Гумилёву

Воин, путешественник, мечтатель,

Зодчий романтических садов –

Кем ты был среди мятежных ратей

Тех кроваво-памятных годов?

Тех, объятых смерчем революций,

Разметавшим питерский бомонд –

Ты, невозмутимый, как Конфуций,

Ты, прошедший Африку и фронт, –

Где все смерти над тобой витали,

К райским песнопениям глухи,

Где стихи судьбою обрастали

И судьба слагалась как стихи!

Кем ты был – средь ханжеских декретов,

Вдовьих слёз, грядущих лагерей –

Ты, знаток ремесленных секретов,

Словом усмирявший дикарей,

Выдумщик, искатель приключений,

Собеседник царскосельских лип…

Как не уберёг тебя твой гений,

Как ты в эту передрягу влип?!

Где шестёрки сделались тузами,

Где, тебя не видящий в упор,

Следователь с рыбьими глазами

Подмахнёт расстрельный приговор –

Чтоб душа, минуя все преграды,

Отлетела сквозь кадильный чад

От глухих подвалов Петрограда –

К озеру таинственному Чад.

Лев Болдов

Николай Степанович Гумилёв - Воин, Путешественник, Поэт.

Свой внутренний возраст воин, путешественник и поэт Николай Степанович Гумилев определял в 13 лет и собирался в нем прожить, как минимум, до 90. Об этом он, смеясь, говорил Ходасевичу буквально за несколько часов до своего ареста. Ходасевич был последним, кто видел Николая Степановича: они оба жили в Доме искусств на Мойке – коммуне для поэтов и ученых. На следующий день, 3 августа, Ходасевичу предстояло уехать, и вечером он зашел проститься с кое-кем из соседей.

– Уже часов в десять постучался к Гумилеву, – вспоминал В. Ходасевич, – он был дома, отдыхал после лекции. Мы были в хороших отношениях, но короткости между нами не было... Я не знал, чему приписать необычайную живость, с которой он обрадовался моему приходу. Он выказал какую-то особую даже теплоту, ему как будто бы и вообще несвойственную. Мне нужно было еще зайти к баронессе Варваре Ивановне Икскуль, жившей этажом ниже. Но каждый раз, когда я подымался уйти, Гумилев начинал упрашивать:

– Посидите еще.

Так я и не попал к Варваре Ивановне, просидев у Гумилева часов до двух ночи. Он был на редкость весел. Говорил много, на разные темы. Мне почему-то запомнился только его рассказ о пребывании в царскосельском лазарете, о государыне Александре Федоровне и великих княжнах.

Потом Гумилев стал меня уверять, что ему суждено прожить очень долго – «по крайней мере, до девяноста лет». Он все повторял:

– Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше.

До тех пор собирался написать кипу книг.

Упрекал меня:

– Вот мы однолетки с вами, а поглядите: я, право, на десять лет моложе. Это все потому, что я люблю молодежь. Я со своими студистками в жмурки играю – и сегодня играл. И потому непременно проживу до девяноста лет, а вы через пять лет скиснете.

И он, хохоча, показывал, как через пять лет я буду, сгорбившись, волочить ноги, и как он будет выступать «молодцом».

Прощаясь, я попросил разрешения принести ему на следующий день кое-какие вещи на сохранение. Когда наутро, в условленный час, я с вещами подошел к дверям Гумилева, мне на стук никто не ответил. В столовой служитель Ефим сообщил мне, что ночью Гумилева арестовали и увезли.

Николай Гумилёв, Зиновий Гржебин и Александр Блок. 30 марта 1919 года.

— Странный поэт Гумилев, — говорил современнику Александр Блок. — Все люди ездят во Францию, а он в Африку. Все ходят в кепках, а он в цилиндре. У него и стихи такие же: в цилиндре.

Судьба русского поэта Серебряного века Николая Гумилёва сложилась очень трагично. Живя в Советской России, он не скрывал своих религиозных и политических взглядов, открыто крестился на храмы, заявлял о своих воззрениях. Был убеждённым монархистом.

Гумилёв был талантливым поэтом, создателем школы акмеизма, переводчиком, литературным критиком, путешественником, одним из крупнейших исследователей Африки, офицером, ушедшим добровольцем в начале Первой мировой войны, кавалером двух Георгиевских крестов.

В 1915 году Николай Гумилёв воевал на Волыни. Здесь он прошёл самые тяжкие военные испытания, получил 2-й Георгиевский крест, которым очень гордился. На это Анна Ахматова откликнулась несколько скептически:

…Долетают редко вести
К нашему крыльцу.
Подарили белый крестик
Твоему отцу…

Анна Ахматова

Так она писала маленькому сыну Льву.

3 августа 1921 года Гумилёв был арестован по подозрению в участии в заговоре Петроградской боевой организации. 24 августа вышло постановление Петроградской ГубЧК о расстреле участников «Таганцевского заговора» (всего 61 человек), опубликованное 1 сентября с указанием на то, что приговор уже приведён в исполнение.

В ночь с 25 на 26 августа 1921 года без суда Николай Гумилёв был расстрелян. Перед расстрелом на стене камеры Кронштадской крепости он нацарапал: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь».

И стихи:

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Проплывает Петроград...

И горит на рдяном диске

Ангел твой на обелиске,

Словно солнца младший брат.

