Если ради интереса мы посмотрим на какой‑нибудь вокзал, где все стоят в очереди с чемоданами, то у половины будут Louis Vuitton. Естественно, это все подделки, желание бедняка показать, что он богат. Но люди, которые по‑настоящему богаты, пользуются национальной продукцией. Например, они переоборудуют машины Hongqi (в переводе — «Красное знамя»), это как наши ЗИЛы. Китайцы используют и иностранные машины, но все они выпускаются на китайских заводах. Они носят свои бренды одежды и обуви. Они подчеркивают, что используют национальное. Вообще, показ роскоши в Китае не распространен так, как в Росии. Даже если человек очень богат, он не будет громко рассказывать, что у него есть яхта: она будет стоять там, где ее никто не увидит. Даже если он может покупать очень дорогие машины, он будет принципиально покупать чуть дешевле, нежели может позволить себе, чтобы показать: я такой же, как все. Самое страшное для таких людей — лишиться поддержки окружающих. Такое, как у нас («я богат, и мне на всех наплевать»), очень негативно воспринимается в Китае.

С чем это связано, с какой нормой?

Раньше она называлась «культом равной бедности», а сейчас — «культом равного богатства». Дэн Сяопин и его последователи говорили об обществе «сяокан» — «разумного достатка». Раньше, если у крестьянина на поле урожай рождался прежде, чем у других, он не пускал эти деньги в оборот, а распродавал урожай, покупал на все деньги угощения и накрывал стол. Все считали: это — правильный человек, такой же, как мы.

Это из конфуцианства?

Конечно, это нормы конфуцианского поведения. На визитной карточке китаец указывает не только свою должность и фирму, а и то, что он учредитель такого‑то фонда или организации. Китайцу очень важно показать, что он интегрирован в среду. Вот карточка западного образца: там значится просто «Уильям Гейтс — младший», потому что ему не надо объяснять, кто он такой. Китаец всегда поясняет, что он — человек, интегрированный в среду.

Еще одна интересная тема — Китай и экология. Считается, что в Китае с этим все ужасно. С другой стороны, в обзорах по архитектуре будущего фигурируют новые китайские экопроекты, зеленые города, искусственные озера и т. д. Как с этим обстоят дела в действительности?

Понятие «экология» вышло из европейской культуры. В Китае никогда не были так, как в Европе, развиты гигиена, охрана окружающей среды, китайцы не столь чистоплотны, как европейцы. И поэтому, когда Китай начал развиваться, сложилась во многом трагическая ситуация. Экология целых районов убивалась, я сам это видел: земля на северо-востоке Китая, пошедшая струпьями, дети с мутациями из‑за экологической катастрофы. Есть цифры, и они ужасные, особенно по крупным городам. Тут существует историческая подоплека: многие города располагались в естественных «чашах», чтобы защитить их от ветров. Так был расположен Пекин, так расположен и город Чунцин, где живут, напоминаю, тридцать миллионов человек, и, естественно, сегодня в этих «чашах» скапливаются загрязнения. В Китае много проблем, связанных с болезнями легких: не случайно в городах многие ходят в масках. Вода некоторых районов загрязнена микроорганизмами, которые паразитируют в печени человека. Китай это все скрывает и, наоборот, активно пропагандирует свои экологические проекты. На деле все упирается в экономику. Так же как в случае с недавними взрывами в Тяньцзине: для обеспечения норм безопасности, хранения и перевозки цена товара должна возрасти в полтора, а то и в два раза. А конкуренция этого не позволяет. Чтобы решить проблему, надо вложить в нее десятки миллионов долларов. Китай не хочет этого делать, а у населения нет такой психологической потребности.

Каким образом соотнести подобное отношение к природе с конфуцианской идеей гармонии?

