давал уроки, не спал
ночами - брал переписку, - скопил денег на дорогу до Парижа и на первый год
обучения в Сорбонне. Все годы студенчества он не приезжал домой - не на что
было! - а все каникулы проводил во Франции: работал батраком у богатых
крестьян, носильщиком на вокзалах, грузчиком на складах, голодал, бедовал, -
но окончил Сорбонну! А когда он вернулся в Россию, то оказалось, что его
солидный, не часто встречающийся у нас диплом никому не нужен! Как еврей,
отец Мани не имеет права преподавать в русских школах, только в еврейских
двухклассных училищах, где французский, конечно, не преподается. Он и
преподает там русский язык и арифметику. Дает еще и частные уроки, бегает
весь день как белка в колесе. Детей своих - Маню и ее старшего брата - отец
учит французскому языку "в свободное время". А так как "свободного времени"
у него нет - он занят с раннего утра до поздней ночи, - то дети каждое утро
в рассветную рань (иногда еще затемно - зимой, например) провожают отца до
его училища - далеко, на другой конец города! - и по дороге он учит их
французскому языку.

Вряд ли кого удивит, что Манин старший брат Матвей будет отчислен из университета за революционную деятельность. И сколько таких едва повзрослевших мальчиков сожгут мосты за собой и уйдут в революцию, а их фамилии в крамольных списках будут перепечатываться с одного форума на другой как разрушители России-матушки. А коллективную отвественность разделило все население, потому что "революцию делают Троцкие, расплачиваются Бронштейны", несмотря на то толерантное большинство будет жить, учиться и работать по правилам. Правда для этого всем нерусским поданным Российской империи придется забыть о родном языке.

Мартышевская и Микоша идут впереди меня и негромко переговариваются между собой по-польски.
Тихой, скользящей походочкой Дрыгалка перегоняет
меня и берет за плечи Мартышевскую и Микошу:
- На каком языке вы разговариваете, медам?
Девочки очень смущенно переглядываются, как если бы их поймали на
каком-то очень дурном поступке.
- Я вас спрашиваю, на каком языке вы разговариваете?
- По-польски... - тихо признается Олеся Мартышевская.
- А вам известно, что это запрещено? - шипит Дрыгалка. - Вы живете в
России, вы учитесь в русском учебном заведении. Вы должны говорить только
по-русски.

Да времени с тех пор утекло не мало. Только ведь вырубленные виноградники ой как непросто восстановить, а многим это уже и не нужно.
Юная Саша выходит замуж за коллегу отца. Сергей Бруштейн был лет на десять старше, выгодного жениха активно сватали, но отшучивался, что в отдаленном приходе заскучает с иными особами, но случайно в непогоду встретилась уж очень веселая девчонка. Приглашения на свадьбу были оформлены на русском и французском языках. Родился первенец Михаил.

Обыкновенный кирпич, брошенный кем-то в наше окно, пробил оба стекла — летнее и зимнее — и упал на коврик около кроватки Колобка.
Прицел был взят правильно, — тот, кто швырнул, видно, знал, где стоит кроватка и где головка спящего ребенка. Но кирпич неожиданно стукнулся в стену около кроватки и рикошетом брякнулся на пол. Об этом говорит кирпично-красный шрам на стене и красная струйка на подушке, принятая мною в первую минуту за кровь. Но нет, это не кровь, а лишь оббившаяся о стену кирпичная пыль.
Мы сидели в соседней комнате. Нас было человек десять — двенадцать. Мы мирно пили чай и закусывали с товарищами, проводившими меня домой из города, где происходил первый в Новгороде открытый митинг. Этим митингом общественные силы Новгорода ответили на царский манифест 17 октября. В этом манифесте Николай Второй, император и самодержец всероссийский «и прочая, и прочая, и прочая», обещал России все свободы «и прочая, и прочая, и прочая».
Камень, нацеленный темным вечером в голову спящего ребенка, представляет собою, очевидно, одну из не перечисленных в манифесте деталей этого дарованного царем «и прочая, и прочая, и прочая».

Погромы прокатились по всей стране

— Зачем вы пришли? — говорит он вдруг, словно не узнает меня. — Что вам нужно?
Молчу. Понимаю, что попала в горестный час. Не сказать же: «Я пришла за своими часами, — готовы они?»
Старуха внезапно жалобно зовет:
— Абрам…
— Да… — подтверждает старик так странно-безучастно, что у меня холодеют руки от ужаса и сочувствия. — Да, его звали Абрам.… Был сын — нету сына.… Пришла телеграмма из Екатеринослава: убили Абрама. И жену его. И маленькую дочку. Нашу внучку, Зосеньку.… Всех убили!

Старуха ничего не говорит. Она только всхлипывает тоненько и протяжно, как ребенок, уставший от плача.
А старик почти шепчет, ни к кому не обращаясь:
— Был, говорят, пророк.… Не помню, как его звали.… Он проклинал неприятелей, они завоевали его страну. Он им кричал: «Ох, вам будет плохо! Ужас как вам будет плохо! Заплачут младенцы ваши, разбиваясь о камни!» Вот как он их проклинал.… А я бы так не мог! Проклинать детей? Желать, чтобы им разбили головки о камни? Ведь это дети, разве можно?

…А путь революции — путь до победы — еще далек!
Победа придет через двенадцать лет.

Из книги Александры Бруштейн «Вечерние огни»

В 1908 году у пары родилась дочь Надежда. Девочка решила стать балериной, училась у самой Вагановой. А в шестнадцать лет была зачислена в труппу Большого театра

Работы ее мужа художника Владимира Лебедева.