Я не трушу, я спокоен,

Я – поэт, моряк и воин,

Не поддамся палачу.

Пусть клеймит клеймом позорным –

Знаю, сгустком крови черным

За свободу я плачу.

Но за стих и за отвагу,

За сонеты и за шпагу –

Знаю –  город гордый мой

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Отвезет меня домой.

25 августа 1921

Когда приговоренных к смерти выстроили перед расстрелом, руководитель казни прокричал:

– Кто здесь поэт Гумилев? Выходите из строя.

На что Николай Степанович ответил так:

– Здесь нет поэта Гумилева. Здесь есть офицер Гумилев.

И остался в строю.

Поэт-футурист С. Бобров рассказывал о том, с каким достоинством вёл себя Гумилёв во время расстрела: «…знаете, шикарно умер. Я узнавал из первых рук. Улыбался. Докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвёл впечатление… Мало, кто так умирает…»

Это подтверждает и рассказ Анны Ахматовой:

– Я про Колю знаю... их расстреляли близ Бернгардовки, по Ирининской дороге... я узнала через десять лет и туда поехала. Поляна; кривая маленькая сосна; рядом другая, мощная, но с вывороченными корнями. Это здесь была стенка. Земля запала, понизилась, потому что там не насыпали могил. Ямы. Две братские ямы на шестьдесят человек...

После смерти Гумилёва Анна Андреевна считала себя его вдовой, несмотря на то, что фактически они были в разводе.

Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики
...А я была его женой.
 

Анна Ахматова, «Он любил три вещи на свете», 1910

Психологический портрет героя выстроен он всего лишь в шести стихотворных строчках.

Но в стихотворении есть последняя, седьмая строчка, которая в значительной мере и делает его своеобразной лирической новеллой.

…А я была его женой.

Женой человека, которого влечет постоянно действующая могучая центробежная сила его души.

Емельянов Александр Евгеньевич. «Николай Гумилёв и Анна Ахматова». 2016 г.

После расстрела Гумилёва друзья сочинили в утешение его старой матери историю, будто бы её сын чудесным образом спасся – бежал из-под стражи и уехал из России. Старушка до конца жизни (она пережила сына на год) верила, что её Коленька жив и странствует по далекому Нигеру, распевая в его честь гимны:

Я на карте моей под ненужною сеткой
Сочиненных для скуки долгот и широт,
Замечаю, как что-то чернеющей веткой,
Виноградной оброненной веткой ползет.

А вокруг города, точно горсть виноградин,
Это — Бусса, и Гомба, и царь Тимбукту,
Самый звук этих слов мне, как солнце, отраден,
Точно бой барабанов, он будит мечту.

Но не верю, не верю я, справлюсь по книге,
Ведь должна же граница и тупости быть!
Да, написано Нигер… О, царственный Нигер,
Вот как люди посмели тебя оскорбить!

Ты торжественным морем течешь по Судану,
Ты сражаешься с хищною стаей песков,
И когда приближаешься ты к океану,
С середины твоей не видать берегов.

Бегемотов твоих розоватые рыла
Точно сваи незримого чудо-моста,
И винты пароходов твои крокодилы
Разбивают могучим ударом хвоста.

Я тебе, о мой Нигер, готовлю другую,
Небывалую карту, отраду для глаз,
Я широкою лентой парчу золотую
Положу на зелёный и нежный атлас.

Снизу слева кровавые лягут рубины,
Это — край металлических странных богов.
Кто зарыл их в угрюмых ущельях Бенины
Меж слоновьих клыков и людских черепов?

Дальше справа, где рощи густые Сокото,
На атлас положу я большой изумруд,
Здесь богаты деревни, привольна охота,
Здесь свободные люди, как птицы поют.

Дальше бледный опал, прихотливо мерцая
Затаенным в нем красным и синим огнем,
Мне так сладко напомнит равнины Сонгаи
И султана сонгайского глиняный дом.

И жемчужиной дивной, конечно, означен
Будет город сияющих крыш, Тимбукту,
Над которым и коршун кричит, озадачен,
Видя в сердце пустыни мимозы в цвету,

Видя девушек смуглых и гибких, как лозы,
Чье дыханье пьяней бальзамических смол,
И фонтаны в садах и кровавые розы,
Что венчают вождей поэтических школ.

Сердце Африки пенья полно и пыланья,
И я знаю, что, если мы видим порой
Сны, которым найти не умеем названья,
Это ветер приносит их, Африка, твой!

Николай Гумилёв, «Нигер».

При жизни Гумилёва  стихотворение никогда не публиковалось и пошло в посмертный сборник стихов поэта «Шатер», увидевший свет в 1922 году.

В 1918 году поэт предрек свою смерть в стихотворение «Я и Вы»:

Да, я знаю, я вам не пара,

Я пришел из иной страны,

И мне нравится не гитара,

А дикарский напев зурны.

Не по залам и по салонам

Темным платьям и пиджакам -

Я читаю стихи драконам,

Водопадам и облакам.

Я люблю – как араб в пустыне

Припадает к воде и пьет,

А не рыцарем на картине,

Что на звезды смотрит и ждет.

И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще,

Чтоб войти не во всем открытый,

Протестантский, прибранный рай,

А туда, где разбойник, мытарь

И блудница крикнут: вставай!

Николай Гумилёв, «Я и Вы», 1910

Погиб поэт в возрасте 35 лет.