Благодаря рассказу Алеси Петровны я нашла «Русскую жизнь» в интернете, она ("РЖ") совсем молода - выходит с 29 октября 2012 года. И интересна.

Вот так "РЖ" - http://russlife.ru/ - себя позиционирует: "Журнал обращен к русской интеллигенции, как столичной, так и провинциальной, людям самой разной идеологии и достатка. «Русская жизнь» считает, что при всех различиях у интеллигенции есть общие интересы, и журнал призван их отражать и защищать. Основная тема издания — русская повседневность, течение жизни, из которого складывается наша история и культура. В различных жанрах — от новостного сообщения до очерка и эссе — авторы «Русской жизни» стремятся ухватить меняющийся образ времени во всех его взаимосвязях."

...у них есть рубрика СЮЖЕТЫ, а там - такие темы: 

• Зависть
• Лимонов 70 (?)
• Застолье
• Юность
• Загробная жизнь

И разделы: "Весь день", "Весь мир" и "Все-все-все". Во "Всём мире" я нашла себе интересную статью про современную архитектуру - мне она интересна (я не архитектор, но о-о-очень интересуюсь), я её сюда скопировала и "породчёркивала" для собственного потребления умные термины и тезисы. 

Поражение архитектуры

Почему мы проиграли. Автор: Григорий Ревзин

Жан Батист Симеон Шарден. Карточный домик.

Несколько раз в последнее время я написал, что постсоветская архитектура как-то не очень состоялась, а мои друзья и знакомые архитекторы со мной не согласились и обиделись. Я подумал, что, может быть, стоит объясниться на эту тему. Что я имею в виду?

В прошлом году на биеннале в Венеции в британском павильоне была выставка Venice Takeaway. Две дамы, Вики Ричардсон, директор архитектурных программ Британского совета, и Ванесса Норвуд, директор выставок AA (Architectural Association, довольно-таки прославленная архитектурная школа), пришли к выводу, что британская архитектура зашла в тупик. Отталкиваясь от этой грустной констатации, British Council выделил 500 грантов на экспедиции по всему миру для поисков альтернативных идей развития. В short list для показа на биеннале вошли 13 команд. В том числе — исследование Росса Андерсона и Анны Гибб, которые отправились в Россию и обнаружили здесь «бумажную архитектуру». На входе в британский павильон на трех айпадах Юрий Аввакумов, Михаил Белов и Александр Бродский рассказывали о своем жизненном пути и судьбе архитектуры, и подразумевалось, что это выход. Английская архитектура, напомню, это национальная школа, которую сейчас представляют Норман Фостер, Заха Хадид, Ричард Роджерс, Дэвид Аджае и так далее; вообще-то, от момента обновления Лондона на millenium и до Олимпиады 2012 года — это сильнейшая архитектурная школа в мире. «Бумажная архитектура» через 20 лет после того, как она закончилась, остается надеждой на обновление языка — но не для России, а вообще.

В архитектуре иногда говорят об обезличивании, но не совсем понятно, как должен звучать антоним к этому процессу — когда пространство приобретает настолько личный характер, что у него появляется сложный психологический рисунок. Бумажная архитектура — это иной уровень гуманизации пространства, когда оно становится глубоко личным. Так вот, мы не смогли не то что реализовать этот потенциал — мы даже не смогли двинуться в этом направлении.

Ресторан «95 градусов». Архитектор Александр Бродский

Михаил Филиппов и Михаил Белов строят — но это не архитектура сделала шаг к тому, что они открыли тогда, в молодости, это они пошли на компромисс с реальностью, сделав шаг от поэзии к недвижимости. Юрий Аввакумов и Александр Бродский отказались идти по этому пути — ну так они по большому счету стали не архитекторами, а художниками.

Что ж, это было слишком сложно, хотя если бы мы больше уважали их, если бы смогли доказать заказчикам и обществу, что тот уровень поэзии, эмоционального переживания и интеллектуальной медитации, который был стандартом почти любого «бумажного» проекта 70–80-х годов, — это и есть русская школа, это бы была победа, и мировая победа. Но у нас и не было такой цели. Давайте честно признаемся, мы хотели, чтобы наши пространства выглядели как-то ближе к «Макдоналдсу», чем к ресторану «95 градусов», который Александр Бродский построил в Пирогово. В деятельности историка случаются неприятные моменты. Иногда нужно признать историческое поражение. Увы и ах. Это безусловное поражение.

О’кей, приблизимся к реальности. Мы придумали средовой неомодернизм — Александр Скокан был главой этого направления, а Остоженка — главным местом действия. Пусть не бумажная архитектура, но все же это было не вполне вторично и уж во всяком случае небезынтересно. По сути, это был вариант архитектурной деконструкции, только вместо случайности как «безумия» мастера, который ломает конструктивную и композиционную логику, у нас получилась «случайность истории», которая ломает любые человеческие замыслы, прокладывает улицы и переулки как хочет, и это ценно, потому что это и есть жизнь. Профессионально это был внятный ответ на то, как современная архитектура может существовать в историческом городе. Потенциально — не русская, а мировая тема.

Жилой комплекс «Посольский дом». Архитектор Александр Скокан, АБ «Остоженка»

Мы не только не смогли утвердить средовой подход как достижение российской архитектурной школы — мы признали, что концепция, родившаяся из идеи сохранения исторического города, привела к его уничтожению. Тонкая профессиональная логика уперлась в тупую политическую, когда средовой модернизм был осознан как «точечная застройка» и «разрушение исторической среды», и в борьбе с этими фантомами массового постсоветского сознания вполне себе честные, но далекие от понимания ценностей культуры вообще — я имею ввиду Сергея Митрохина и возглавляемую им партию «Яблоко», — стали привлекать на свою сторону избирателя. И у них не получилось, и архитектура не состоялась. Это — не поражение?

Ладно, черт с ним, со средовым походом, мы его победили. Мы еще создали «гламурный авангард»: Сергей Скуратов, отчасти Юрий Григорян, Антон Мосин, Владимир Плоткин — да, собственно, практически все наши модные архитекторы, строившие на Рублевке и Остоженке особняки, интерьеры, офисы и гостиницы класса «люкс». Соединение авангарда с luxury — не российская тема, это в 2000-егоды делал весь мир, прежде всего арабские заказчики до мусульманской весны 2010 года. Но Россия сегодня занимает второе место в мире по числу легальных миллиардеров — нигде в мире в 2000-х не было заказчиков, столь жадных до престижного потребления, не связанных ни протестантской этикой США и Европы, ни китайскими церемониями. Казалось бы, здесь должны были быть главные шедевры этого ответвления авангардного древа. И где? Наши заказчики теперь перестали ставить на Россию, обустраивают свою недвижимость в Европе. Условий для гламурного авангарда больше нет, в моде социальная политика и экология. Ау, где вы, наши памятники раннего российского неокапитализма, шедевры деконструкции из крокодиловой кожи со стразами Svarovsky?

Торговый центр «Времена года». Архитектор Владимир Плоткин

Мы создали, наконец, свой неоклассицизм, и в 2000-е он, по моему скромному мнению, был самым сильным в мире — работы итальянцев, немцев, американцев выглядят по сравнению с Михаилом Филипповым, Михаилом Беловым, Максимом Атаянцем боязливо и неизобретательно. В Европе и Америке это был стиль консервативной элиты, а она не слишком раскованный заказчик. У нас модернизм был официальным брежневским стилем, поэтому наши неоклассики впитали в себя какую-то авангардистскую эпатажную оппозиционность — это создало уникальность школы. Мы сами не смогли оценить, насколько это интересная школа, не говоря уже о том, чтобы утвердить это как национальный приоритет. За исключением «Римского дома» Михаила Филиппова и «Помпейского дома» Михаила Белова, ни один неоклассический архитектурный проект не воплощен так, как задумывался авторами. С 2000 по 2010 год я издавал журнал «Проект-классика», одной из главных целей которого было утверждение достоинства неоклассического направления в русской архитектуре. Так что это не поражение вообще, а отчасти мое, личное.

Жилой комплекс «Римский дом». Архитектор Михаил Филиппов

Вопрос — могло ли быть иначе? Я думаю, что в оценке архитектуры принципиальное значение на самом деле занимает оценка жизни, которую она оформляет. Это происходит едва ли не бессознательно, и все же если ты заранее оцениваешь все с позиций меланхолической растерянности перед тем, как страна уверенно идет в третий мир, то это как-то предрасполагает к мрачности выводов.

Однажды в споре с Михаилом Филипповым про наследие бумажников у меня родился аргумент из арсенала «альтернативной истории». Мне представляется очевидным, что если бы Советский Союз не рухнул 20 лет назад, то сегодня его собственные работы, работы Александра Бродского, Юрия Аввакумова, Михаила Белова оказались бы в коллекциях MOMA и Tate Modern, мир говорил бы о третьем русском авангарде и в России прогрессивная общественность носила бы их на руках. Точно так же я совершенно уверен, что если бы СССР рухнул со смертью Ленина, в 1924 году, русский конструктивизм не стал бы всемирно значимым явлением, а остался бы локальным интересным эпизодом, вроде чешского, венгерского или еврейского архитектурного авангарда на палестинских территориях. Поскольку за ним вдруг оказался опыт миллионов людей, которые строят альтернативный способ жизни и ставят на себе эксперимент для всего человечества, он — с ткацкими заводами в Иваново, с бараками для рабочих из камышита, с фабриками-кухнями и ДК, со студенческими проектами в журналах — превратился в предмет общемирового интереса. И я, кстати, думаю, что крах коммунистического эксперимента в СССР через какое-то время отзовется переоценкой в истории архитектуры, и не совсем понимаю, как этому противостоять.

Полагаю, точно так же происходит с нынешней архитектурой. Если бы Россия сегодня превратилась в европейскую страну (или если она превратится в будущем), то вещи Сергея Скуратова, Владимира Плоткина или Юрия Григоряна стали бы предметом паломничества — как первые ступени на грандиозном пути, приведшем к великой цели. Так, скажем, сегодня происходит в Сингапуре, где довоенные кварталы на Club Street (провинциальный английский модернизм) ухожены, умыты, отреставрированы и показываются туристам как первые шаги на пути к жилым комплексам Либескинда и Колхаса. Если бы России удалось стать, не знаю, чем-то вроде «Великой Ордуси» из детективных романов Хольма ван Зайчика, где «православие — самодержавие — народность» неясным образом соединились бы с конфуцианской этикой и «американской деловитостью» (как выражались в 30-егоды), то ровно ту же роль исполняли бы работы Михаила Посохина, Виктора Колосницына или Андрея Бокова. Проблема в том, что сегодня ни того, ни другого не случилось, и не похоже, что случится. Отсюда архитектура оказывается фиксацией опыта исторического поражения. Так не должно быть, разумеется, мы не должны оценивать архитектуру по неархитектурным критериям, но абсолютных критериев качества сегодня не существует, и мы оцениваем жизнеспособность школы по тому, насколько ей удалось утвердить свои приоритеты и повлиять на других. А это трудно, если архитектура оформляет линию пути, по которому страна идет в тупик. Кому охота повторять такой опыт?