Старшие Выгодские остались в Литве

К. Нахумовская, еврейка-владелица корчмы. Любча, 1930-е годы. Снята со своей семьей и гостем, доктором Яковом Выгодским, сионистским лидером и депутатом польского сейма.
Фото

Александра Бруштейн навестила своих родителей в июне 1941 года. Доктор Выгодский более-менее благополучно пережил первую немецкую оккупацию, поэтому и не уехал.

…Все учащаются облавы, все больше жертв. На Порубанеке евреев, работающих на расчистке минных полей вокруг аэродрома, группами прогоняют бегом по заминированному полю. Люди гибнут там изо дня в день.
Немцы требуют, чтобы юденрат сам обеспечивал требуемое ими количество рабочих рук. Выгодский отказывается поставлять рабочих, пока не придет известие от тех, кого уже давно взяли. Не даст он рабочих, не зная, куда их отправят. Выгодскому восемьдесят пять лет, и он не клонит головы перед насилием.
24 августа его забрали и увезли в Лукишки. Больше его не видели. Сокамерник, выпущенный впоследствии, передал его последний привет и подробности о том, как обращались с Выгодским в застенке. Тяжелобольной старик лежал, изнывая от страданий, в углу, который с великим трудом удалось для него освободить в забитой до отказа камере, куда немцы натолкали 75 заключенных. К нему не допустили врача, запретили оказывать какую-либо помощь, но он еще находил силы ободрять сидящих с ним евреев, пытался рассеять их отчаяние. Он был самым мужественным из них, а потом, когда их забрали из камеры, остался там один-одинешенек. Кто-то хотел оставить ему свое пальто. Выгодский отказался: ему, мол, оно уже не понадобится, а другим, может, еще принесет пользу.
Так в немом одиночестве, на стылом тюремном бетоне, в муках ушел из жизни заступник евреев «литовского Иерусалима» Яаков Выгодский.

Ружка Корчак "Пламя под пеплом"

В 1948 году Надежде Сергеевне сделали очень заманчивое предложение – организовать и возглавить танцевальный ансамбль. С тех пор "Березка" является визитной карточкой России. Можно по-разному относиться к этому коллективу, но никому ни отнять у него, ни профессионализма, ни самобытности.

 

В советское время еврейское происхождение Надежды Надеждиной было тайной за семью печатями, и только в эпоху гласности и Интернета посыпались обвинения в непонимании и даже более того умышленном насаждении миру чуждых представлений о русских танцевальных традициях и фольклоре.
А все было с точностью наоборот. Национальность руководителя "Березки" совершенно не вписывалась в концепцию послевоенного возрождения русского национального самосознания. Вспомните знаменитый тост Сталина:

Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Через несколько лет последовала борьба с безродными космополитами. Был уничтожен последний еврейский театр, расстреляны писатели, творившие на идише. Так что такое родство только компрометировало Надежду Сергеевну. Со своим ансамблем она объездила весь мир, но проще найти ее фотографию с королевской особой, чем с собственной матерью.

Вот так я оказалась в одном из староарбатских переулков – в Серебряном, – в солидном, не слишком старом московском доме, с крутой лестницей, со множеством цветов на каждой площадке, что, как мы понимаем, несколько необычно, и с глубоким деревянным креслом на одной из них. Поднимаясь по этой лестнице впервые, я еще не знала, что и кресло, и цветы – это уже была Александра Яковлевна. Так же, как и медная дощечка на двери – «Профессор Сергей Александрович Бруштейн», – это тоже была она, ее живая память об умершем муже.
В передней истерически и бессильно лаяли две курносые, безобразные собачонки, пронзительно кричал попугай, – гвалту было немало! И попугай, и зряшные эти собачонки – это уже не была Александра Яковлевна. Принадлежало это все ее дочери, Надежде Сергеевне Надеждиной,

Из очерка Любови Кабо.

Еще одно свидетельство.

— О том, что дедушка Надеждиной возглавлял еврейское ведомство в Литве, я узнала только после ее смерти. Об этом мне сообщили в Израиле. Ее мама, Александра Бруштейн, была потрясающей писательницей и просто чудесным человеком — я застала ее, когда она, к сожалению, уже почти ослепла. В их доме не было принято акцентировать внимание на национальности.
…Вопрос национальности мы с Надеждиной никогда не обсуждали.

Из интервью Миры Кольцовой, преемницы Надежды Сергеевны.

Точнее будет сказать, что это дочка не хотела акцентировать внимание, а мама, напротив никогда не забывала о своих корнях, поэтому, несмотря на плохое зрение, задумала и написала свою трилогию.
Октябрьская революция ликвидировала черту оседлости, но эта привычка оставила слишком глубокий след в сознании. Тем более, что новая власть в отличие от старой хоть и не провозглашала государственный антисемитизм, но политику сдерживания проводила ничуть не меньшую. А воинствующий атеизм отнял последнюю возможность для полной реализации – отказ от веры. Настало время для маскировки своих корней. Псевдонимы, а для полукровок переход на фамилию матери, бабушки - кого угодно лишь бы не раздражать ее окончанием. В советское время это помогало. Во всяком случае, партийные функционеры, курирующие все и вся, следили, чтобы внешне было пристойно. Не думаю, чтобы эти известные люди достигли своих высот, под отцовскими фамилиями: "Гарри Ванштейн, Андрей Менакер, Мириам Равичер, Николай Феркельман"…

Сейчас это уже не актуально, потому что антисемиты не менее чем Галаха блюдут национальную чистоту, и полукровки все равно не освобождаются от ответственности, и не важно, что это будет: развал страны, частое мелькание в телеящике, превратное понимание русской культуры, как и случилось с уже нынешней руководительницей Березки. С той лишь разницей, что сейчас во главе угла стоит не идеология, а экономика, поэтому свое недовольство они выплескивают в Интернете, а не в назначениях, как это было, к примеру, при Лапине, руководителе Гостелерадио. Иногда дело доходит до абсурда. Сын Александры Яковлевны Михаил Бруштейн был главным инженером московской фабрики "Красный Октябрь". Кажется уже совсем не публичная профессия, да и сладкая продукция так далека от политики, но даже его хранители безупречной русской красоты умудрились обвинить в насаждении образа еврейской Аленушки.

