Тактичный, чуткий, общительный, всегда в веселом расположении духа – таким видели Петра Ильича современники. А за кулисами оставались болезненная мнительность, ни на секунду не покидающий Чайковского страх смерти, одиночество, неврозы, мысли о суициде и собственной бездарности. Сам он называл себя мизантропом, который сходится с людьми ценой невероятных внутренних мучений.

При Чайковском не говорили о гробах

Великий композитор был чрезвычайно впечатлительным ребенком. Смерть стала одной из главных тем стихотворений маленького Чайковского; как вспоминал младший брат Модест, «его преследовали образы сирот, стариков, умирающих, мучеников». Когда Петру не исполнилось и 12-ти, умер от скарлатины его близкий друг Николай Вакар. С потерей самого дорогого человека он столкнулся в возрасте 14 лет — мать Александра Андреевна умерла от холеры. Липкий, мучительный страх смерти Чайковский пронес с собой через всю жизнь. Впоследствии он даже просил не употреблять при нем слов, которые намекают на смерть — они приводили его в дурное расположение духа. Однажды во время визита в Софийский собор в Киеве композитора привела в ужас «какая-то фигура, покрытая парчой» (это были останки митрополита Макария). Петр Ильич выбежал из храма и на этом осмотр киевских святынь решил завершить.

Семья Чайковских. Петр крайний слева

После игры на фортепиано юный Чайковский возвращался домой нервный, в расстроенных чувствах. Подростком он мог ночью внезапно вскочить с кровати и сесть за рояль, чтобы сыграть только что рожденную композицию. Парадоксально, но звуки иногда доводили будущего композитора до нервного срыва. Ему могло мешать тиканье часов, а звук проезжающего экипажа иногда доводил до натуральной истерики. Но музыка — другое дело. Петр Ильич занимался ею по железному распорядку, он никогда не давал себе поблажек.

По мнению психиатров, причина такой фантастической работоспособности заключалась в тревожном, мнительном характере. Творчество позволяло отвлечься от рефлексии и самокопания, которые приводили Чайковского к депрессии. Специалисты отмечают, что такого рода эмоции характерны для артистического мира: искусство требует колоссального напряжения, с которым нелегко справиться даже эмоционально стабильному человеку.

«Когда играли, то мне казалось, что я сейчас, сию минуту умру, до того у меня болело сердце»

Петр Ильич крайне болезненно относился к критике в адрес своих произведений. Впечатления от исполнения симфонической фантазии «Буря» в Париже в 1879 году он описывает в письме Модесту: во время концерта волновался настолько, что заболело сердце; после недостаточно благосклонного восприятия публикой совершенно уверился в ничтожности «Бури». Особенно неудачным это произведение показалось ему на фоне симфонии Мендельсона, которую мастерски исполнили до «Бури». Схожие чувства, граничащие с отчаянием, он испытал после прочтения рецензий на свою оперу «Мазепа».

Петр с братьями Модестом и Анатолием (стоят) и Николаем Кондратьевым, 1875

Неудивительно, что Чайковский сделался ипохондриком. Переживаниями относительно своего здоровья он делился в письмах к верному другу и покровительнице Надежде Филаретовне фон Мекк. При этом главным своим «заболеванием» он называл мизантропию. «…Мизантропия особого рода, в основе которой вовсе нет ненависти и презрения к людям. Люди, страдающие этой болезнью, боятся не того вреда, который может воспоследовать от козней ближнего, а того разочарования, той тоски по идеалу, которая следует за всяким сближением. Было время, когда я до того подпал под иго этого страха людей, что чуть с ума не сошел. Обстоятельства моей жизни сложились так, что убежать и скрыться я не мог. Приходилось бороться с собой, и единый бог знает, чего мне стоила эта борьба», — отмечал Петр Ильич. И эти строки писал человек, который притягивал к себе всеобщее внимание на каждом светском вечере. Композитор переписывался с Надеждой Филаретовной 13 лет, делился с ней откровенными мыслями, но никогда не встречался.

Письма без купюр

В 1923 году в СССР были впервые опубликованы дневники Чайковского. Они написаны в отстраненном, почти официальном тоне, как будто по принуждению. Это лаконичные ежедневные заметки, в которых нет места душевным переживаниям. Краткие «работал», «занимался», посещения храмов, небольшие пейзажные зарисовки.