Гармония по Конфуцию никак не связана с экологией. В конфуцианстве речь идет о социальной гармонии. Многие вопросы в Китае, судебные в том числе, решаются «по понятиям» — а китайцы бы сказали, «по социальной гармонии». Например, я рассказываю студентам классический случай. Человек подал в суд. Он работал на предприятии, уволился, заболел раком легких и подал в суд на предприятие, поскольку там было оборудовано место для курения. Он сказал, что именно наличие этого места и стимулировало его к курению. Это был, что называется, junk case. Суд первой инстанции отказал, а суд второй — принял уникальное решение, которое всеми было одобрено. Истец не прав, предприятие не виновато, но тем не менее предприятию имеет смысл выплатить ему деньги, чтобы восстановить социальную гармонию. Предприятие богатое, он бедный. И все сказали: вот это и есть социальная гармония. Вторая часть гармонии — это поддержание отношений с духами. Понятно, что современный китаец не верит в духов так, как верил когда‑то Конфуций. Но китаец часто отправляет традиционные конфуцианские ритуалы, содержит дома алтарь — мало ли что случится. А гармония с природой, как понимание ее высшей ценности, как на Западе, — такого нет. И никогда не было. Китаец всегда уничтожал природу, если этого требовали хозяйственные нужды. Собственно говоря, экологическая катастрофа случилась не сегодня, просто сегодня это стало ясно. Она случилась еще в Средние века, когда вырубались и выжигались леса.

Как соединить это с китайской медициной, которая вся построена на целебной силе природы?

Что такое китайская медицина? Это знахарство и шаманизм. Китайская медицина уходит корнями в даосизм: основная идея в том, что здоровье — это нормальная циркуляция энергии ци по всем каналам организма. Как только возникает закупорка по каким‑то причинам, то есть ци перестает циркулировать, возникает застой, причем этот застой может вызвать у одного человека одну болезнь, а у другого — другую. Поэтому лечить болезнь бессмысленно: надо устранять застои и его причины. Дисбаланс ци может возникнуть из‑за природного фактора: очень холодно, или дождливая погода, сырость, или жара, или сильный ветер. Может — из‑за психологического: на вас накричали, вы расстроились, у вас кто‑то умер, внутреннее состояние подавленное. Но, по сути дела, закупорка одна и та же. Есть способы ее устранения. Самый простой — это дыхательные упражнения. Чуть более сложные — иглоукалывания, прижигания, массаж. Еще более сложные — настои трав или лекарства. Они должны изгнать некое «вредоносное ци» из организма. Сегодня понятия типа «вредоносное ци» или еще «черви» не упоминаются: берутся лишь даосские рецепты, которые связаны не с экологической стороной этих трав, а с энергетической. Точно так же мастера, когда указывают, где заниматься дыхательными упражнениями, не обращают внимания на чистоту воздуха. Они говорят: главное, чтобы была спокойная обстановка. То есть формально можно заниматься дома или в центре Пекина: главное, чтобы вас ничто не отвлекало. А свежий воздух — вещь факультативная. Китайская медицина очень полезна по той причине, что это предмет веры. Рядовой китаец все время заботится о своем здоровье, это у него на уровне нервного возбуждения: в толпе он массирует либо себя, либо соседа и постоянно посматривает, что бы ему полезного съесть. И здесь масса поверий. Например, китаец вам будет говорить, что китайская водка очень полезна, а русская — вредна в больших количествах, потому что от китайской водки пробуждается сила и голова от нее не болит. На самом деле эффект точно такой же, как и от любой водки. Все это — на уровне веры. Конечно, современные образованные китайцы понимают, что такое загрязнение окружающей среды. Но если мы берем основную массу китайцев, то рассуждений о том, насколько полезно или вредно жить в том или ином районе города, мы не услышим вообще. Это у нас, когда человек покупает дом, он пытается понять, будет рядом лес или нет. Китаец будет выбирать не по экологии, а по фэншуй.

Почему европейцы так плохо знают, понимают Китай? Почему наше восприятие Китая осталось на уровне начала XX века, увлечения шинуазри?