«Красный октябрь» решил создать собственный фирменный портрет «Аленки». В газете «Вечерняя Москва» был объявлен конкурс на фотографию девочки. Однако итоговый портрет пухлощекой Аленки стал собирательным, хоть рисовался в основном с 8-месячной Леночки, дочери художника «Красного октября» Александра Геринаса, который принимал участие в разработке дизайна.

Что делать русским патриотам, как избавиться от этой всепроникающей еврейской паутины? Ждать, наверное. Время работает на ассимиляцию: полукровки, квартероны… Лет через двести в России евреев не останется. Только кого тогда объявят виновными? Ведь проблемы никуда не денутся даже в светлом нееврейском будущем? Может быть, это будет высокий блондин в черном ботинке, или обладатель прически петушиная грива, или постоянно проживающий по улице Строителей в Нижневартовске. А вдруг вы сами поселитесь по этому адресу. Не забывайте анекдот про старого армянина! 

http://botinok.co.il/node/75637 

 

Писательница.

 

Александра Яковлевна родилась 12 августа1884 года в Вильнюсе.

 

Ее отец Яков Выгодский был врачом и общественным деятелем, министром по еврейским делам Литовской республики и депутатом польского сейма. Он автор книг  - «Юнге йорн» («Молодые годы»), «Ин штурм» («В бурю», 1926), «Ин геэнем» («В аду», 1927), «Ин Самбатьен» («В реке Самбатион», 1931). В 1941 году во время немецкой оккупации Вильнюса был заключен в тюрьму, где умер.

 

Александра Бруштейн окончила Бестужевские высшие женские курсы в Петербурге. С 1907 до 1917 года работала в нелегальной организации политического Красного Креста. После Октябрьской революции  организовала в Петрограде 173 школы грамоты.

 

Еще будучи гимназисткой, она была репетитором и преподавала на бесплатных вечерних курсах для рабочих. В течение 10 лет с 1907-го по 1917-й год она состояла членом Петербургской подпольной организации «Политического красного креста помощи политическим заключенным и ссыльным революционерам». Во время гражданской войны Александра Яковлевна была лектором фронтового театра, а после Октябрьской революции вела культурно-просветительскую работу среди населения. Ее литературная деятельность началась с началом века – стихи, очерки, переводы. В 1922 году в Петрограде была впервые поставлена ее пьеса «Май». Ею написано свыше 60 пьес, которые шли в столичных и периферийных театрах, в том числе инсценировки классических произведений: «Дон Кихот», «Хижина дяди Тома», «Тристан и Изольда», «Жестокий мир» (по Ч. Диккенсу), пьесы о дореволюционной русской гимназии («Голубое и розовое»), о событиях начала 20 века. Принимала активное участие в организации и работе детских театраль­ных коллективов в Ленинграде и Москве в 1920-х и 30-х годах и в создании драма­ти­ческого репертуара для детей. Бруштейн - автор воспоминаний о театральной жизни России конца 19-го и начала 20-го века.

 

Самое известное произведение Бруштейн - автобиографическая трилогия «Дорога уходит в даль...» (1956), «В рассветный час» (1958), «Весна» (1961). Многие страницы трилогии посвящены национальным взаимоотношениям в царской России.

 

Александра Яковлевна скончалась, будучи тяжело больной, 20 сентября 1968 года.

 

Похоронена в Москве на Новодевичьем кладбище.

 

Фрагменты очерка Любови Кабо

об Александре Бруштейн.

 

Я оказалась в одном из староарбатских переулков – в Серебряном, – в солидном, не слишком старом московском доме, с крутой лестницей, со множеством цветов на каждой площадке, что, как мы понимаем, несколько необычно, и с глубоким деревянным креслом на одной из них. Поднимаясь по этой лестнице впервые, я еще не знала, что и кресло, и цветы – это уже была Александра Яковлевна. Так же, как и медная дощечка на двери – «Профессор Сергей Александрович Бруштейн», – это тоже была она, ее живая память об умершем муже.

 

В передней истерически и бессильно лаяли две курносые, безобразные собачонки, пронзительно кричал попугай, – гвалту было немало! И попугай, и зряшные эти собачонки – это уже не была Александра Яковлевна. Принадлежало это все ее дочери, Надежде Сергеевне Надеждиной, руководительнице ансамбля «Березка».

 

Александра Яковлевна, как правило, дожидалась гостей у себя, отдыхая от своего слухового аппарата и чуть сгорбившись в большом кресле. Перед нею, когда она ожидала гостей, уже стояли разложенные по тарелкам гастрономические изыски, домработница Шура приносила чай; Александра Яковлевна бросалась угощать немедленно и с такой настойчивостью, словно ей предстояло – и она знала это, – спасти оголодавшего человека от немедленной смерти.

