"... Так кто же я? ​

Я русский поэт, а не  русскоязычный. Я русский человек по самосознанию. Самосознание и есть национальность.
Мать моя и отец любили друг друга недолго, но я их люблю всегда. 
Я люблю всех женщин, которых я когда-то любил.

Я люблю свою жену Машу. Я люблю всех своих пятерых сыновей. Я люблю Пушкина и Володю Соколова, 
Шостаковича и Булата Окуджаву, Петрова-Водкина и Олега Целкова, великого сибирского шофёра моего дядю 
Андрея Дубинина и великого футболиста Всеволода Боброва.

Я люблю станцию Зима, Переделкино, Гульрипш, где сейчас от моего сожжённого дома остался только пепел. 
Я люблю скрип саней по снегу, баню с берёзовыми вениками, сало с чёрным хлебом, малосольного омуля, 
мочёные антоновские яблоки.

Я, правда, почти не пью водки, потому что она убивает память, но водка незаменима на поминках, а мне на них 
приходится сиживать все чаще и чаще, как будто все они сливаются в одни Большие Поминки по той Большой 
Стране, в которой я родился и которой уже нет и никогда не будет.

Но я люблю и другую — Самую Большую Страну — человечество. Я люблю Гранд Каньон не меньше, чем Байкал.

Я люблю “Девочку на шаре” Пикассо не меньше, чем “Тройку” Перова. Я люблю Эдит Пиаф и Жака Бреля не
меньше, чем Русланову и Высоцкого. Я люблю Габриэля Гарсиа Маркеса не меньше, чем Андрея Платонова. 
Я люблю фильм “Похитители велосипедов” не меньше, чем “Летят журавли”.

Наши отечественные блюстители чистоты крови давно пытаются поставить под сомнение мою “русскость”, 
распространяя слухи, что я — замаскировавшийся еврей, хотя уж еврейской-то крови, к их бессильной ярости, у 
меня ни капли. Они радостно влепились в довоенный учебник тригонометрии для средней школы, соавторами 
которого были мой дедушка Гангнус и Гурвиц, и называют меня на своих черносотенных сборищах не иначе, как в 
плюрале “эти гурвицы-гангнусы”, приписав мне и фамилию дедушкиного соавтора…

Когда в 1990 году моей маме Зинаиде Ермолаевне Евтушенко исполнилось восемьдесят лет, она продолжала
работать газетным киоскёром на углу проспекта Мира и площади Рижского вокзала. Её в тот день завалили 
цветами и подарками те люди, которые жили или работали вокруг и столько лет покупали из её добрых рук 
газеты не всегда с добрыми вестями, что уже от неё не зависело. Цветов было столько, что весь киоск благоухал, превратившись в оранжерею. 
Но вдруг появилось четверо коротко стриженных молодых людей в чёрных гимнастёрках с поскрипывающими 
портупеями и холодными военизированными глазами. Один из них, по возрасту годившийся маме во внуки, 
сказал, поигрывая казацкой витой плеткой: 
— Когда ты наконец уберешься в свой Израиль, старая жидовка, вместе с твоим сынком-сионистом, и заодно со 
всеми этими вонючими гангнусами-гурвицами?!

Мама, рассказывая мне эту историю, невесело вздохнула: 
— Отвратительно было это слышать, особенно от таких молодых людей… А если бы я была вправду еврейкой, — 
каково бы мне было тогда!

Потом она добавила:
— Я тебя не идеализирую, Женя, потому что слишком хорошо тебя знаю со всеми твоими прибамбасами. 
Но, глядя на этих чернорубашечников, я подумала: если эти подонки так ненавидят моего сына, то, наверное, 
он всё-таки чего-нибудь стоит…

И она улыбнулась, хотя ей это далось не слишком легко"...

(Евгений Евтушенко “Шестидисятник”)

http://a.kras.cc/2017/07/blog-post_882.html