Что в конце XIX века, что сегодня, мы живем в иллюзии относительно Китая. Если мы не берем узкий слой профессионалов, Китай — абсолютная метафизическая иллюзия для европейцев. У этой иллюзии есть матрицы. Например, мудрый Китай, монастыри, мастера и т. д. Или Китай мистический и экзотический. Фэншуй, правильная заварка чая, китайская медицина, которая помогает от всего (и Китай этим активно пользуется, продвигая свою медицину). Третий Китай — хитрый, прагматичный, где можно все купить и продать, разместить дешевый заказ, получить инвестиции и т. д. Есть несколько таких стереотипов, и Китай не разрушает их: главное, чтобы они приносили либо доброе имя, либо прибыль. Я полагаю, что за редким исключением европейцам и не интересен настоящий Китай. Постижение иной культуры требует большого количества времени. Помимо этого надо хоть немножко выучить язык. Я расскажу историю, которую мне поведал руководитель, ныне покойный, китайской программы в Сорбонне, француз голландского происхождения. Он начинал свою карьеру в докоммунистическом Китае и был одним из немногих, кто решил поселиться в даосском монастыре. Это было в тридцатые годы. И потом он начинал лекции с рассказа о том, как он жил в монастыре: как их гнали просить милостыню, как они питались огрызками яблок, которые им подавали в качестве этой милостыни, как им приходилось спать под открытым небом. Он пытался сказать, что религия — это не просто спокойная медитация: есть еще и подвижничество, и определенный образ жизни, через который нужно пройти. И он мне сказал потрясающую вещь: «Все студенты, которые меня слышали, расстраивались и решали никогда не вести полевые исследования в Китае». Он очень был обескуражен этим, потому что по‑другому нельзя изучать Китай. Сейчас происходит та же самая история. Поскольку существует масса книг о Китае самых разных весовых категорий, от детской энциклопедии до серьезных исследований, создается ощущение, что все проблемы закрыты, надо просто взять и почитать эти книги. Интереса к открытию нового Китая, за редким исключением, нет.

И Китаю это только на руку?

Да. Потому что Великая Китайская стена никуда не делась. При этом Китай всегда был открытой страной: и в VII, и в XIII веке в Китай приезжало множество людей из-за рубежа, например из Средней Азии — по фигуркам видно, что это были люди с большими носами, с курчавыми волосами, которые жили в Китае как послы, торговцы или пришлое население. Китай был открыт в куда большей степени, чем Россия. Главное, чтобы все эти люди признавали власть китайского императора. Но из‑за специфики китайского языка он всегда оставался культурно закрытым. Сегодня многие активно учат китайский язык. Но если мы посмотрим, сколько людей по‑настоящему хорошо на нем говорят, мы увидим, что их единицы. Сколько людей могут, например, читать специализированный китайский журнал по физике? По химии? Китаю не надо ничего засекречивать — достаточно опубликовать это на своем языке. К тому же Китай почти не допускает внутрь себя исследователей или даже тех, кто пытается по‑новому взглянуть на Китай. Когда российские съемочные бригады хотят что‑то снять в Китае, китайцы отвечают: вы скажите, что снять, мы снимем и отправим вам. Это и есть главная особенность: Китай до сих пор — абсолютно закрытая страна. И лишь широкий туризм создает иллюзию того, что в Китае все можно открыть для себя.

Каким был ваш личный путь в Китай? Вы с детства хотели заниматься Востоком?