 

Господи, как она была некрасива – крупный, чуть приплюснутый нос, слабые стариковские губы, эта дряблая кожа, эти выцветшие от времени глаза... Она прекрасная была, была красавица! Даже в слепеньких, выцветших глазах словно поселялось по нескольку чертей сразу – будь то разговор наедине или большая компания разнородных людей, наслаждавшихся неожиданно выпавшей им удачей, – встречей с нею,.. а уж она-то жила, она кокетничала, чудо наше!.. Иногда она любила при случае ошеломить крепким словцом. Получалось у нее это удивительно элегантно, как и все, что она говорила и делала; и столько ума – во всем, что она говорила и делала, – столько неподдельной заинтересованности и молодой страсти, – она была гением человеческого общения, именно так, иначе о ней не скажешь.

 

Очень трудно о ней вспоминать. Слишком крупный человек – и разный, не всегда такой, каким казался с первого взгляда, великолепный в страстях своих, и в великодушии, господствующем над страстями. Слишком сложное общение для связных и цельных воспоминаний, слишком – осмелюсь сказать и это, – тесная и сердечная дружба – со своим началом, с этим безоглядным движением друг к другу...

 

Летом 1981 г. мне посчастливилось всерьез посидеть над архивом А.Я. Бруштейн и изучить его, – какие удивительные хранятся письма! «... Спасибо за то, что Ваша книга дает одну из высших радостей жизни, – пишет она И.И. Юзовскому – и тоже не в лучшую минуту его жизни, – радость показать дрянным людям кукиш. Кукиш за то, что они – сволочи, что они хотели помешать талантливому человеку творить и просто жить, – а талантливый человек отнесся к ним без истерики, даже не почесался от их укусов и – пожалуйста! – пришлепнул их великолепной книгой. Ах, хорошо!.. Вы молодец, Иосиф Ильич, из молодцов молодец!..»

 

А как должен быть удивлен и обласкан человек, ничем и никак с Александрой Яковлевной не связанный, получив, например, такое письмо: «Если бы мне дана была власть устанавливать “день мороженщика или маникюрши” или оригинальное празднование “Ночь ассенизатора”, я бы установила “День благодарности хорошим людям”. Это значит: один раз в году хорошие, – настоящие хорошие люди, – получают от всех, кто их уважает и любит, выражение этих добрых чувств. Хоть мне не дана такая власть, я все-таки разрешаю (сама себе!) пожелать доброго Нового года всем тем, кого я горячо почитаю, хотя не все они меня, может быть, и знают».

 

«Марк Лазаревич! Я – вот такая Ваша почитательница...» Такое письмо получил в канун нового, 1967 года, Герой Советского Союза Марк Галлай, в прошлом летчик, а потом – тонкий и честный писатель; в другом году получил С.С. Смирнов, получали и другие, – это Александра Яковлевна взяла себе за правило устраивать – для себя! – тот самый «День благодарности хорошим людям».

 

...«Вы знаете, что я не зазнавалась и не воображала, – пишет она друзьям, – но то, что за эти годы я сделала для детской драматургии много, это факт...» И – еще: «Больше половины моего времени уходит на работу с начинающими, – это роскошь для меня, клячи, потому что мне нужно зарабатывать, но от этой роскоши отказаться я не могу, потому что в ней для меня – большая радость...»

 

Все это писалось ею в 1950 году, а ведь еще не было тогда ее книги о русском театре «Страницы прошлого», не было книг, которые так волнуют юного и взрослого читателя – «Дорога уходит в даль...», «В рассветный час», «Весна», – все это было еще впереди. Еще не было книги воспоминаний «Вечерние огни». Прозаик А.Я. Бруштейн еще только начиналась.

 

«Не сердись на меня! – пишет она мне в 1959 году. – Я не просто в запарке (кончаю, кончаю книгу!), а в мучительных последних схватках, причем в иные – редкие! – дни мне кажется, что получилось что-то приличное, в другие – очень частые! – что я рожаю не человека, а обезьяну». В следующем, 1960 году: «Начала новую книжечку. Пишу легко, а этого всегда боюсь. Значит, написанное – мусор...» В 1961 году: «Пытаюсь продаваться в журналы... Детгиз при расчете за “Весну” передал мне лишних 7,5 тысяч рублей. Теперь надо возвращать. Поздравляю вас, какая вы хорошенькая...» «Возвращать» – это на языке Александры Яковлевны всегда значило одно: еще и еще работать. И недаром она пишет С.Д. Дрейдену еще в 1940 году, сетуя на то, как несовершенно ее существование: ...«жизнь у меня не стыдная, – трудовая. Когда я была маленькая, то мой отец (хирург) не знал в году ни одного дня отдыха... Часто бывало так, что он приезжал домой после полуторадневного отсутствия, когда он делал операцию и не отходил от оперированного, пока не проходили острые часы, – тогда он бывал так утомлен, что моя мать нарезала ему еду, – у него дрожали руки от усталости и волнения, и сам он этого сделать не мог. Каждый год в начале лета папа говорил: “Ну, в этом году в день твоего рождения я сделаю себе праздник, – просижу весь день дома, – встану поздно, – мы с тобой пойдем гулять...” И не было ни одного года, когда он мог это выполнить!.. В детстве меня это огорчало. Потом я научилась этим гордиться. Потом стала этому завидовать... Так вот – я очень люблю работать... И если бы судьба спросила меня, чего я хочу от нее всего больше, я бы сказала: “Я хочу, чтобы я не только любила и хотела работать по 10 часов в сутки, но чтобы я имела физическую возможность это делать”. Так вот это – согласитесь, скромное желание – она, сволочь-судьба, не только не исполняет, но даже не спрашивает меня о нем...»