В 1940 и 1961 годах были изданы письма композитора, которые, разумеется, прошли через руки цензоров. Однако к этому моменту слухи о гомосексуализме Чайковского циркулировали в зарубежной прессе уже несколько лет. Причиной тому послужила публикация прозаика и критика Александра Амфитеатрова, опубликованная в парижской газете «Сегодня» в 1933 году. Амфитеатров заявил, что получил многочисленные свидетельства нетрадиционной сексуальной ориентации композитора после личного разговора со знакомыми Чайковского. При этом утверждалось, что чаще всего он заводил романтические отношения с молодыми юношами, и отношения эти нередко были платоническими.

Этим также могла объясняться неудачная женитьба на Антонине Милюковой. Муж и жена прожили в одном доме всего 6 недель, после чего Чайковский уехал в Швейцарию и, если судить по письмам, даже хотел топиться. В своей корреспонденции композитор подчеркивает, что страстное желание отца видеть его женатым стало одной из причин заключения неудачного союза. Известно также, что Чайковский планировал свадьбу с французской певицей Дезире Арто. Она не состоялась по банальной причине — Арто выскочила замуж за другого.

С Антониной Милюковой

В 1995 году исследователь Валерий Соколов опубликовал статью, в которой приводились письма Петра Ильича его брату Модесту без купюр. Эта работа вышла в официальном альманахе дома-музея Чайковского в Клину, где и находится значительная часть корреспонденции русского композитора. Оказалось, что в советское время были отредактированы в нужном идеологическом ключе более 200 писем.

В своей работе Соколов восполняет некоторые из этих пробелов и приводит, в частности, такое послание Чайковского Модесту: «Только ты один, Модя, во всем мире можешь вполне понять испытанные мною вчера чувства. От скуки, несносной апатии я согласился на увещания Николая Львовича познакомиться с одним очень милым юношей из крестьянского сословия, служащего в лакеях. Rendezvous было назначено на Никитском бульваре. У меня целый день сладко ныло сердце, ибо я очень расположен в настоящую минуту безумно влюбиться в кого-нибудь. Приходим на бульвар, знакомимся и я влюбляюсь мгновенно, как Татьяна в Онегина. Его лицо и его фигура — un rive (как во сне), воплощение сладкой мечты». Эти письма обнажают тяжелую внутреннюю борьбу Чайковского с тем, что он считал постыдным пороком, «величайшей и непреодолимейшей преградой к счастию». В письмах к брату композитор признается, что к своей жене испытывал самое настоящее отвращение, и описывает свои знакомства с молодыми людьми.

С племянником Владимиром Давыдовым

Эти послания рисуют образ человека, который ценой невероятных внутренних усилий пытается бороться с собой, но безуспешно. Между строк читается тонкий психологизм. Чего стоит отрывок, пронизанный маленькой, но острой, настоящей драмой влюбленности: «Он садится рядом со мной на диван, снимает перчатки… и … и о ужас? Руки, ужасные руки, маленькие, с маленькими ногтями, слегка обкусанными, и с блеском на коже возле ногтей, как у Николая Рубинштейна! Ах, что это был за страшный удар моему сердцу! Что за муку я перенес! Однако он так хорош, так мил, очарователен во всех других отношениях, что с помощью двух рюмок водки я к концу вечера все-таки был влюблен и таял. Испытал хорошие, сладкие минуты, способные помирить со скукой и пошлостью жизни».

Александр Познанский, автор многочисленных работ о Чайковском, опубликованных за рубежом, не сомневается: великий русский композитор был гомосексуалистом. Он пишет о том, что в жизни Петра Ильича царил «культ веселья и развлечений», а жажда новых романтических знакомств не оставляла его ни на минуту. Психиатр Михаил Буянов, возглавлявший Московскую психотерапевтическую академию, также изучал архивные документы (уже по медицинской части) и пришел к противоположному выводу. При этом он ссылался на материалы, связанные с визитами композитора к светилам психиатрии.

Вероятно, творчество было для Чайковского выходом из душевного кризиса; в своих произведениях он воплощал напряженные драматические концепции, мотивы одиночества и тоски. Недаром так близка ему была «Исповедь» Толстого — муки сомнения, напряженного духовного поиска не оставляли композитора до последних дней.

diletant.media