Да, я именно с детства. Я из Москвы, из семьи врачей во втором поколении, и меня всегда интересовал Восток, я читал легендарный двухтомник «Китайская философия», через который прошли абсолютно все — от ученых до таких культовых личностей, как Макаревич и Гребенщиков. Сейчас мы понимаем, что там масса ошибок, но тогда это был абсолютно необычный пласт знания. И честно скажу, мне она была гораздо понятнее, чем что бы то ни было еще. И поэтому, как только у меня лично появилась возможность поехать в Китай, я это сделал. Я занимался тогда боевым искусством, начал еще в Монголии, где работали родители, а я оканчивал среднюю школу. В Монголии жило много китайцев, и там я активно занимался боевыми искусствами, как карате, так и ушу (называемое тогда кунфу), дабы выжить в многочисленных драках. Потом я поступил в институт, еще до конца не понимая, что я буду изучать, и, окончив его, понял, что в Китай не поеду — нет мест. Никаких мастеров ушу в России тогда не было — это мне было ясно, потому что я уже мог читать на китайском языке. А поехать в Китай я смог только в 1989 году, когда опубликовал по линии ЦК ВЛКСМ первую книжку по истории китайских боевых искусств, получил за нее безумный по тем временам гонорар, на который, собственно, сумел купить билет. Мне было 25 лет. Я активно занимался карате, выступал за команду МГУ, у меня были разные пояса, уже знал основы ушу. Не было мастера — вот в чем была проблема. Я взял билет и полетел в Китай, у меня не было никаких конкретных зацепок, я ехал «на деревню к дедушке», все, что осталось от гонорара, — это 14 долларов. Я даже не представлял, как жить. И тут, вероятно, срабатывает мистическая удача. Когда‑то я занимался в Монголии у китайца, он мне оставил листочек в клеточку, где записал свою рекомендацию и адрес людей, которые занимались тем же стилем. Я пришел по этому адресу в Пекине, с трудом найдя его в первый день. Там никого уже не было, кругом были китайские «хутуны» — грязные полуразрушенные переулки, сейчас их все снесли. Мне показали гостиницу, где можно остановиться за копейки, и сказали: ну, мы попробуем найти тех, кто здесь жил. И я, расстроившись, не понимая, как мне жить дальше, остался там. Но буквально через день на пороге появились люди киношного типа, в жилетках на голое тело — типичные гангстеры из гонконгских боевиков, со шрамами на лицах, но вежливые. Сказали, что им обо мне сообщили. Они переселили меня в приличную гостиницу, велели подождать. И вскоре ко мне пришли наставники по этому же стилю и сказали: да, мы знаем вот этого человека. Но школа располагается не здесь. Мастер переехал в город Сиань. И дальше начинается полоса удач. За счет этой школы меня перемещали, я интенсивно обучался, и так я провел прекрасные два месяца в Китае. Но самое главное — почему это сработало. Иностранцы были в новинку тогда. Иностранец с китайским языком — тем более. Иностранец, который приехал обучаться ушу, без особых требований (например, хочу изучать «смертельные касания» или «бой с копьем»), такого вообще не было. Я сказал: что покажете, то я и буду делать. И это был правильный подход. А китайцам было самим интересно посмотреть на людей, которые приезжают из‑за рубежа. И вот я тогда впервые понял, что такое внутренние клановые связи — как мицелий у гриба. Ты не понимаешь, что срабатывает, но как‑то это работает. Например, я поехал в школу в Харбине на поезде. На остановках ко мне приходили люди (а найти меня было несложно по лицу) и говорили: я из такой‑то школы, и приносили коробочку с едой: булочки и рис. Так они передавали меня из рук в руки, и я вернулся домой с теми 14 долларами, не потратив ни копейки. С этого и началась моя жизнь в Китае. Тогда я понял для себя одну простую вещь: все, что я считал для себя современным Китаем, — это правильно, но такого Китая больше не существует. Существует Китай больших личных связей. И с ним надо уметь общаться, изучать культуру общения. Это был хороший урок. В следующий приезд, когда я добрался до монастыря Шаолинь в надежде найти «настоящего мастера», меня туда никто, естественно, не взял. Но уже позже я познакомился с одним из мастеров и обхаживал его в течение четырех лет. В конце концов он стал моим наставником, в 1994 году я поселился у него и два года постоянно обучался под его руководством.

А как происходил процесс «обхаживания»? Не имейлы же вы ему писали?