 

Так что речь идет не о старушке-пенсионерке. Речь идет о писателе – и о писателе талантливом. «... Остановил чтение, чтоб написать эти строки и поздравить Вас с великой удачей,.. – пишет ей Корней Иванович Чуковский о книге “Дорога уходит в даль...” – В умелой, уверенной и темпераментной лепке характеров чувствуется сильная рука драматурга. О кудлатой Саше я не говорю. Это, так сказать, концентрат Вашего обаятельного и человеческого, игривого и изящного, несокрушимого животворного юмора, связанного для всех, знающих Вас, с Вашей личность... Саша в каждом своем проявлении талантлива, горяча, самобытна, и нельзя не верить, что из этой “кудлатки” вырастет, в конце концов, наша неотразимая Александра Бруштейн».

 

«Настоящие вещи в литературе – это колдовство, – пишет ей Константин Георгиевич Паустовский. – В книге “Дорога уходит в даль...” проза превращается в живую поэзию, – иными словами, достигает совершенства. Есть редкие книги, существующие не как литературное явление, а как явление самой жизни, как факт биографии читателя. Вот так и с этой Вашей книгой. Она вошла в жизнь (в данном случае в мою) как одно из безусловных событий моей жизни. Извините, если я говорю неясно...»

 

Отчетливо сознаю, что злоупотребляю цитатами, но – что делать! Взять хотя бы письмо к захандрившей в эвакуации приятельнице: «... Каждый день вспоминаю совет моей бабушки, когда я в первый раз собиралась рожать (а было мне неполных восемнадцать, и я этого еще не умела): “Там, что делать, – тужиться или нет, дышать или лечь на бок, – это тебе скажет доктор. А от меня помни одно: как можно дольше не кричать!.. Первый крик, первый стон, – и ты пропала: больше нельзя удержаться! Выбьешься из сил, сама измучаешься и других измучаешь!”...»

 

Вот так она и жила: как можно дольше не кричала.

 

Пожалуй, в Александре Яковлевне главное: удивительное мужество, высокая культура человеческих отношений – предельное внимание окружающим, предельное пренебрежение собою. То самое, что звучало еще в дневнике двенадцатилетней девочки, в прелестном дневнике изготавливающегося к жизни подростка: стремление ехать в самые глухие места, помогать там по мере сил, учить, лечить, «посвятить всю свою жизнь на служение ближнему своему. О Боже милосердный, дай исполниться этим золотым мечтам!»

 

Еще до революции Александра Яковлевна – член подпольного комитета помощи политзаключенным, а в Союзе Писателей, членом которого она состоит со дня основания, узнают об этом только в день ее юбилея – и то случайно.

 

... «Днем и ночью, в течение десяти лет, рискуя своей жизнью и свободой, – так говорил докладчик на юбилейном вечере 1954 года драматург Исидор Шток, – она, к тому времени мать двоих детей, участвовала в подпольной организации. И ни слова об этом нигде!.. И в Гражданскую войну, когда “голова кружилась от голода” (это уже – слова самой Александры Яковлевны), она – “боец культурной бригады” (добавим: фронтовой бригады), и время это запоминается ею, как “замечательное время – и, вероятно, лучшее в жизни”»... И в Отечественную войну, на этот раз в эвакуации, в Новосибирске, сетует лишь на то, что она в тылу, – «во время войны нет большего несчастья», – и просит работы – как можно больше: «Есть в Новосибирске такая старушка, – и академик, и герой, ассенизатор, швец и плотник, и журналист, и зверобой, и старый тюзовский работник...» А когда она вернулась из эвакуации в Москву, вслед ей почти сразу же пошло письмо: «После вашего отъезда все как-то распустились, развязали языки, стали еще больше обливать грязью друг друга. Теперь особенно ясно, каким Вы были сдерживающим началом, как облагораживали организацию».

 

Ее любили. Или боялись. Боялись все меньше, – по мере того как она старела. Любили все больше, – потому что все, что она являла собою всю жизнь, старость лишь подчеркивала, обрамляла драгоценной оправой. Рядом с нею, между прочим, было не страшно старости.

 

И в то же самое время – это утверждение прозвучит чудовищно, но это – правда, как бесконечно была она одинока! Всеми любимая, постоянно окруженная людьми! Судьба нещадно била ее – по самому трепетному в ней, самому беззащитному. ...«Потому что я осталась одна. Потому что я – “доживаю”. И сознание это особенным образом освещает мою жизнь.

 

В детстве мне подарили книгу “Веселые приключения барона Мюнхгаузена”. На обложке – сам барон, в гусарском мундире и треуголке пирожком, кокетливо посаженной на пудреный – с косичкой – парик, сидел на лошади, и лошадь, нагнув голову, пила воду из ручья. Но – у лошади была только половина туловища: заднюю отрубило опустившимся некстати шлагбаумом. И вода, которую пила лошадь, широко выливалась из оставшейся половины туловища.

 

Это – моя жизнь сегодня. Смерть Сергея отрубила от меня всю прожитую жизнь, ту, что позади, за плечами, – со всеми воспоминаниями, со всеми событиями. И то, что происходит со мною теперь, – все, что я вижу, чувствую, думаю, делаю, пишу, – вливается в сохранившийся обрубок жизни – и тут же выливается. В никуда. В ни во что».
 

