Сереже Морозову посвящаю

     Этой книги без  него просто  бы не было. Диссиденты  четырех  последних
десятилетий привыкли к  тому, что книгу  труднее опубликовать, чем написать;
что нести что бы то ни было в советские издательства бесполезно и что писать
"в  стол"  в  расчете  на  "Ардисы"  и  "Посевы"  могут  только  гении  типа
Солженицына  и Войновича; что если шедевры Аксенова и  Владимова имеют шансы
печататься на Западе и вернуться  обратно к  себе в компактном, удобном  для
распространения  виде,  то все остальные  свободомыслящие люди  могли писать
"товары массового  потребления":  листовки,  письма протеста или  памфлеты и
недлинные статьи для самиздатовской прессы. Поэтому ни одной строчки из этой
книги не  было бы  написано,  если бы  передо  мной не появился Сережа и  не
уверил меня, что "Новости" -- издательство настолько независимое, что вполне
готово такую книжку выпустить. Сережа показался мне типичным шестидесятником
но  не XX  века, а XIX,  что-то из  времен сытинских, пушкинских, щедринских
журналов и  изданий.  Я  думаю, что  он сумел  бы  и Гоголя  убедить не жечь
рукопись "Мертвых душ", а отдать Издательству "Новости". Сережа был типичным
просветителем:  он  не  пытался  дать автору  поменьше и выгодно  заполучить
рукопись  для  издательства;  он,  видимо,  понимал,  что  авторы-диссиденты
привыкли к оплате годами  заключения,  а  не рублями и совершенно  не  умеют
торговаться, и  старался сунуть  процент побольше и условия повыгодней, и не
стал  смеяться, когда я перед ним извинилась за  то,  что вообще беру за это
деньги.
     Сережа волновался,  что я  не  вернусь из Грузии: я  сказала,  что  нет
смысла  начинать книгу  до  возвращения, потому  что  если там  убьют,  то и
окончить не успеешь.
     Сережи не ездил в Грузию.  Но я вернулась, а он  нет. Он не вернулся из
обычной больницы,  потому что в бывшем СССР  убивают не только на войне и не
только тех,  кто  участвует  в схватке. Советская  система  создала  уровень
медицины, при котором можно умереть просто потому, что на три дня позже, чем
положено,   начнут    вводить   гамма-глобулин.   Система   убила   его   не
целенаправленно,  а  по недосмотру,  походя,  потому  что Сережа  со  своими
английским  и  французским и  со  своими  идеалами был  ей  просто не нужен.
Интеллигенты  всегда  гибнут первыми:  они  не умеют  лезть  без  очереди  и
бороться за свое существование.
     Мне  кажется,  что Сережа хотел  выхода этой книги не ради коммерческой
выгоды,  а  ради той же  цели,  для которой  были все  "Грани",  "Посевы"  и
"ИМКА-пресс". Сереже было 35 лет.  Он хотел, чтобы эта книга  вышла. И пусть
она выйдет ради него и таких, как он.

ВАЛЕРИЯ НОВОДВОРСКАЯ

--------

1. ВОЙНА

ИСПОВЕДЬ НА НЕЗАДАННУЮ ТЕМУ

     Было  ясно,  что  эту  книгу  писать нельзя.  Нельзя  писать мемуары  о
"революционной деятельности", если они будут напечатаны не в Швейцарии, не в
"Ардисе",  не в "ИМКА-пресс", не  в "Посеве", а в Издательстве "Новости", на
твоей  собственной  злополучной  Родине  --  до  всякой  революции;  и  если
расплачиваться  с   тобой  будут  не   сроком,   а  "деревянными",  порядком
уцененными,  но еще годящимися к  употреблению!  Мне  всегда  казалось,  что
должно  быть "или-или". Или они -- или  мы. Или свобода -- или  рабство. Или
коммунисты --  или антикоммунисты.  Или КГБ  -- или  возможность  напечатать
такую книжку. Или партаппаратчики у власти -- или мы на свободе.  Так и было
в нормальные доперестроечные времена. Нельзя писать такие книги в растленное
время "и  -- и". Нельзя писать, нельзя выступать, может быть,  и говорить-то
нельзя. Но  когда на  улицах  у  меня  стали  просить автографы, а  средства
массовой информации начали предоставлять прямой эфир (только что уехала одна
группа, которая  сняла  даже моего кота! Вот это будет  передача: "Девушка с
персиками", "Девочка  на шаре",  "Купчиха за чаем" --  и  "Революционерка  с
котом"!), я поняла, что что-то нужно делать. А когда в метро стали подходить
немногие оставшиеся (уцелевшие!) в стране хорошие люди и благодарить, я даже
поняла, что именно надо делать:  надо  или  стреляться,  или  каяться. В чем
каяться? В бесполезно и недостойно прожитой жизни. А если это так не по моей
вине,  то это опять-таки мои трудности. Я не  хочу ничему  научить других. Я
уже поняла, что  каждый умирает  в одиночку и что наглядность,  вопреки  Яну
Амосу Каменскому, не золотое правило дидактики. Мир  необучаем. "Наши письма
не нужны природе", даже если они написаны кровью.
     Я ничего не хочу уяснить для себя -- я себе уже все доказала. Я не хочу
отрекаться  от  своих  установок.  И  пусть  они  не  соответствуют  мировым
отношениям: тем хуже для мировых отношений.  Но  я не хочу быть героем этого
времени.
     Не  хочу играть отведенную мне роль. Даже отрицательным  героем быть не
хочу! Когда  я слышу  слова  восхищения, мне  хочется  куда-нибудь  убежать,
провалиться сквозь Оливиновый пояс. Покаяние -- это тоже бегство. Бегство от
своего  и  чужого вранья.  Не  лжи,  благородной книжной лжи,  а  низменного
советского вранья. Я не верю в  святую  Церковь и не признаю  ее,  как любой
другой  авторитет. Она  тоже  низменная, тоже  советская.  Поэтому церковное
покаяние мне  заказано.  Один  праведник как-то  сказал: "Я могу принести на
алтарь только одно:  мое  разбитое сердце". Я хочу  покаяться не  для  того,
чтобы  меня простили.  Кто  без  греха, кто посмеет  бросить камень? То есть
бросят-то многие, но их  камни не попадут.  К тому же прошлое неотменяемо, а
простить --  это значит  отменить.  Я не могу  переписать жизнь набело, даже
если  сам  Иисус Христос простит  мне  черновик. Скорее  всего,  и  книга не
поможет. Но  теперь-то понятно,  что написать  ее  меня  побудило  отчаяние,
которое не выбирает средств.

Я, ЮНЫЙ АНТИСОВЕТЧИК СОВЕТСКОГО СОЮЗА...

http://lib.guru.ua/MEMUARY/NOWODWORSKAYA/novodvorskaja.txt