Все было очень просто. Я приезжал, он не понимал, откуда я взялся, то есть он понимал, что откуда‑то из далекой России (где «жил Ленин» — это он хорошо знал), но не понимал, откуда конкретно. Тогда для него она находилась в мифологических времени и пространстве. И не то чтобы он радовался моему приезду или расстраивался из-за него, он гостеприимно говорил: посиди, поешь. А я все ждал, когда меня начнут обучать. Я никак не мог объяснить, что приехал на последние деньги, что это долгий путь и я не могу здесь жить все время. Тогда я работал в Институте Дальнего Востока, зарплата у меня как у молодого сотрудника была минимальная, и это был подвиг — приехать в Китай. Но я приезжал, то на десять дней, то на месяц, жил у него в доме. Его звали Дэцянь, он был одним из нескольких сотен монахов, которых выгнали во время «культурной революции» из Шаолиня. Вернулись в 1982 году человек пятнадцать — и он был тогда самым молодым из них. Хотя мне тогда показался старым, он был 1939 года рождения. Ему психологически надо было привыкнуть к голосу, к лицу, к манере общения иностранца. Он был абсолютно традиционным человеком в том плане, что он говорил: если хочешь учиться — учись, приезжай, никаких проблем. Нет секретов, есть время. «Обхаживание» заключалось в том, что я приезжал, меня кормили и поили, с меня не брали деньги, меня селили в комнатушке, когда проходили тренировки, я мог участвовать, повторять какие‑то элементы и приемы, но меня никто специально не обучал. И вот через два года такого странного общения мне сказали, что я все неправильно делаю. Я понял, что это и началось обучение — когда тебя начинают критиковать. Потом Дэцянь мне сам предложил (а это 1992 – 1994 годы — полный развал в России) остаться подольше, чтобы жить и тренироваться. Я прошел первое послушническое посвящение, у меня уже было монашеское имя Синъин, я был включен в систему шаолиньских последователей. Сейчас их 36 поколений, я был в 32‑м (формально отсчет ведется с XIII века). Меня познакомили с тогдашним настоятелем монастыря, который считался моим «дедушкой» (даъе), поскольку мой учитель — это мой «отец». Это был первый по‑настоящему просветленный человек, которого я лично видел. И, собственно, началось мое методичное обучение. Главная проблема была не в сложности обучения, а в сложности быта. Осенью и зимой было действительно холодно, отопления не было. Хотя температура была минус четыре градуса, но ты живешь в каменном мешке, тебе холодно, а организм никак не может адаптироваться, поскольку негде согреться. Весной тает снег, и все, что растаяло, через крышу течет вниз: ты все время ходишь по лужам. Не понимаешь, чем питаться. То есть первые два месяца идет адаптация к абсолютно иному образу жизни. Тебя не обучают медитировать: просто дают деревянную дощечку, по сути, срезанный кусочек дерева, чтобы ты не сидел на каменном полу. Тебе показывают твое место в зале, там сидит еще десяток человек. И ты медитируешь, вернее, делаешь вид, что медитируешь. Сидеть, сложа ноги, сначала очень сложно, затекает все тело. Ты не понимаешь, что нужно делать, и только через некоторое время догадываешься, что нужно просто расслабиться и, что называется, «следовать потоку». Когда ты научился расслабляться, с тобой начинают говорить, обучать. То есть ты должен прежде всего пройти этот момент инициации. В 1996 году на территории монастыря Шаолинь была установлена стела, где были отмечены мои заслуги в обучении ушу и переводе буддийских трудов. До сих пор каждый год приезжаю туда. Дэцянь скончался в 2008 году: на самом деле это был великий учитель. А сам Шаолиньский монастырь постепенно превратился в чисто рекламную, коммерческую пародию на самого себя. Великих мастеров я там не вижу, хотя все же многие достойные наставники сохранились. В массе школ, которые окружают монастырь, за какую‑то сумму денег тебе выдадут диплом, будут к тебе хорошо относиться. Но это все не имеет никакого отношения к тому, что было раньше в Шаолине. Традиция превращается в ее имитацию.

При этом традиция сохраняется?

Да. Она просто уходит глубже под камни. Теперь она «секретна» не только для иностранцев — и для китайцев тоже. Если китаец придет и постучится в любой монастырь, его просто так не примут. С ним поговорят, безусловно, но главное — найти учителя, а учителя он не всегда найдет. Да и не многие китайцы этого хотят. Зато Китай создал традицию имитации. Там есть курсы по иглоукалыванию, есть курсы по каллиграфии, по цигун, что для иностранцев, что для китайцев. Я как‑то сказал своему учителю, что, на мой взгляд, существует масса очевидных профанаторов, которые преподают якобы шаолиньский цигун, — как к этому относятся шаолиньские монахи? И он мне отвечал, что это не плохо, это, наоборот, хорошо. Есть такая китайская поговорка: хорошо, когда собаки грызутся из‑за кости, покажи им на мясо, они и мясо изгадят. Ведь далеко не всем нужно глубокое истинное знание, многие хотят просто получить ощущение от своего «приобщения» к традиции. Когда я около двух лет обучался в Китае фэншуй, то понял, что придется потратить еще как минимум пять-шесть лет, чтобы достичь какого‑то глубокого понимания. Но при этом никого не смущает, что на Западе есть «мастера фэншуй», которые вообще не обучались в китайских школах. В Китае главное — это понятие времени. Это тот абсолютный фактор, который ты должен учитывать, когда хочешь чему‑то обучиться или что‑то понять. Если ты хочешь обучаться чему‑то, даже китайской кухне, где есть масса своих секретов, тебе надо потратить два-три года на знакомство с традицией. В ушу — больше, в каллиграфии — еще больше. Для европейца это проблема, ведь мы не привыкли измерять все временем.

Получается, что диалог западной цивилизации и Китая — это разговор слепого с глухонемым? Не в этом ли и сила, и слабость Китая в смысле его экспансионистских намерений?