Помню ее рассказы о первой встрече с Сергеем Александровичем, о его сватовстве – об этом она вспоминала охотно. Он считался женихом завидным, ему сватали самых достойных невест, он же только посмеивался: «Что вы! Мне ехать в земство, сидеть в глуши, я же с нею, с этой, умру от скуки...» А однажды в пригороде дождь загнал его на веранду какой-то дачи. «Встретил девочку – удивительную, – рассказывал он позднее. – С этой – не заскучаешь...» И через какое-то время старомодно и церемонно просил руки этой девочки, не у нее самой даже – у ее отца, своего коллеги, виленского врача Якова Выгодского. В архиве лежат изящные билеты на двух языках: французском и русском: «... просят вас на бракосочетание Александры Яковлевны Выгодской...»

 

А потом стал медленно погибать ее сын – Михаил Сергеевич, – помощь которому она считала единственной оставшейся ей в жизни задачей. Когда-то Александра Яковлевна переписала в свой дневник письмо, полученное от него в одну из трудных минут, в эвакуационной перемученности: «... Как радостно сознавать, что имеешь такую умную, честную кристально-чистую маму»... «В упоении от Мишкиного письма легла на свою кровать и, как всегда, почувствовала прилив желания роскошно работать, много сделать, чудно писать и т.п.» Когда сын погибал, Александра Яковлевна словно в душевное подполье ушла, молчала, не жаловалась, не делилась этим своим ужасом перед неизбежным. После его кончины друзья радовались, что она была все та же. Все, что было в ней волевого, ушло в работу. Она считала своим долгом помогать семье погибшего сына – его вдове, его сыну. Не ее утешали и поддерживали, – это она – поддерживала и утешала. Когда-то, по неизмеримо меньшему поводу, она писала: «Я не плачу, – этому люди моего поколения не обучены...» Она и не плакала. Просто – то самое, что было содержанием всей ее жизни – чувство долга, – теперь заполнило ее всю, не доставляя прежней радости и невольно ожидая – ответа.

 

Александра Яковлевна не случайно вспоминала, что муж, умирая, жалел прежде всего ее: «Тебе будет очень трудно...» Вот кто знал эту глубоко запрятанную в ее душе потребность в ответной любви, в открытой и щедрой ласке.

 

Я любила ее с годами не меньше, нет, – я, может быть, даже слишком любила. И не могла все то, что делала Александра Яковлевна, и то, как она жила, наблюдать спокойно.
 

Помню, как в Переделкине, в писательском Доме творчества, я опять застала ее за толстой чужой рукописью, на этот раз она взяла ее не на рецензию, а для бескорыстной дружеской помощи. Позже я узнала: автора она просила при этом «Только не говори Любе». Боялась меня? Нет, конечно. Не хотела огорчать? Все равно: помогать другим – это она еще могла, во всяком случае, считала своим долгом, – всякое же страстное, заинтересованное вмешательство в ее жизнь было ей уже не под силу!

 

Но раньше был ее 80-летний юбилей. За несколько дней до него мы с А.Я. Рейжевским отбирали материал для юбилейной выставки. На прощанье Александра Яковлевна надписала каждому из нас только что вышедший однотомник «Дорога уходит в даль...»

 

«Любочка! – писала она мне, – ... я люблю тебя, Люба!.. И если можно в таком состоянии что-либо писать, кроме “В смерти моей прошу никого не винить”, – то я пишу тебе: “Я люблю тебя, Люба!” Твоя А. Бруштейн. 5.X.64 г. Москва». Вот так. Вроде ордена. Памятное – навсегда.

 

На юбилейном вечере большой зал Дома литераторов не вмещал желающих присутствовать; мы с Фридочкой Вигдоровой сидели на одном стуле. Фрида потом напишет Александре Яковлевне: «Никогда не видела зала, который был так полон любовью. Зал, готовый взорваться от любви. А мне от любви к Вам все время хотелось плакать...»

 

Тогда на вечере Александра Яковлевна будет растерянной, взволнованной, не знающей, кому и подставлять свою коробочку, и беспомощно поводящей ею в воздухе. То ли плачущей, то ли смеющейся – издали, из зрительного зала, не разберешь. А зал веселился, хохотал, аплодировал. То приветствовали юбиляршу Николай Черкасов и Борис Чирков, специально ради этого приехавшие из разных мест, – сейчас они были Дон Кихотом и Санчо Пансой, – то в обычной своей шутливой форме обращался к Александре Яковлевне Леонид Утесов, то взывал к ее точным нравственным меркам Сергей Образцов. То раздавался записанный на пленку голос Корнея Чуковского: «Вы старая-престарая старуха...», то, словно полемизируя с Чуковским, звучали стихи Самуила Маршака – стихи десятилетней давности, написанные еще к прошлому юбилею:

 

Пусть юбилярша,

А.Я. Бруштейн,

Намного старше,

Чем Шток и Штейн,

Пускай Погодин

В сынки ей годен,

А Корнейчук

Почти что внук...

Однако все же, –

Как у Жорж Занд, –

Что год – моложе

Ее талант...

 

Таких веселых юбилеев в Доме литераторов, кажется, и не было. И будут приветствовать юбиляршу и артисты цыганского театра «Ромэн», и артисты цирка (она и о цирке умудрилась что-то писать!), и выкрикивать слова театрализованного приветствия артисты Московского Центрального детского театра и Ленинградского ТЮЗа... Александра Яковлевна, верная себе, будет потом благодарить директора Дома литераторов Б.М. Филиппова и каждого сотрудника поименно, только им приписывая успех вечера, – «если он не превратился в Ходынку, к чему имел все основания, ибо в зал, вмещающий 700 человек, явилось свыше полутора тысяч, если, несмотря на такое чудовищное переполнение, вечер все-таки прошел блестяще по организованности и порядку, и все чувствовали себя уютно и хорошо... и юбилей мой, к большому моему счастью, не был похож на юбилей, и еще меньше – на гражданскую панихиду, он был веселый и молодой... Это говорит о таком высоком качестве работы нашего клуба... Теперь отдыхайте, – так закончит она свое благодарственное письмо, – пока мне не исполнится 90 лет, я вас больше беспокоить не буду, честное слово!..»

 

А через несколько лет мы стояли на Новодевичьем кладбище, среди высоких сугробов – друзья, пришедшие на открытие памятника над ее могилой, – мы плакали, слушая магнитофонную запись той ее юбилейной, ее заключительной речи. Плакали – потому что ни одна самая лучшая фотография, ни один портрет не передает того, что пробуждает в памяти голос – голос, который забывается скорее и раньше всего, но и к человеческой памяти обращается всего вернее.

 

«... Когда сегодня здесь говорили, я все думала – о ком это они говорят? В чем дело? Кто это? Какая замечательная старушка! Умная, талантливая, чудесный характер... И чего-чего только в этой старушке нет. Я слушала с интересом... Товарищи! Я, конечно, трудяга, я много работала, мне дано было много лет... Но сделанного мною могло быть больше и могло быть сделано лучше. Это факт, это я знаю совершенно точно... Смешно, когда человек в 80 лет говорит, что в будущем он исправится. А мне не смешно. Я думаю, что будущее есть у каждого человека, пока он живет и пока он хочет что-то сделать... Я сейчас всем друзьям и товарищам, которые находятся в зале и которых здесь нет, даю торжественное обещание: пока я жива, пока я дышу, пока у меня варит голова, пока не остыло сердце, – одним словом, пока во мне старится “квартира”, а не “жилец”, – до самого последнего дня, последнего вздоха...»

 

А вот из повести А.Я. Бруштейн «Дорога уходит в даль...» – воспоминания о собственном ее детстве:

 

« – Папа, – говорю я тихонько, – какой дом, Юзефа говорит, у тебя будет... в три аршина?

– Да ну, – отмахивается папа. – Юзефины сказки!..

– Как же мы все там поместимся?

– Нет... – неохотно роняет папа. – Я там буду один.

– А мы?

– Вы будете приходить ко мне в гости. Вот ты придешь к этому домику и скажешь тихонько – можно даже не вслух, а мысленно: папа, это я, твоя дочка Пуговица... Я живу честно, никого не обижаю, работаю, хорошие люди меня уважают... И все. Подумаешь так – и пойдешь себе...»

 

Ох, как «кутят» в этот день труженик-отец, даже не заметивший в вечной своей работе, что в центре города есть такой замечательный сквер. Они никуда не торопятся, отец и дочь, сидят в сквере, поедают бублики и мороженое «крем-брюля». Говорят о разных разностях. ...«Папа обнимает меня, я крепко прижимаюсь к нему. Вероятно, это одна из тех минут, когда мы особенно ясно чувствуем, как сильно любим друг друга...»

 

Но именно здесь, в этом месте, писательница А.Я. Бруштейн внезапно прервет свое повествование.

 

«Папа мой, папа!.. Через пятьдесят лет после этого вечера, когда мы с тобой “кутили”, тебя, 85-летнего старика, расстреляли фашисты, занявшие город. Ты не получил даже того трехаршинного домика, который тебе сулила Юзефа, и я не знаю, где тебя схоронили. Мне некуда прийти сказать тебе, что я живу честно, никого не обижаю, что я тружусь и хорошие люди меня уважают... Я говорю тебе это здесь».

 

Вот и все. Помолчим немного. Подумаем о том, как это просто, в сущности: живу честно. Тружусь. Хорошие люди меня уважают... Вот так они уходят от нас, наши старики, бесстрашно, бестрепетно делая последние свои шаги в неизвестность. Унося с собой, как секреты редчайшего мастерства, опыт истового труженичества, безукоризненной порядочности, высокой культуры. Как удержать все это, как сохранить?..

 

 

12 августа 1884 года - 20 сентября 1968 года

http://chtoby-pomnili.livejournal.com/296310.html 

Они все равно уйдут, даже если ты обрушишься на пол и будешь рыдать, хватая их за полы пальто. Сядут на корточки, погладят по затылку, а потом все равно уйдут. И ты опять останешься одна и будешь строить свои игрушечные вавилоны, прокладывать железные дороги и рыть каналы - ты прекрасно знаешь, что все всегда могла и без них, и именно это, кажется, и губит тебя.