Это сила, но не слабость. Потому что Китай удовлетворен той картинкой, которую он транслирует во внешний мир. Если картинка транслируется плохо, он ее подправляет. Например, долго считалось, что Китай в военном и технологическом плане слабая страна. Сейчас Китай развивает вооруженные силы и всем об этом громко рассказывает. В Китае многим приятно, что мир рассуждает о китайском чае, о терракотовых воинах в Сиане, что к ним едут иностранцы тратить деньги. Но если речь идет о реальном постижении Китая, встает вопрос: а зачем Китаю нужно, чтобы его постигали, как какую‑то лягушку? На этом была основана критика востоковедения со стороны представителей стран Востока — некогда колониальной науки, в которой есть хозяин и есть объект для экспериментов. В Китае же нет никакого «западоведения» — есть изучение, например, экономики Европы, Америки, но комплексного «западоведения» не было никогда. Китай не хочет, чтобы его постигали. Мы со своим западным сознанием считаем, что культурное тело цивилизации, внутренний закон, имманентный моральный кодекс равноценны для всех — просто выражаются в разных формах, что китайцы мыслят так же, как и мы, только выражают свои мысли по‑другому. А китайцы не считают, что европейцы мыслят так же, как они. Вот в этом и есть главная нестыковка. Китай никогда не затрагивает чужие культурные традиции. Он не подавляет их, не поддерживает, они для него внефеноменологичны. То есть он не воспринимает их никак. Китай не экспортирует свою идеологию и не будет. Он не будет обращать никого в правильность своей веры. Для Китая экономика — прежде всего. И в этом плане, казалось бы, хорошо, что Китай, в отличие от американского экспорта демократии, никого не подавляет идеологически. Но, с другой стороны, надо понимать, что вещи, которые ценны для нас в нашей культуре (поэзия Петрарки, роспись Сикстинской капеллы), с китайской культурой несоотносимы. Это не значит, что китайцы будут их уничтожать, — ни в коем случае. Они просто не будут поддерживать те ценности, которые Европа пестовала в течение столетий, в том числе и вытекающие из культуры морально-этические достижения вроде вольтерьянства и культуры Ренессанса, которые несоотносимы с китайской психологией. Сейчас Европа волнуется по поводу наплыва беженцев из Сирии, которые приносят иную культуру общения. Но беженцы экономически слабы, они приходят, чтобы сесть на стул местной культуры. А когда приходит Китай, он создает свое пространство и вытесняет из этого пространства всех остальных. И самое главное — он не требует от принимающей культуры ничего, не хочет, чтобы она его финансировала или спонсировала. Китайцы говорят: дайте нам пространство. Мы будем платить налоги, поддерживать местную рабочую силу, но мы будем самостоятельны с культурной точки зрения. В этом плане он безопасен, он не требует ресурсов, Германии не надо будет платить китайцам пособие. Но они окапываются, расширяют свое культурное пространство. Вот это и есть логика китайской культуры. Европейское пространство схлопывается, в Китае, равно как и в большинстве восточных стран, нет очагов роста европейской культуры. А вот очаги роста китайской культуры есть повсеместно. Она оказалась более витальной, чем европейская, — потому что европейцы очень ценили сохранение культурной идентичности со своими ценностями и пытались ее экспортировать, а китайцы экспортировали только экономику. Китайцы не пытаются делать китайцами европейцев, не обращают в свою веру, их просто становится все больше и больше, и они вытесняют, раздвигают плечами несуществующую стену. Я напомню, что европейские миссионеры пытались обратить китайцев в христианскую веру. А у китайцев нет никакой веры, они гибкие. Простой пример: когда арабы торговали по Шелковому пути, китайцы поняли, что арабы дешевле продают товар мусульманам. Многие китайцы обратились в мусульманство, и сделки стали выгоднее. Не важно, во что ты веришь, важно, какой экономический эффект ты получаешь от этого. В отличие от Европы, которая как раз готова платить за то, что кто‑то принимает европейскую культуру, так как мученичество — нормативная форма любого христианина, Китай не собирается за что‑либо мучиться. Он говорит: давайте мы лучше вместе бизнес откроем. Тебе выгода, мне выгода. Вот это и есть другой подход, к которому мы не привыкли.

С вашей точки зрения, какая из цивилизаций по классификации Хантингтона наиболее правильно и грамотно ведет себя с китайцами?