Они уйдут, и никогда не узнают, что каждый раз, когда они кладут трубку, ты продолжаешь разговаривать с ними - убеждать, спорить, шутить, мучительно подбирать слова. Что каждый раз когда они исчезают в метро, бликуя стеклянной дверью на прощанье, ты уносишь с собой в кармане тепло их ладони - и быстро бежишь, чтобы донести, не растерять. И не говоришь ни с кем, чтобы продлить вкус поцелуя на губах - если тебя удостоили поцелуем. Если не удостоили - унести бы в волосах хотя бы запах. Звук голоса. Снежинку, уснувшую на ресницах. Больше и не нужно ничего.
Они все равно уйдут.
А ты будешь мечтать поставить счетчик себе в голову - чтобы считать, сколько раз за день ты вспоминаешь о них, приходя в ужас от мысли, что уж никак не меньше тысячи. И плакать перестанешь - а от имени все равно будешь вздрагивать. И еще долго первым, рефлекторным импульсом при прочтении/просмотре чего-нибудь стоящего, будет: “Надо ему показать.”
Они уйдут.
А если не захотят уйти сами - ты от них уйдешь. Чтобы не длить ощущение страха. Чтобы не копить воспоминаний, от которых перестанешь спать, когда они уйдут. Ведь самое страшное - это помнить хорошее: оно прошло, и никогда не вернется.
А чего ты хотела. Ты все знала заранее.
Чтобы не ждать. Чтобы не вырабатывать привычку.
Они же все равно уйдут, и единственным, что будет напоминать о мужчинах в твоей жизни, останется любимая мужская рубаха, длинная, до середины бедра - можно ходить по дому без шортов, в одних носках.
И на том спасибо.
Да, да, это можно даже не повторять себе перед зеркалом, все реплики заучены наизусть еще пару лет назад - без них лучше, спокойнее, тише, яснее думается, работается, спится и пишется. Без них непринужденно сдаются сессии на отлично, быстро читаются хорошие книги и экономно тратятся деньги - не для кого строить планы, рвать нервы и выщипывать брови.
И потом - они все равно уйдут.
Ты даже не сможешь на них за это разозлиться.
Ты же всех их, ушедших, по-прежнему целуешь в щечку при встрече и очень радуешься, если узнаешь их в случайных прохожих - и непринужденно так: здравствуй, солнце, как ты. И черта с два им хоть на сотую долю ведомо, сколько тебе стоила эта непринужденность.
Но ты им правда рада. Ибо они ушли - но ты-то осталась, и они остались в тебе.
И такой большой, кажется, сложный механизм жизни - вот моя учеба, в ней столько всего страшно интересного, за день не расскажешь; вот моя работа - ее все больше, я расту, совершенствуюсь, умею то, чему еще месяц назад училась с нуля, участвую в больших и настоящих проектах, пишу все сочнее и отточеннее; вот мои друзья, и все они гениальны, честное слово; вот... Кажется, такая громадина, такая суперсистема - отчего же это все не приносит ни малейшего удовлетворения? Отчего будто отключены вкусовые рецепторы, и все пресно, словно белесая похлебка из “Матрицы”? Где разъединился контактик, который ко всему этому тебя по-настоящему подключал?
И когда кто-то из них появляется - да катись оно все к черту, кому оно сдалось, когда я... когда мы...
Деточка, послушай, они же все равно уйдут.
И уйдут навсегда, а это дольше, чем неделя, месяц и даже год, представляешь?
Будда учил: не привязывайся.
“Вали в монастырь, бэйба” - хихикает твой собственный бог, чеканя ковбойские шаги у тебя в душе. И ты жалеешь, что не можешь запустить в него тапком, не раскроив себе грудной клетки.
Как будто тебе все время показывают кадры новых сногсшибательных фильмов с тобой в главной роли - но в первые десять минут тебя выгоняют из зала, и ты никогда не узнаешь, чем все могло бы закончиться.
Или выходишь из зала сама. В последнее время фильмы стали мучительно повторяться, как навязчивые кошмары.
И герои так неуловимо похожи - какой-то недоуменно-дружелюбной улыбкой при попытке приблизиться к ним. Как будто разговариваешь с человеком сквозь пуленепробиваемое стекло - он внимательно смотрит тебе в глаза, но не слышит ни единого твоего слова.
Что-то, видать, во мне.
Чего-то, видать, не хватает - или слишком много дано.
И ты даже не удивляешься больше, когда они правда уходят - и отрешенно так, кивая - да, я так и знала.

И опять не ошиблась.

Вера Полозкова

Академия Хана – это международная образовательная сеть. Ее основатель и «гуру» Салман Хан начал с того, что когда-то объяснял материал школьной программы своим двоюродным братьям и сестрам и так загорелся этой идеей, что со временем решил делать образовательные видео и размещать результаты своего труда на канале YouTube. Это началось три года назад. Видео были в открытом доступе, и их мог посмотреть кто угодно. Со временем те, которые с ними ознакомились, начали писать Салману письма благодарности. В них говорилось: «Я думаю, за последние три недели я узнал о математике больше, чем за четыре года средней школы», «Когда смотришь видео, тебе все становится понятно», «Благодаря роликам Академии я сдал кучу тестов»… И это вдохновило Сала создавать все новые и новые видео. Они были неформальными, как будто учебный материал объясняет вам не учитель, а старший брат, в них содержались шутки… Может быть, в этом и заключался главный его секрет? Потому что спустя некоторое время видео Салмана Хана начали смотреть тысячи людей со всего мира. Основатель компании Microsoft Билл Гейтс сказал: «То, что делает Хан – потрясающе! Я считаю его основоположником движения в поддержку использования технологий для того, чтобы позволить большему количеству людей учиться и проверять свой уровень знаний. Это начало революции!».

 

Арифметика

3258 просмотров

3114 просмотров

Животным свойственно гораздо больше сострадания, преданности, смелости и изобретательности, чем думает большинство из нас. Вот несколько историй, которые это доказывают:

 

1. Горилла  Коко реагирует на грустный момент в своем любимом фильме

 

Коко смотрит свой любимый фильм:

 В одной из грустных сцен мальчик прощается с родственниками и машет им с поезда.

Как только начинается сцена «прощания», Коко отворачивается, чтобы не смотреть.

 

Затем она начинает выражать жестами понятия «хмурый», «печальный», «плакать», «плохой», «тревога», «мама» и «Коко любит». Вот вся сцена на видео: