Ночной дилижанс — грустный рассказ о поэте и сказочнике Андерсене, созданный Константином Паустовским.

Путешествуя по Италии, Андерсен развлекал попутчиц милыми историями и предсказаниями будущего. Его обаяние и талант произвели сильное впечатление на красавицу Елену Гвиччиоли, и она пригласила Андерсена в гости. Но литературный гений привык жить в мире воображения и избегать настоящих отношений — любовь так и осталась для него романтичной сказкой и несбывшейся мечтой.

ххх

"Когда дилижанс выехал из Венеции, начал накрапывать дождь. На болотистую равнину опустилась ночь.

Пассажиров было трое – Андерсен, пожилой угрюмый священник и дама, закутанная в темный плащ. Она казалась Андерсену то молодой, то пожилой, то красавицей, то дурнушкой. Все это были шалости огарка в фонаре. Он освещал даму каждый раз по-иному – как ему приходило в голову.

Андерсен опустил окно. Ветка вяза заглянула в дилижанс. Андерсен сорвал с нее на память несколько листьев.

Как у многих людей с живым воображением, у него была страсть собирать во время поездок всякие пустяки. Но у этих пустяков было одно свойство – они воскрешали прошлое, возобновляли то состояние, какое было у него, Андерсена, именно в ту минуту, когда он подбирал какой-нибудь осколок мозаики, лист вяза или маленькую ослиную подкову.

«Ночь!» – сказал про себя Андерсен.

Сейчас ее мрак был приятнее, чем солнечный свет. Темнота позволяла спокойно размышлять обо всем. А когда Андерсену это надоедало, то она помогала выдумывать разные истории, где он был главным героем.

В этих историях Андерсен представлял себя неизменно красивым, юным, оживленным. Он щедро разбрасывал вокруг себя те опьяняющие слова, которые сентиментальные критики называют «цветами поэзии».

– Верона не такой большой город, чтобы человека нельзя было отыскать, – сказала дама.

– Запомните мое имя. Меня зовут Елена Гвиччиоли. Я живу в Вероне. Каждый веронец укажет вам мой дом.

Вечером Андерсен позвонил у дверей старинного дома Гвиччиоли, в узкой улице, подымавшейся к крепости. Дверь ему открыла сама Елена Гвиччиоли. Зеленое бархатное платье плотно облегало ее стан. Отсвет от бархата падал на ее глаза, и они показались Андерсену совершенно зелеными, как у валькирии, и невыразимо прекрасными.

Она протянула ему обе руки, сжала его широкие ладони холодными пальцами и, отступая, ввела его в маленький зал.

– Я так соскучилась, – сказала она просто и виновато улыбнулась.

– Мне уже не хватает вас.

Андерсен побледнел. Весь день он вспоминал о ней с глухим волнением. Он знал, что можно до боли в сердце любить каждое слово женщины, каждую ее потерянную ресницу, каждую пылинку на ее платье. Он понимал это. Он думал, что такую любовь, если он даст ей разгореться, не вместит сердце. Она принесет столько терзаний и радости, слез и смеха, что у него не хватит сил, чтобы перенести все ее перемены и неожиданности.

Все равно его любовь будет в конце концов безответной. Сколько раз с ним уже так бывало. Такими женщинами, как Елена Гвиччиоли, владеет каприз. В один печальный день она заметит, что он урод.

«Только в воображении, – уверял он себя, – любовь может длиться вечно и может быть вечно окружена сверкающим нимбом поэзии. Кажется, я могу гораздо лучше выдумать любовь, чем испытать ее в действительности».

Поэтому он пришел к Елене Гвиччиоли с твердым решением увидеть ее и уйти, чтобы никогда больше не встречаться.

– Я узнала, кто вы, – глядя ему в глаза, сказала Елена Гвиччиоли.

– Вы Христиан Андерсен, знаменитый сказочник и поэт. Но, оказывается, в своей жизни вы боитесь сказок. У вас не хватает силы и смелости даже для короткой любви.

– Это мой тяжкий крест, – сознался Андерсен.

Она опустилась в кресло и закрыла руками лицо. Трещали в канделябрах свечи.

Андерсен увидел, как между тонких пальцев Елены Гвиччиоли просочилась, блеснула, упала на бархат платья и медленно скатилась слеза.

Он бросился к ней, опустился на колени, прижался лицом к ее теплым, сильным и нежным ногам. Она, не открывая глаз, протянула руки, взяла его голову, наклонилась и поцеловала в губы.

Вторая горячая слеза упала ему на лицо. Он почувствовал ее соленую влагу.

– Идите! – тихо сказала она.

– И пусть бог поэзии простит вас за все.

Он встал, взял шляпу и быстро вышел. По всей Вероне звонили к вечерне колокола. Больше они никогда не виделись, но думали друг о друге все время.

Может быть, поэтому незадолго до смерти Андерсен сказал одному молодому писателю:

– Я заплатил за свои сказки большую и, я бы сказал, непомерную цену. Я отказался ради них от своего счастья и пропустил то время, когда воображение, несмотря на всю его силу и весь его блеск, должно было уступить место действительности.

Умейте же, мой друг, владеть воображением для счастья людей и для своего счастья, а не для печали."

Иллюстрации - графическая раскадровка к фильму - проекту по рассказу Константина Паустовского "Ночной дилижанс".

Художник Геннадий Иванович Епишин

ххх

Жан Татлян всю свою жизнь поёт исключительно о Любви.

Песня «Ночной дилижанс» — одна из знаковых композиций советского певца и композитора армянского происхождения Жана Татляна (настоящее имя - Григорий Гарникян), написанная им в соавторстве с поэтом Иосифом Шустаровичем.

Это меланхоличный, лирический хит о пути, разлуке, надежде и ночных странствиях, ставший визитной карточкой артиста и любимой мелодией  поколений 70-80-х.

И, конечно, благодаря  проникновенному исполнению

Борис Пронин являлся создателем литературных кабаре в Петербурге: «Бродячей собаки» и «Привала комедиантов».

"Пантомимы и картины исполняет без причины..."

В конце 1911 года Гумилев окончательно рассорился с Вячеславом Ивановым и перестал бывать "на башне", где с 1905 года по средам цвет петербургской мысли цвёл так буйно, что по городу ходили слухи самые ужасные.

В действительности было примерно так, как записал, планируя, у себя в дневнике Вячеслав Иванович:

"Каждая вечеря должна заранее обдумываться и протекать по сообща выработанной программе. Свободное общение друзей периодически прерываться исполнением очередных нумеров этой программы, обращающих внимание всех к общине в целом. Этими нумерами будут стихи, песня, музыка, танец, сказки и произнесение изречений, могущих служить и тезисами для прений; а также некоторые коллективные действия, изобретение которых будет составлять также обязанность устроителя вечера…."

Мережковский, Судейкин, Брюсов, Маковский, Блок, Городецкий, Добужинский, Мандельштам, Ахматова, Бердяев, Белый, Мейерхольд и еще десятки имен могут с полным основанием значиться на мемориальной таблице под словами "Здесь в период с 1905 по 1912 годы регулярно бывали...".

Михаил Кузмин вообще месяцами жил у Иванова. Вот он в 1908 году сидит на крыше "башни":

А вот приблизительно такое общество собиралось "на башне". Вооон они, Гумилев и Ахматова, в верхнем ряду стоят между дурачащейся дамой и усатым барином. Фото 1913 г.:  

Однако в 1911 году собрания у Иванова уже не были такими зажигательными. Никто больше не наряжался в "хитоны" и "пеплумы". Общество постепенно увядало.

На этой минорной ноте Гумилев отпал от Иванова, от символизма, от мифологизации искусства, от журнала "Аполлон". Примахались ему тирсы. И решил он издавать свой собственный журнал - "Черное и белое".

В феврале 1912 года вышел первый номер, а в марте - последний. В первом номере поведали о "Бродячей собаке":

Приют находился в подвале на Михайловской площади, 5. Это артистическое кабаре “Бродячая собака”.

Там, на заднем дворе он (бродяга-поэт) скользит по ступенькам и сходит вниз, в неприглядный с виду подвал, где на дверях предупредительно начертано бесхитростное слово “ТУТ”.

Он подвергается строгому контролю и только по удостоверению того, что он действительно подобен псу бродячему, он пропускается внутрь. И приблудший, спеша расписаться у дверей в книге полсаженным пером, безрассудно ввергает свое бытие в поток художественного веселья.

Проголодавшись (подобно бродячему псу), он устремляется в буфет, где за ничтожную сумму полу- чает всякую снедь и питье, и сам сварив себе сосиски на плите, находящейся тут же под рукою, усевшись на плетеную табуретку, за маленький столик, временно отдыхает, слушая оратора с трибуны, находящейся под сводом, или хохоча над экспромтными выступлениями с эстрады своих же товарищей “бродячих собак”.

Таков подвал “Бродячей собаки” – ответвление интимного театра. Во главе этого милого учреждения стоит группа талантливых молодых артистов, писателей, художников.

И Подвал этот является необходимым приютом Истинно художественного Петербурга.

Не могла редакция журнала "Черное и белое" обойти вниманием место, куда ежедневно приходила всем составом после праведных трудов на благо акмеизма.

Принимали в "Собаке" не только по средам, как "на башне" у Иванова; регулярно случались еще и "субботы", а нерегулярно - "понедельники", "вторники", "четверги", "пятницы" и "воскресенья".

Тогда устраивались объявленные и необъявленные вечера с более или менее разработанной программой.

День за днем - маскарады, поэтические вечера, театрализованные представления, лекции, диспуты, бенефисы, танцевальные спектакли, ночи музыкальных имровизаций и спонтанной декламации, в крайнем случае, праздничные банкеты, и совсем уж в крайнем случае - обыкновенные застолья.

И почти каждый вечер в зале Пётр Петрович Потёмкин, человек двадцати пяти лет, громадного роста, силач, борец, пьяница и дебошир (по воспоминаниям Ахматовой), а также отличный шахматист, "сатириконовец", поэт, о котором Саша Черный писал:

"Он единственный из всех создал исполненный своеобразия, грации и лукавства национально-лирический цикл типических персонажей русского города…".

П.П. Потемкин

Если Борис Пронин был "деловой душой" "Собаки", то Потёмкин, говорят, воплощал ее артистическую душу:

"Автор коротких и остроумных скетчей, написанных специально для подмостков „Бродячей собаки“, он сам их ставил, нередко играя в них главную роль. Он очень искусно танцевал, умел поддерживать веселье, отлично умел вызывать на „поединок остроумия“ любого из посетителей „Собаки“ и подавал реплики меткие, веселые, всегда корректные… "(поэт Николай Оцуп)

Пару лет спустя Потёмкин устанет от театральной суеты, загрустит о своем растрачиваемом на пустяки таланте, но 31 декабря 1911 года он принял самое активное участие в новогоднем вечере, которым "Бродячая собака" заявила о своем появлении на свет.

1912 новый год в "Собаке" встречали Карсавина, Тэффи, Михаил Фокин, Саша Черный, Маковский, артист Юрьев, поэт Тиняков... А еще Бальмонт, Северянин, Мандельштам, Зенкевич, Лозинский, Нарбут, композитор Сац, Эренберг, художник Зданевич, режиссер Петров и многие другие.

Что там было, доподлинно неизвестно; подробного описания этого вечера никто не оставил.

Зато известно, чего там не было - премьеры толстовского фарса "О еже, или Наказанное любопытство".

Алексей Толстой (отметивший 29 декабря 1911 г. свое 29-летие) написал этот фарс в подражание поставленным в "Старинном театре" средневековым пьескам «Фарс о чане» и «Фарс о шляпе-рогаче».

Простодушная и недвусмысленная грубость действа («Ах, цветок, цветок был мал, / Толстый шмель цветок сломал»), прерываемая явлениями аллегорической фигуры Времени ("Я время играю / И вам объявляю, / Что год уже вот / Пролетел…"), венчалась фантастической сценой: некий Аббат рожал ежа.

Д о к т о р

Рожать ежа ужасное мученье!

Вам кесарево сделаю сеченье.

(достает из его утробы ежа)

Провиденье дало сына,

Человек родил скотину

и т.д.

В последний момент автор отменил представление. "Не надо, - сказал, - эту ерунду показывать столь блестящему обществу". И не стали показывать.

Итак, Гумилев навсегда покинул "башню", стал проводить ночи в этом подвале, и не пожалел, ибо здесь жар свечей и камина соединялся с жаром сердец и речей, с новой силой развернулась старая тусовка.

Решалось все просто, - писал Судейкин, вспоминая в эмиграции "Бродячую собаку".

- А почему не устроить вечер романса Зои Лодий? А почему и не устроить?

А почему не устроить вечер Ванды Ландовской? А почему и не устроить?

А почему не устроить вечер Далькроза с конкурсом императорского балета, вечер «Цеха Поэтов», вечер чествования Козьмы Пруткова, вечер современной музыки, доклад о французской живописи? А почему и не устроить?

Так осуществлялись вереницы вечеров. У нас был свой оркестр, в котором играли: Бай, Карпиловский, братья Левьен, Хейфец, Эльман. А почему бы не устроить вечер поэтов и художников? А почему бы не устроить!

Радаков, создатель «Сатирикона», сделал ширму, перед которой выступал Владимир Маяковский. Кульбин сделал ширму для Василия Каменского. Бурлюк сделал ширму для самого себя. Я для Игоря Северянина.

Через две недели после открытия в "Бродячей собаке" устроили заочное чествование Константина Бальмонта. Бальмонт тогда в России был персона нон грата, но "собачники" решили, почему бы не отметить 25-летие его поэтической деятельности, и отметили.

Городецкий прочел вступительный доклад о юбиляре, а потом Гумилев, Ахматова, Мандельштам, Гипнус, Доминов, Муравьевская читали стихи - свои. Было уютно и мило.

Меньше чем через год, 8 ноября 1913 года, Бальмонта снова чествовали в «Собаке», и на сей раз в его присутствии. Кончилось, правда, не так хорошо, как в первый раз, и даже совсем нехорошо:

"К утру Бальмонт напился пьян, сел подле Ахматовой и стал с нею о чем-то говорить. В это время к нему подошел Морозов (сын пушкинианца) и стал говорить комплименты. Бальмонт с перепою не разобрал в чем дело и заорал: "Убрать эту рожу!" Тогда Морозов обозлился, схватил стакан с вином и швырнул в К. Д. Этот вскочил, но был сбит с ног Морозовым. Пошла драка. Ахматова бьется в истерике. Гумилев стоит в стороне, а все прочие избивают Морозова. (из письма М.Долина Б.Садовскому)

Вышел долгий, громкий скандал с активным привлечением прессы.

Впрочем, далеко не всякий вечер в "Собаке" заканчивался скандалом, хотя чествовали там часто и много кого.

Чествовали, например, артиста Юрьева, первого кавалера Ордена Собаки; итальянского футуриста Маринетти (Велимир Хлебников был очень возмущен: "Кружева холопства на баранах гостеприимства"); балерину Карсавину; и даже весь Московский Художественный театр в лице присутствовавших К. С. Станиславского, В. И. Немировича-Данченко, В. И. Качалова, О. Л. Книппер-Чеховой и А. Г. Коонен (это был самый, наверное, многолюдный вечер; в зал каким-то чудом набилось четыре сотни человек). Мхатовцев почтили музыкой и танцами.

Нина Клейст-Цицишвили

Танцевали в "Собаке" также часто, как и читали стихи. Кроме Ольги Судейкиной, записной танцовщицей здесь была Нина Цицишвили (1881 - вторая половина ХХ века), выступавшая под своей девичьей фамилией Клейст.

Нина познакомила петербургскую публику с городскими танцами Тифлиса: «джейрани», «хабарда», «кинтоури» и «багдадури». Ее коронными номерами были «абхазури», «узундара» и «унабе».

Танцы эти исполняются с грациозными, закругленными движениями рук и корпуса; в них экспрессия передается с чувством собственного достоинства.

Для мхатовцев Нина танцевала в костюме, сшитом по эскизу Судейкина: синий атласный лиф с жемчугами и шаровары из желтого газа. На голове - тюрбан, тоже с жемчугом, и ярким пером. На ногах - золотистые коши. Зрители наслаждались ее пластикой и артистизмом.

А ровно через год, в апреле 1914 года, "баронесса Клейст" танцевала в рамках проводимой в "Собаке" "Кавказской недели".

В тот год Николай Кульбин побывал на Кавказе, читал там лекции о Пиросмани. Вернулся и подумал: а почему не устроить выставку восточного искусства в "Бродячей собаке"? А почему не устроить?..

И устроили - не только выставку (на ней представили персидскую миниатюру, майолику, образцы восточных тканей и др.); в течение недели угощали гостей блюдами восточной кухни, живописец В. В. Эмме рассказал о трех своих путешествиях по Фергане и по Зеравшанскому хребту, Кульбин сделал доклад о восточном искусстве. Звучало много восточной музыки. И танцы. Кабаре все-таки.

"Кавказская неделя", как и многие мероприятия в "Бродячей собаке", имела резонансный успех, и Пронин со товарищами на этой волне собрались было в мае провести "Индусскую неделю", где в центре внимания стал бы индусский музыкант-популяризатор Инаят-Хан со своим инструментально-вокальным квартетом.

Инаят-Хан произвел фурор в Москве, исполняя духовные и народные индийские песни. Однако организаторы столкнулись с рядом препятствий, оказавшихся непреодолимыми, и "Индусская неделя" не состоялась.

Так что, хотя Инаят-Хан и провел в Петербурге почти весь месяц май 1914 г., относительно индийской духовной музыки петербургская публика осталась недопросвещенной.

Но вообще, на ниве просвещения "собачники" трудились, сколь могли. Доклады и лекции проходили регулярно, с большим или меньшим успехом.

Кузмин, например, был огорчен материальным провалом своей лекции о современной литературе, состоявшейся 13 апреля 1914 года: он получил всего 23 рубля.

Месяцем раньше французский поэт-символист Поль Фор за три лекции отхватил около трехсот рублей.

Еще раньше, в феврале, лекции в "Бродячей собаке" читал итальянский футурист Маринетти, и его доход тоже обозначался трехзначной цифрою. На этом фоне обида Кузмина понятна, не правда ли?

А вот филолог Александр Смирнов, будущий профессор Ленинградского университета, успех деньгами не мерял. 22 декабря 1913 года он читал доклад о симультанизме и остался очень доволен:

Имел довольно большой успех. Было 160человек народу, всякого сорта... для маленького помещения сборище было громадное.

Результатами последовавшего диспута, весьма бурного, Смирнов тоже был удовлетворен:

"Я изобличил всю скудость ума этих дураков. Какое сладкое чувство борьбы против идиотизма. Вы скажете, что эта диалектика не имела отношения к делу? Да, но она была важна для успеха. Публика видела, что я умнее их и след<овательно>, мое дело — правое. Это психологически было важно. Факт тот, что напр<имер>, для выставки Delaunay здесь почва подготовлена. Чувствую, что сделал все, что мог!"

Выставка Сони Делоне, впрочем, так никогда и не состоялась в Петербурге.

Зато в начале января 1914 года состоялся костюмированный вечер "Собачья карусель". Николай Сергеевич Кругликов, действительный статский советник, инженер, поэт и меценат, нарядился в костюм шекспировской эпохи.

Иван Антонович Гранди, итальянский карикатурист и театральный художник, надел странное одеяния в духе средневекового японского костюма.

Ольга Судейкина блистала в белом балахоне, а баронесса Клейст пришла в "стильном платье" с накидкой.

Газета «Биржевые ведомости» живописала:

Художник Судейкин с товарищами все стены завесил бумагой и так их славно размалевал, что бродившая между столиками живая лохматая собака все время лаяла, вызывая подражателей среди публики и поддерживая веселое настроение... Эстраду задекорировали растениями и лампочками. И в общем, вместе со сверхоригинальными костюмами в публике получилось нечто совершенно новое для петербургского глаза, свежее и молодое. На вечере баронесса Клейст исполняла восточные танцы под зурну... На вечере присутствовала Т. П. Карсавина.

За год до этого, в январе 1913, в "Бродячей собаке" чтили память директора Пробирной Палатки, действительного статского советника, автора стихов, басен, пьес и афоризмов Козьмы Петровича Пруткова, который, согласно "официальным биографическим данным", скончался 13 января 1863 г.

На этом вечере всеобщее внимание привлекала "некая Поликсена Сергеевна", которая нарядилась в генеральский мундир, остригла волосы и, не отвлекаясь, смотрела на корень хрена, держа его перед глазами. Таким образом она будто бы выполняла известный завет Козьмы Петровича.

Такие околотеатральные затеи случались в "Собаке" постоянно. А вот действительно театральное событие там произошло чуть не единственный раз - в ночь с 6 на 7 января 1913 года.

Речь о постановке "Вертеп кукольный. Рождественская мистерия". Музыкальную пьесу Кузмина, написанную специально для представления в "Бродячей собаке", взялся ставить Миклашевский. Миклашевский, надо заметить, работал тогда в "Старинном театре", где на практике постигали этику и эстетику средневековой драматургии.

Так что ироничная стилизация Кузмина попала в умелые руки: Миклашевский понимал и чувствовал, как следует сценографировать народный стих.

Оформленная Судейкиным, получилась, по словам Евреинова, "«умилительная наивность, пленительная и для безбожников, и для верующих, для старых людей и для малых детей».

Судейкин был подлинно театральным художником. Как никто, он умел загримировать пространство, насыщая действо дополнительными смыслами, визуализируя скрытые эмоции.

Памятно было, как "на башне" у Иванова в 1910 г. Судейкин оформил спектакль "Поклонение кресту", используя для этого "тысячи аршин" разных тканей: Весь фон сцены был заткан, завешен, закрыт бесконечными развернутыми, разложенными, перегнутыми, сбитыми и пышно вбитыми свитками тысяч аршин тканей, разных, но преимущественно красных и черных цветов.

В квартире Вячеслава Иванова хранились вот такие колоссальные куски и штуки, старинных и не очень старинных, материй. Тут были всякие сукна, бархаты, шелка.

Очевидно, покойная Лидия Дмитриевна питала особую страсть к их собиранию. Большинство было съедено молью; в виде платья — это было бы совершенно неприемлемо, но в виде драпировок — прекрасно.

Изобилие материй пленило Судейкина; наворотивши вороха тканей, он создал настоящий пир для взора. Истинную постановку в  сукнах, в квинтэссенции сукон и шелков. Он же соорудил и особенно пышный занавес — вернее, две завесы. (В.Пяст)

Расстарался Судейкин и для "Рождественской мистерии". Сводчатый потолок подвала затянули темно-синей материей, которую художник разрисовал крупными звездами.

Стены были задекорированы росписями с фигурами белых ангелов и черно-красных демонов.

Столы составили длинными рядами, оставив проходы. По краям столов закрепили длинные тонкие свечи так, что получилась, когда зажгли, мерцающая огненная дорожка, и на стенах в полумраке дрожали и двигались тени.

Двадцать ребятишек (из сиротского приюта) в длинных белых одеждах и со свечами в руках ходили по проходам и пели.

По этим же проходам шли волхвы с дарами (кубок, серебряная корзина, серебряный кубок и серебряный кувшин, фрукты, курильница-ампир, ладан, сковороды).

Волхвов вела Звезда - в серебряной епитрахили поверх белой длинной рубахи и с огромной горящей свечой в руках.

Потом по этому проходу Богородица в золотом платье и голубом газовом покрывале убегала от Ирода верхом на осле. Осла играл Потемкин.

Этот эпизод, кажется, больше всего впечатлил Бунина; он даже всю пьесу, вспоминая о постановке, назвал "Бегство Богоматери с Младенцем в Египет":

"...поэт Потемкин, изображая осла, шел, согнувшись под прямым углом, опираясь на два костыля, и нес на своей спине супругу Судейкина в роли Богоматери."

На маленькой сцене, затянутой красным кумачом, помещался коричневый грот-вертеп, выложенный изнутри сусальным золотом. Его освещали свечи. Небо над гротом было темно-синее.

Там же на сцене стояло ложе Ирода, покрытое алой материей. Ирод возлежал на нем, закрытый пурпурными лоскутами, в синем парике из тонких полосок сукна и с такой же бородой, а ногах у него были золотые сандалии.

Тут же суетился дьявол в коричневом монашеском балахоне и козлиной маске.

"Двадцать детей из сиротского дома, одетые в белое, с золотыми париками и серебряными крыльями ходили между стола с зажженными свечами и пели.

А на сцене черт соблазнял Ирода, рождался Христос, происходило избиение младенцев, и солдаты закалывали Ирода." (С.Судейкин)

Описывая этот спектакль в журнале "Аполлон", С. Ауслендер констатировал:

"Было настоящее волнение, когда наконец зазвучал заключительный хор: “Вот Христос родился, Ирод посрамился, с чем вас поздравляем, счастия желаем”. Что-то умилительно детское было во всем этом."

А Сергей Дягилев, впервые побывавший в тот вечер в "Бродячей собаке", сказал: "Это не Амергау, это настоящее, подлинное!".

Артистическое кабаре-кафе "Бродячая собака" было закрыто по решению властей 3 марта 1915 года.

engurevich.жж

«Собачники» и «фармацевты»

Любая тусовка прежде всего отмежевывается от «всех остальных», подчеркивая свою уникальность, особенность и непохожесть.

На первом же заседании отцов-учредителей «Бродячей собаки» было объявлено: «наглухо не пускать фармацевтов, дрогистов, Цензора, Регинина и Брешко-Брешковского, а также второй сорт поэтов и художников».

И только следующим пунктом — «у «Собаки» есть своя точка зрения на жизнь, на мир, на искусство».

Таким образом, вся публика делилась на две части: первосортные артисты и, с другой стороны, как бы сказали современные неформалы, «цивилы».

Тогдашних цивилов фармацевтами обозначил художник Сапунов (тот самый, который так нелепо утонул через полгода после открытия кабаре).

Дрогистами (а «дрогист» - это от французского слова, торговец аптечным товаром) Сапунов называл дантистов и судебных приставов, которых ненавидел как класс до кровомщения.

Но вообще «фармацевтами» стали звать «чистую» публику; ту, которая приходит во фраках и манишках, укладывает локоны строго по моде, пахнет парикмахерским одеколоном, ходит ежедневно на службу, живет размеренно, чинно, держит горничных и... оплачивает счета завсегдатаев.

Практически сразу главный распорядитель «Собаки» Борис Пронин столкнулся с проблемой: у артистичных завсегдатаев было полно ярких талантов, а вот денег не было.

И хотя, согласно Уставу Общества Интимного театра (а «Бродячая собака» устраивалась как клуб этого общества), «все члены общества работают бесплатно на благо общества.

Ни один член общества не имеет права получать ни одной копейки за свою работу из средств общества», - деньги все-таки были нужны: на холсты, на цветы, на костюмы, посуду, наконец, на еду и выпивку.

Поэтому уже вскоре после открытия клуба-кабаре туда стали пускать «фармацевтов». За вход драли с них немилосердно — цена билетов доходила до 25 рублей.

Кроме того, Пронин лично давал указание буфетчику, чтобы все, что съедали и выпивали «собачники» вписывали в счета «фармацевтов». Еще и издевались, демонстрируя презрение, пугая богемными нравами, затевая скандалы.

Пронин однажды напал на одного «фармацевта»-адвоката, да так, что дело кончилось вызовом. Ситуацию уладил гениальный пропойца Цыбульский. При полном параде отправился он ранним утречком к тому адвокату (имевшему, между прочим, репутацию бретера) — в качестве секунданта. А через час телефонирует бледному Пронину: «Приезжай, хозяин — отличный парень, и коньяк у него отменный!».

Кстати, о дуэлях. «Собачники» вообще были народ горячий. Даже тихоня Велимир Хлебников, бывший завсегдатаем «Бродячей собаки» в сезон 1913/1914, участвовал в несостоявшейся дуэли с Мандельштамом, который после одного неосторожного замечания Хлебникова вскочил и заявил: «Я как еврей и русский поэт, считаю себя оскорбленным и вас вызываю…».

Секундантам — юному Виктору Шкловскому и Павлу Филонову (тому самому художнику) — удалось примирить поэтов. Они потом долго оставались друзьями, и Мандельштам, сам не от мира сего, было дело, пытался помочь Хлебникову получить комнату в Петербурге.

Однако чаще всего дуэли у «собачников» проходили словесные. Скажем, прочтет Рюрик Ивнев свои стихи:

На станции выхожу из вагона

И лорнирую неизвестную местность,

И со мною всегдашняя бонна -

Будущая известность.

И тут же Маяковский поднимется на эстраду с ответным экспромтом:

Кружева и остатки грима

Будут смыты потоком ливней,

А известность проходит мимо,   

Потому что я только Ивнев.

Или предложит Гумилев Борису Садовскому: давайте продолжать наизусть любое место из Пушкина; кто не сможет — тот проиграл. Но за стенами подвала занимается утро, и сил дуэлянтам уже хватает только на то, чтобы только выбрать секундантов...

Да, стихи лились рекой в «Бродячей собаке». Были тематические вечера, посвященные конкретным авторам или течению. Однажды на «вечере футуристов» побывал Максим Горький, который, послушав, задумчиво сказал: «В них что-то есть...» - и фразу растиражировали по газетам.

Памятен вечер 8 ноября 1913   года, когда чествовали Константина Бальмонта — дело тогда кончилось громким, длинным скандалом. Чествовали и других — Поля Фора, Николая Гумилева; чествовали, впрочем, и художников, и актеров, и танцовщиков; и по одиночке, и купно. Но без стихов не обходилось ни вечера.

Маяковский — тот, например, готов был декламировать в любое время. Однажды, вспоминала Ахматова, он вылез читать стихи в разгар ужина, под звон посуды и приборов. Подошел Мандельштам и сказал тихонько: «Маяковский, перестаньте читать стихи. Вы не румынский оркестр».

Поэзия была главной частью «собачников», и «Собака» была частью их поэзии.

Был случай, Пронин устроил «выездной» вечер. Очень скоро «собачников» потянуло «домой», и они (человек 20-30) сбежали из большого, наверняка помпезного, зала в свой подвал.

Заняли привычные места, затеяли привычные разговоры. Ахматову, беседовавшую с кем-то на эстраде, кто-то попросил прочесть стихи; не меняя позы она что-то прочла и вернулась в беседу. Мандельштам увидел, впечатлился и написал:

Вполоборота, о печаль,

На равнодушных поглядела.

Спадая с плеч, окаменела

Ложноклассическая шаль.

Зловещий голос - горький хмель -

Души расковывает недра:

Так - негодующая Федра -

Стояла некогда Рашель.

Впрочем, не всегда он был так романтично настроен. Как-то завсегдатаи наблюдали его в «Бродячей собаке» на рассвете курсирующим меж столиков и монотонно повторяющим:

не унывай

садись в трамвай

такой пустой

такой восьмой...

Рассвет часто заставал «собачников» в их подвале. Владимир Пяст, символист на всю жизнь, вспоминал:

"Мы же, благодаря «Собаке», совсем стали ночными. Я хотя попадал почти ежедневно часам к половине второго, к двум, на службу, — и успевал там поперевести из Тирсо де Молина либо ответить своим сослуживцам на несколько вопросов из выдуманной мною, якобы основанной Курбатовым, науки “Петербургология”, тогда как сидевший за соседним столом А. Е. Кудрявцев спешно готовил “Иностранное обозрение”для “Летописи”, журнала Максима Горького, — но, вернувшись в шестом часу домой, после обеда погружался в сон, чтобы встать иной раз как раз к тому времени, когда пора было собираться в «Собаку».

Все интересное случалось за полночь и под утро. Иногда можно было услышать даже, как Хлебников читает свои стихи. Читал он редко, ибо был застенчив. Даже если брался декламировать, то прочитав строк десять бросал, говоря: «Ну и так далее». К тому же голос его был очень тих.

Но как минимум один раз он прочел-таки свое произведение целиком; это был «Кузнечик»:

Крылышкуя золотописьмом

Тончайших жил,

Кузнечик в кузов пуза уложил

Прибрежных много трав и вер.

«Пинь, пинь, пинь!» — тарарахнул зинзивер.

О, лебедиво! О, озари!

По воспоминаниям Романа Якобсона, «он прочел «Кузнечика», совсем тихо, и в то же время очень слышно».

Его многие любили. Маяковский, например, очень любил. Говорил, что Хлебников — настоящий поэт. Возил к нему среди ночи знакомых девушек — наверное, чтобы произвести впечатление своим знакомством с «настоящим поэтом».

Во всяком случае Софью «Сонку» Шамардину однажды возил. Разбуженный Хлебников «покорно и долго» читал стихи.

Однажды в «Собаке» к нему подошла дама и спросила: «Виктор Владимирович, говорят про вас разное — одни, что вы гений, а другие, что безумец. Что же правда?». «Полагаю, ни то, ни другое», - ответил Хлебников и посерьезнев лицом старательно надписал протянутую ему брошюру его стихов: «Не знаю кому, не знаю для чего».

Незадолго до своей смертельной болезни в 1922 году Хлебников написал:

"Я умер и засмеялся. Просто большое стало малым, малое большим. Просто во всех членах уравнения бытия знак «да» заменился на знак «нет». Таинственная нить уводила меня в мирбытия, и я узнавал вселенную внутри моего кровяного шарика. Я узнавал главное ядро своей мысли как величественное небо, в котором я нахожусь... И я понял, что всё остальное по-старому, но только я смотрю на мир против течения."

Он умер в 37 лет.

В отличие от многих других «собачников», у Хлебникова никогда ничего не было — ютился по углам, нередко по знакомым, носил с собой мешок, куда складывал записи. Когда просили почитать, вытаскивал из мешка первый попавшийся листок и читал. Вечное безденежье.

Михаил Кузмин

Другое дело — Михаил Кузмин или Николай Евреинов, или отец-оформитель Судейкин, или Борис Садовской, который, по собственному признанию, в то время «был признанный писатель с безукоризненным именем»: «Все редакции передо мной открылись. Я зарабатывал много».

Борис Садовский

Садовскому, как подавляющему большинству «собачников», пришлось на себе испытать переменчивость судьбы. Всего через четыре года, в 1917, его разбил паралич и после 1922 года он больше не издавался, хотя и дотянул каким-то чудом до 1952 и даже поучаствовал в монархическом заговоре против Советской власти в 1940-х.

Нищета подстерегала и томного сатира Михаила Кузмина, властителя дум, воплощение поэтической аморальности.

Юный Георгий Иванов (которому в пору «Собаки» было около 20 лет), во всяком случае, был впечатлен и в подражание Кузмину даже представлялся «таким».

Приходящим в гости барышням показывал флакон с одеколоном, делал загадочное лицо и говорил, что это Михаила Кузмина одеколон. А в «Собаке» при случае разыгрывал томность, и если вдруг кто-то ради знакомства и из уважения к поэтическому таланту предлагал угостить его бокальчиком, Иванов с высокомерием отвечал: «Да, мерси; но я пью только шампанское». Хотя в другое время не брезговал допивать остатки из бутылок после того, как посетители расходились.

Георгий Иванов, «Жорж опасный», как звали его другие «собачники» за неистребимую любовь к сплетням, умер также в большой нужде в ниццеанском доме престарелых (в 1958), и над могилой его верная жена Ирина Одинцова установила крест из связанных веревкой прутиков.

Александр Теняков

Особенно отвратительная нищета настигла поэта Александра Тинякова, бывшего некогда протеже Бориса Садовского.

Талант Тинякова был отягчен алкоголизмом уже в «собачью» эпоху. Но в отличие от Николая Цыбульского, гениального фортепьянного импровизатора и тоже запойного пьяницы, Тиняков во хмелю был буен, бросался на «фармацевтов», да и на своих, и неоднократно был выставляем из «Собаки».

В 1920-х Зощенко встретил его на улице:

"Он был грязен, пьян, оборван. Космы седых волос торчали из-под шляпы. На его груди висела картонка с надписью: "Подайте бывшему поэту". Хватая за руки прохожих и грубо бранясь, Т. требовал денег."

Но тогда, в бытность «собачником», Тиняков — собеседник Блока, его высоко ценит Ремизов, Владимир Юнгер считает его русским Верленом... Да и Зощенко, шокированный состоянием Тинякова и содержанием его стихов, отмечает, что стихи «прежде всего были талантливы».

Пышны юбки, алы губки,

Лихо тренькает рояль…

Проституточки-голубки,

Ничего для вас не жаль…

Я – писатель, старый идол,

Тридцать дней в углу сидел,

Но аванс издатель выдал –

Я к вам вихрем прилетел.

Я писал трактат о Будде,

Про Тибет и про Китай,

Но девчонок милых груди

Слаще, чем буддийский рай.

Завтра снова я засяду

За тяжелый милый труд, –

Пусть же нынче до упаду

Девки пляшут и поют.

Кто назвал разгул пороком?

Думать надо, что – дурак!

Пойте, девки, песни хором,

Пейте, ангелы, коньяк!

Все на месте, все за делом

И покуда мы здоровы,

Будем бойко торговать!

А коль к нам ханжи суровы,

Нам на это наплевать!

Да, если говорить о главном тусовочном признаке (цинизм у панков, пацифизм у хиппи, слезливость у эмо), то для «собачников» это был артистический талант. Они все были талантливыми. Но все-таки нужны были деньги.

Один «собачник» - Василий Каменский, редактор «Первого журнала русских футуристов» и сам поэт, - так описывает хлопоты Пронина:

- Дайте номер такой-то - говорит Пронин.

- Маришка, ты? Давай привези! Две дюжины ножей и вилок. Сегодня футуристы! Скорей. Что за черт! Маришка, ты? Нет? А кто? Анна Ивановна? Кто вы такая? Ну, все равно. Есть у вас, Анна Ивановна, ножи и вилки? Давайте, везите в „Бродячую собаку“. Сегодня - футуристы! Что? Ничего не понимаете? Не надо. До свиданья, Анна Ивановна.

Дайте номер… - говорит Пронин.

- Кто? Валентина Ходасевич? Прекрасная женщина, приезжайте с супругом Андреем Романычем в „Собаку“ к футуристам. Да. Будут: Григорьевы, Судейкины, Цибульские, Прокофьевы, Шаляпины и вообще масса бурлюков. До свидания. Дайте номер….

Тонкий ручеек «фармацевтов» через полгода после открытия кабаре становится шире. Ужасно ведь интересно наблюдать артистическую богему в ее, так сказать, естественной среде. И хотя от стихов Маяковского дамы в буквальном смысле падают в обморок, «фармацевты» все равно валом валят в «Бродячую собаку», только пустите.

К 1914 году выручка выросла так, что Пронин начал подумывать о расширении бизнеса. Хотел сделать что-то впридачу к «Собаке», а ее саму вернуть в состояние интимного клуба: многие «собачники» покинули подвал именно из-за наплыва «фармацевтов».

Но впрочем, для многих других «фармацевты» были как необходимый стимул для продолжения той непрерывной комедии дель арте, которая ежеминутно разыгрывалась в «Бродячей собаке» всеми и каждым.

engurevich. жж

Блудницы из "Бродячей собаки"

Чего греха таить, когда Ахматова писала "Все мы бражники здесь, блудницы...", она слова эти употребляла вовсе не в переносном смысле. Нравы завсегдатаев "Бродячей собаки" не были благопристойными.

Но возможно, что и Борис Пронин ("В «Собаке» нравы были застенчивые, оргий и связанных с ними гадостей не было"), и Маяковский ("ходили туда отнюдь не пьянствовать") говорили чистую правду, ибо богемные оргии и в самом деле проходили совсем в другом месте - на квартире Паллады Богдановой-Бельской, самой известной куртизанки Петербурга в начале ХХ века.

Паллада Олимпиевна Богданова-Бельская (Старынкевич), 1910-е гг.

Михаил Кузмин не поскупился на определения для нее:

«святая куртизанка, священная проститутка, непонятая роковая женщина, экстравагантная американка, оргиастическая поэтесса».

Поэтесса она была, кстати, очень так себе. Вот стихи, которые были ею адресованы тому же Михаилу Кузмину в 1911 году:

К. Сомов. Портрет Кузмина, 1909.

Когда пройдете под руку с ним вместе

И не глядя, поднимете свой котелок,

Мне станет радостно от верной вести,

Что нас троих опять связал все тот же рок.

И улыбнусь ревнивому сомненью,

Привычно взявшему меня для пленных мук,

И к храму Женщины, радея откровенно,

Опять направляю я без стрел свой лук.

Самоцелью для Богдановой-Бельской была экстравагантность - во всем: начиная от макияжа, заканчивая образом мыслей.

Но единственно подлинная необычность в ней - это ее имя. Паллада - так назвал ее отец, Олимп Старынкевич. Фамилии тоже все настоящие: дама была замужем по меньшей мере пять раз и могла выбирать.

В период расцвета она предпочла быть известной как Богданова-Бельская. Доживала свой век и похоронена в Петербурге как Паллада Гросс. Остальное же все в Палладе было выдумано ею самой.  

Всех безотчетно я ласкаю

И всех жестоко я томлю.

Зачем? Клянусь, сама не знаю,

Но хоть на миг я их люблю.

Огнем холодным не сгорая,

Я каждого огнем сожгу,

И уж истлевшего бросая,

Вновь трепеща, к другим бегу.

Ах, все возможности прекрасны,

Но, раз достигнув, – погублю.

Все встречи первые неясны,

 А расставания – люблю.

Но почему ж, так осуждая,

Меня не могут все понять?

Ведь, всех надеждой услаждая,

Я всем должна хоть раз солгать.

Тэффи (Надежда Лохвицкая), которая, конечно же, тоже бывала в "Бродячей собаке", писала в рассказе "Демоническая женщина":

"Демоническая женщина отличается от женщины обыкновенной прежде всего манерой одеваться. Она носит черный бархатный подрясник, цепочку на лбу, браслет на ноге, кольцо с дыркой «для цианистого калия, который ей непременно пришлют в следующий вторник», стилет за воротником, четки на локте и портрет Оскара Уайльда на левой подвязке.

Носит она также и обыкновенные предметы дамского туалета, только не на том месте, где им быть полагается. Так, например, пояс демоническая женщина позволит себе надеть только на голову, серьгу на лоб или на шею, кольцо на большой палец, часы на ногу".

Тэффи свою демоническую женщину лепила именно с Богдановой-Бельской, судя по мемуарам Г. Иванова, оставившего вот такое описание Паллады:

"Интерьер ее жилища соответствовал своей хозяйке: те же ярко-ядовитые тона, горы искусственных цветов, чучела животных и птиц, пестрота драпировок, ковров, десятки разноцветных подушек. На особой жаровне тлели восточные благовония...».

От запаха духов, папирос, восточного порошка - трудно дышать. Хозяйка встречает гостей в ядовитых шелках, лежа и попыхивая папиросу с длинным серебряным мундштуком на таком же ядовитом диване.

Она загадочно улыбается. Она ещё молода. Если всмотреться - видишь, что она была бы прямо хорошенькой, если бы одной из тех губок, что продаются у входа, стереть с её лица эти белила, румяна, мушек, жирные полосы синего карандаша.

И ещё - если бы она перестала ломаться. Ну, и одевалась бы по-человечески.

Конечно, всё эти "если бы" - неосуществимы. Отнять у Паллады её краски, манеры, пестрые тряпки - бесконечное ломанье, что же тогда останется?.."

Особенно показательно упоминание в рассказе Тэффи "портрета Оскара Уайльда". Богданова-Бельская весьма впечатлилась "Дорианом Греем" и вовсю прикидывалась лордом Генри в юбке.

Тэффи не могла не знать Палладу, потому что Палладу знал весь свет и много лет спустя Ахматова удивлялась, когда кто-то не знал эту женщину: "она была знаменита...".

Игорь Северянин. 1910-е годы

Игорь Северянин написал про нее и для нее не одно стихотворение.

Она была худа, как смертный грех,

И так несбыточно миниатюрна...

Я помню только рот ее и мех,

Скрывавший всю и вздрагивавший бурно.

Смех, точно кашель.

Кашель, точно смех.

И этот рот - бессчетных прахов урна...

Я у нее встречал богему, - тех,

Кто жил самозабвенно-авантюрно.

Уродливый и бледный Гумилев

Любил низать пред нею жемчуг слов,

Субтильный Жорж Иванов - пить усладу,

Евреинов - бросаться на костер...

Мужчина каждый делался остер,

Почуяв изощренную Палладу...

Словом, она делала произведение искусства из собственной жизни и все-таки преуспела, навсегда врезавшись в память всех, кто так или иначе с ней пересекался.

После революции, в 1918 г., Паллада уехала в Ялту и там попыталась воссоздать округ себя прежний петербургский блеск. Но ничего не вышло. И время было уже не то, и сама Паллада.

К тому же, по воспоминаниям Веры Судейкиной, Бельская во время пребывания в Ялте серьезно заболела:

"Паллада была сногсшибательно экстравагантна: рыжие, всклоченные волосы торчали чубом над сильно подмазанными глазами, красная полосатенькая материя едва покрывала её тело, на оголенных до плеча руках и на шее звякали и блестели бесчисленные цепочки, браслеты, аграфы - при этом на ввалившихся после болезни щеках два ярко румяных пятна - накрашенных.

Умирающая в чахотке обезьяна, карикатура на издыхающую Сару Бернар, с которой у нее есть сходство. У нее сидела молодая княгиня Долгорукая, и, когда я входила, Паллада давала приказание горничной позвонить в Петроградскую гостиницу и сказать Волконскому, чтобы немедля шел к ней; а рассказывала она в это время, конечно, что-то о Феликсе. И в мыслях, и наяву, и в воспоминаниях все титулованные".

Словом, Палладе пришлось вернуться в Петербург, и для всех, кто интересуется ее дальнейшей судьбой, приходит время по-настоящему удивиться: потомственная дворянка и "оргаистическая поэтесса" не только не сгинула в революционном водовороте, но пережила обе войны и тихо-мирно скончалась в 1968 году в своей четырехкомнатной квартире на Васильевском острове.

Паллада Богданова-Бельская (справа) в Ялте.

Гораздо драматичнее сложилась судьба другой чаровницы из "Бродячей собаки" - Ольги Судейкиной.

Та Вера, которая описывала Богданову-Бельскую в Ялте, была другой женой художника Судейкина. Ее Судейкин в 1916 году вывез в Крым, а затем в 1917 -

в Париж, не позаботившись развестись с первой супругой, Ольгой. Потом, уже в эмиграции, Ольга будет шантажировать этим Судейкина - формального двоеженца.

Судейкину, впрочем, отольются все мышкины слезки. В конце 20-х гг. роскошная Вера Шиллинг бросила его, сделавшись женой композитора Стравинского...

Вера Шиллинг в роли Элен Безуховой. К/ф "Война и мир", 1915.

Как раз в этом году Судейкин оставил Ольгу Глебову. Но за девять лет до того они - Сергей и Ольга - были безмятежно счастливы друг с другом и пылали страстью.

В 1906 г. Ольга бросит ангажемент в Москве и примчится в Петербург, чтобы выйти за Судейкина замуж. И он примется делать из нее произведение искусства, что в полной мере ему удастся - очень уж богатый попался материал.

Ольга Глебова-Судейкина имела довольно талантов. Она была недурной актрисой (играла в спектаклях с Комиссаржевской), отличной танцовщицей (именно эту творческую грань сама любила вспоминать в старости), занималась скульптурой (в 1924 году она соберет чемодан своих фарфоровых куколок и под предлогом устроительства выставки в Берлине уедет из России); переводила французских поэтов (Бодлера, Верлена, Малларме; отмечают удивительную мелодичность ее переводов, хотя, конечно, не шедевры).

Словом, она была бриллиант в руках умелого ювелира, и немудрено, что Петербург сходил от нее с ума. Так, на программке благотворительного вечера 1914 или 1915 года в числе прочего значилось:

"О. А. Судейкина будет танцовать".

Подобный лаконизм свидетельствует о большой славе. Ею восторгались не только как актрисой - она не хуже Богдановой-Бельской сражала мужчин. Да и чего там, не только мужчин...

Как копытца, топочут сапожки,

Как бубенчик, звенят сережки,

В бледных локонах злые рожки,

Окаянной пляской пьяна, -

Словно с вазы чернофигурной

Прибежала к волне лазурной

Так парадно обнажена,

- написала Анна Ахматова про задушевную свою подругу в "Поэме без героя".

Речь идет о танце Козлоногой. В октябре 1912 года в Петербурге была премьера балета-пантомимы «Козлоногие», музыка Ильи Саца, хореография Бориса Романова.

Рецензенты в статьях потом щедро употребляли слова "оргиазм", "вакханалия", "рискованно" и "дикая пляска".

Две или три недели спустя этот балет исполнялся в "Бродячей собаке" на вечере памяти композитора Ильи Саца, скоропостижно скончавшегося во время работы над ораторией "Смерть"...

Но сама Глебова-Судейкина еще не помышляет о смерти, хотя идиллия ее отношений с мужем уже подходит к концу. У него, видите ли, взыграло ретивое, и дружище Михаил Кузмин вдруг оказался Ольге не приятелем-знакомцем, а соперником в любви.

Тогда, как рассказывают некоторые, происходит особой сближение Судейкиной и Ахматовой. Кое-кто даже озвучивает версию, будто именно из-за этих их отношений юный поэт-гусар Всеволод Князев в 1913 году покончил с собой, не снеся такого соперничества.

Ахматова и Судейкина, 1914 г.

На рубеже 1912/1913 гг. Оленька, кажется, все-таки допустила Князева до тела, 1-м января датируются его восторженные стихи:

За раскрытую розу - мой первый бокал!

Тайным знаком отмечена роза!

Рай блаженный тому, кто ее целовал, -

Знаком нежным отмечена роза...

Ах, никто не узнает, какое вино

Льется с розы на алые губы...

Лишь влюбленный пион опускался на дно.

Только он, непокорный и грубый!

За таинственный знак и улыбчатый рот,

Поцелуйные руки и плечи -

Выпьем первый любовный бокал в Новый год.

 За пионы, за розы... за встречи!..

Всеволод Князев

Но надеждам не дано было осуществиться, Судейкина не разделила гусарскую страсть, и в апреле 1913 года Всеволод Князев застрелится, оставшись в истории символом своего хронотопа.

Ольга переживет его на 32 года и умрет также, как Князев, в больнице, но от скоротечной чахотки и в Париже.

Кстати, из-за Богдановой-Бельской тоже стрелялись - молодой Островский, внук "того самого" драматурга, и сын генерала Головачева. Оба погибли. Об этом написано в воспоминаниях Веры Гартевельд, дружившей с Палладой целых восемь лет.

Вера Гартевельд, жена композитора Георгия Гартевельда (он страдал тяжелым психическим расстройством), также проводила много времени в "Бродячей собаке".

...я была очарована собственной внешностью, я сама собой восхищалась, и часто меня охватывало желание встать из-за стола и посмотреться в зеркало, чтобы снова почувствовать удовольствие быть красивой.

Фотографического доказательства ее словам нет, но есть поэтическое. Поэт Всеволод Курдюмов посвятил ей такое стихотворение:

Полюбился, не забылся

Профиль милого лица.

Ах, Пьеро, теперь не лето -

На руке Пьеретты нету

Обручального кольца.

Влажных губ запретный кубок

Скуп на терпкое вино;

Глуп Пьеро - в любовной мене

Он, пестро рассыпав звенья,

Утерял одно звено.

Без дурмана трав отравлен,

Черный саван приготовь, -

Долго блекнет позолота

На сафьяне переплета Книги,

названной «Любовь».

Вера вела себя не в пример скромнее Паллады. Восторженным поэтам позволяла разве что читать стихи.

Однажды Владимир Шилейко (востоковед, который потом станет вторым мужем Анны Ахматовой и умрет от туберкулеза в 39 лет) подсел к скучающей в "Бродячей собаке" Вере и закинул удочку: ах, говорит, как бы я хотел читать вам стихи! так жаль, что вы замужем!..

На что Вера ответила в том смвсле, что не вопрос, идемте сейчас же ко мне и хоть обчитайтесь своих стихов.

- А у вас на лестнице ковры есть? - осторожно поинтересовался Шилейко по дороге.

- Как вы смеете думать, будто я веду вас в дом, где муж может спустить с лестницы! - возмутилась Вера.

Муж и в самом деле даже не подумал ничего такого, а, проснувшись, стал болтать с ранним нежданным гостем "как ни в чем не бывало".

Свекрови же, женщине обыкновенной и потому несколько шокированной, Вера объяснила, что Шилейко "поэт и не понимает условностей светских людей". Такое объяснение полностью удовлетворило мадам Гартевельд, и она дала гостю завтракать.

В воспоминаниях Веры Гартевельд упоминается и Владимир Маяковский. Правда, ей он стихов не читал, ему нравились другие женщины - еще более чуждые мещанским условностям, чем Вера, которая, по ее же признанию, "отдавала себе отчет в том, что даже в этой среде я отличаюсь от других".

Другое дело - Софья Шамардина, Сонка. В 1913 году знакомые попросили Корней Чуковского познакомить их дочь с петербургскими писателями. Чуковский и познакомил - с Маяковским. И поехали в "Бродячую собаку".

Сонке было 19 лет, она была красива. Маяковского сразило наповал. Начался бурный путаный роман, полный стихов, романтики и глупости, закончившийся беременностью Сонки и многолетней ссорой Маяковского с Горьким (от ребенка Сонке "помогли" избавиться "друзья"; а Горькому напели - по некоторым сведениям - Чуковский,  что Маяковский заразил женщину сифилисом; из-за того и ссора случилась).

Но перед тем все-таки было много красивого, нежного. Вроде спонтанного прихода в "Бродячую собаку" ночью. Подвал был залит водой, поэтому публики никакой не было, один Пронин.

Они сидели втроем перед огромным "фаустовским" камином, жарили на огне баклажаны, и Маяковский носил Сонку на руках, чтобы она ноги не замочила...

Сонка из музея Маяковского.

engurevich.жж  

Кавалеры Ордена Собаки

Поскольку никакое государство без кавалеров не стоит, а кавалеры обычно очень скучают без орденов, отцы-оформители с отцом-основателем и главным государственным идеологом создали Орден Собаки.

В центре у него было "всевидящее око", вписанное в треугольник, а внизу подпись: "Cave canem" - "Бойся собаки". Такие надписи делали древние римляне на пороге своих домов; что-то вроде нашего: "Осторожно, злая собака!"

Орден Собаки вручали почетным гражданам и особо ценным гостям. Первым кавалером стал актер Александрийского театра Юрий Юрьев. Потом, много лет спустя будут у него и Орден Ленина, и Орден Красного Знамени, и медаль "За доблестный труд в Великой Отечественной войне".

Но впервые Орденом наградили его здесь, в "Бродячей собаке", вскоре после ее открытия, в ночь с 16 на 17 января 1912 года. Тогда устроили вечер в честь актера. Надели на него и лавровый венок, и бумажный ошейник - обязательные атрибуты Ордена Собаки.

Юрий Юрьев - Дон Жуан в пьесе Мольера, 1910.

Среди кавалеров Ордена Собаки были:

Виктор Крушинский - инженер, директор завода, большой приятель Пронина. Он будет после революции служить главным инженером сметного сектора Цемпроекта, и его расстреляют 20 сентября 1937 г. А пока что он то и дело выручает Пронина деньгами.

Когда в 1915 г. имущество "Бродячей собаки", уже прекратившей существование, распродавали с молотка, Крушинский выкупил все, заплатив в общей сложности 37 тысяч рублей.

Белла Казароза в роли гитаны Хуаниты, 1910-е

Валентин Пресняков - танцовщик, хореограф, педагог.

В "собачью" эпоху он был преподавателем пластики и сценического движения в Санкт-Петербургской консерватории и учил танцевать Беллу Казарозу, и об этом танце "сноб и эстет" Сергей Маковский, основатель журнала "Апполон" написал:

По платью нищая — красой движений жрица,

В толпе цыган она плясала для меня

То быстрая, как вихрь, чаруя и дразня,

Кружилась бешено.

То гордо, как царица,

Ступала по ковру, таинственно маня,

То вздрагивала вся, как раненая птица,

И взор ее тускнел от скрытого огня,

И вспыхивала в нем безумная зарница.

Ей было весело от песен и вина.

Ее несла волна, ее пьянила пляска

И ритм кастаньет, и пристальная ласка

Моих влюбленных глаз.

И вся она была

Призывна, как мечта и как любовь грозна.

Гитана и дитя и женщина и сказка!

Пресняков потом, после революции, будет поднимать балет по всему Советскому Союзу, от Еревана до Воронежа, а закончит свои дни соратник Михаила Фокина тихо-незаметно в Пскове.

Белла Казароза потеряет маленького сына, который умрет, мужа, который бросит, и певческий голос, который пропадет от болезни; - в 1929 г. она покончит с собой.

Петр Сазонов - в то время актер и режиссер Лиговского общедоступного театра П. П. Гайдебурова.

В 1916 он со своей женой Юлией Слонимской представят публике первый в Петербурге театр марионеток. После революции, как сообщают сухие строки театральной энциклопедии, Петр Сазонов работал где-то на периферии. А в "Бродячей собаке" он отвечал за буфет.

Петр Сазонов, 1910-е.

Константин Миклашевский - режиссер (а также актер и искусствовед), про которого писал Анненков в "Дневнике моих встреч":

"Горький написал также весьма смешливую, злободневную пьесу «Работяга Словотеков» — сатиру на советского болтуна, строящего молниеносную карьеру на своем хвастливом краснобайстве.

Ставивший пьесу режиссер, Константин Миклашевский, не раз просил Горького приехать на репетицию, но стеснявшийся своего комического произведения, Горький в театре так и не появился.

Я присутствовал на генеральной репетиции и на первом представлении «Работяги Словотекова» в петербургском Театре Зоологического Сада. Постановка Миклашевского была весьма изобретательна и остроумна.

Миклашевский особенно интересовался театром импровизации и опубликовал в Петербурге замечательную книгу об итальянской комедии, «La Comedia dell’Arte», за которую ему была присуждена, в 1915 году, премия Императорской Академии Наук.

В 1927 году, когда Миклашевский уже эмигрировал во Францию, эта книга была выпущена в Париже, на французском языке, с рядом дополнений и с посвящением Чарли Чаплину — «самому большому комедианту нашего времени» (изд. «Плеяда»).

Основавшись в Париже, Миклашевский открыл очаровательный антикварный магазинчик на Faubourg Saint-Honore, прямо против президентского дворца Елисейских Полей.

В этом магазинчике, среди других предметов, имелись также забавнейшие статуэтки-куколки и маски действующих лиц итальянской комедии XVII и XVIII веков: Арлекины, Пьерро, Коломбины, Пульчинеллы, Доктора из Болоньи, Капитаны, Смеральдины, Бригеллы, Труфальдины, Маскарильи, Скарамуши, Франческины, Паскуэллы и другие, собранные Миклашевским в Венеции, в Болонье, во Флоренции, в Неаполе, в Милане...

Вскоре, однако, Миклашевский был найден мертвым в своей постели: ложась спать, он забыл закрыть газовую трубку своей плиты".

К. Миклашевский, 1910-е.

Николай Цыбульский, он же Цибуля, он же граф О'Контрэр - композитор, не окончивший консерватории, блестящий пианист-импровизатор, исполнитель любой музыки, даже внеслуховой, для глухонемых.

Ему было 33 года на момент открытия "Бродячей собаки", и он уже был законченным алкоголиком, человеком медлительным, обрюзгшим и неряшливым.

Денег у него почти никогда не было. Но в "Собаке" он находился практически постоянно, поскольку был там что-то вроде распорядителя, на пару с Прониным, и постоянно находились желающие поднести стаканчик маэстро.

Свои поражающие воображение слушателей импровизации он не записывал, говорил "Записать? Пробовал-с. И неоднократно. Не поддается записи...".

Опера «Голос жизни или скала смерти» - это, наверное, все, что из сочиненного им записи поддалось.

В 1919 году следы Николая Цыбульского затерялись, и никто не знает, где и как он обрел последний приют.

Николай Петров, он же Коля Петер - режиссер Александринского театра. В этом театре он останется до 1933 г. и будучи его художественным руководителем, станет наполнять репертуар пьесами, отвечающими советской идеологии, так же рьяно, как до того участвовал чуть не во всех театральных экспериментах Петербурга.

Его жизнь будет полна свершениями и достижениями. В 1948 г. ему дадут Сталинскую премию I степени. Вот только до народного артиста СССР он так и не дорастет. Останется в рамках РФСР. Почему-то.

Коле Петеру всегда была свойственна повышенная активность: в первый же сезон "Бродячей собаки" он срежиссировал там 11 программ.

Конечно, кавалерами Ордена собаки были также отец-основатель Борис Пронин, отец-оформитель Сергей Судейкин и Михаил Кузмин - главный демон "Бродячей собаки". Он маленький (субтильный), изящный, изысканный. С точеными чертами и глазами, про которые потрясенная юная Цветаева напишет: В лучах огромных Встают - два солнца, два жерла, Нет - два алмаза - Подземной бездны зеркала: Два смертных глаза.

Н. Кульбин. Портрет Михаила Кузмина, 1913.

Много лет спустя Ахматова напишет о нем:

"...он, вероятно, родился в рубашке, он один из тех, кому все можно. Я сейчас не буду перечислять, что было можно ему, но если бы я это сделала, у современного читателя волосы бы стали дыбом".

К тому времени, как открылась "Бродячая собака", Кузмин уже был фигурой легендарною и во многом одиозною. Еще в 1906 г. он вызвал скандал в обществе, опубликовав "Крылья" - повесть о гомосексуальной любви.

К 1912 г. он приобрел репутацию человека, полностью отрешившегося от морали.

За год с небольшим существования "Бродячей собаки" он успел пережить два страстных и драматических романа: с Сергеем Судейкиным, фактически развалив его брак с Ольгой Глебовой, и с Всеволодом Князевым - этот сам скоро вернулся в стан гетеросексуалов и в 1913 г. застрелился из-за несчастной любви все к той же Глебовой...

Кузмин на похороны не пошел. Как потом, 23 года спустя, многие не придут на похороны Кузмина, - он умрет от воспаления легких в переполненной больничной палате в Ленинграде, забытый задолго до этого.

Но тогда, в "Бродячей собаке" это был подлинно владеющий умами поэт-Мефистофель. Свои стихи он сам исполнял, аккомпанируя себе на гитаре или на рояле. Говорят, очень впечатляло:

"Он улыбается, раскланивается и словно восковой, Коппелиусом оживленный автомат, садится за рояль. Какие у него длинные, бледные, острые пальцы. Приторно сладкая, порочная и дыхание спирающая истома нисходит на слушателей. В шутке слышится тоска, в смехе – слёзы..."

У кавалеров из правления были к тому же свои особые атрибуты, призванные подчеркнуть род их деятельности - вообще или в "Собаке".

Так, например, у отвечающего за буфет режиссера Сазонова это были колпак, вилка, ложка и штопор.

А у поэта Кузмина - миртовый венок и лира.

У художника Судейкина палитра, кисть и берет, а у инженера Крушинского - большой кошелек и ключи.

Атрибутами кавалера Миклашевского были "свисток, толстые книги, песочные часы, гусиное перо".

Цыбульский выносил с собой камертон, тарелки, треугольник - и это понятно, музыкант.

А вот почему балетмейстер Пресняков имел атрибуты "кусок промокашки, пара разных туфель" - остается загадкой. Ну, положим, про туфли понятно. Но промокашка?..

Загадкой остаются и личности многих других кавалеров Ордена Собаки. Ничего не удалось узнать о них. В воспоминаниях они упоминаются только по фамилиям; только фамилии и остались от них: Богословский, Зонов, Ротгольц, Шпис-Эшенбурх.

Была среди кавалеров и одна дама. Наверное, этакая кавалерист-девица. Уварова. Ее атрибутами были "чайник, веер и большая бутылка шампанского".

engurevich.жж

Я пребывала в поисках старого снимка петербургской гостиницы "Астория", когда услужливый Гугл подсунул мне в числе прочего эту картинку:

Художественный театр в кабаре "Бродячая собака" в 1912 или 1913 году.

И Бог весть, почему меня на сей раз так зацепили эти лица, а пуще того - название пресловутого кабаре. Повеяло осенней безысходностью: целая зима до весны; петербургская зима, промозглая, ветренная, опасная... Я пошла читать все подряд про всех подряд завсегдатаев того подвала, и наполнилась трагизмом до краев.

Роман "Синие кирасиры" вышел в свет в Риге в 1936 году. Его автор - бывший офицер Императорской армии Георгий Иванович Гончаренко, писавший под псевдонимом Юрий Галич.

Георгий Иванович с 1897 года служил в Кирасирском Её Величества Государыни Императрицы Марии Феодоровны лейб-гвардии полку. Полк этот часто называли Гатчинскими или синими кирасирами и роман посвящен гатчинской полковой и светской столичной жизни на рубеже XIX-XX вв.

Основные действующие лица романа - офицеры полка, но немало внимания автор уделяет членам Императорской семьи, в особенности Вдовствующей Императрице Марии Федоровне, ее дочерям Ольге и Ксении и младшему сыну Михаилу Александровичу.

Проза Юрия Галича - это классическая, чистая, хрустальная русская литература. В "Синих кирасирах" много созвучного прозе Куприна, Бунина, Шмелева и других русских писателей XX века. Но роман, как и его автор в России практически забыты. Как же так получилось?

В годы гражданской войны Георгий Гончаренко был участником Белого движения. Успел повоевать с красной нечистью и в составе Вооруженных сил Юга России в 1919 году и во Владивостоке в 1920.

В 1923 году Георгий Иванович перебрался в Ригу, где жил и занимался литературной деятельностью. После оккупации Риги советскими войсками в 1940 году Георгий Иванович повесился. Случилось это через два дня после вызова в НКВД.

Печальны судьбы русских Прибалтики после 1940 года! Тех, кому не удалось вовремя уехать - арестовывали, ссылали и расстреливали.

Роман "Синие кирасиры", вышедший за 4 года до смерти автора, переиздали в России в 2012 году.

Он - одинокий мужчина.

Она - в разводе.

Они коллеги.

Просто сходили вместе в театр.

Просто посидели в кафе.

- У меня завтра день рождения, - говорит Он как-то.

- Хочу встретить его только с тобой. Приходи.

Она приходит.

Шампанское, фрукты, приятная музыка, медленный танец.

- Прости, мне завтра рано вставать, - говорит вдруг Он.

- И что-то мне нездоровится, не смогу тебя проводить.

Она идёт по зимнему городу и придумывает рифмы к слову "весна" -

скромна, честна, бедна, верна, завершена, одна...

lady_catari

Переход от солнечного золота к унылым туманам, промозглым ветрам,

грязи и ожиданию снега — самое тягостное время в году.

Хочется не вылезать из кровати, не выходить из дома, не решать, не работать

и даже не танцевать.

Всё сонное, серое, скучное и безрадостное… хотя на самом деле достаточно

толики тепла, чтобы поднять себе настроение.

Про пледы, какао, глинтвейн и ванны с пеной вы, конечно же, слышали.

А что ещё можно придумать, чтобы согреться?

Молитва, написанная Антуаном де Сент-Экзюпери в один из самых тяжелых

периодов его жизни.

Она напоминает об очень важных вещах и глубоко затрагивает душу и разум.

«Господи, я прошу не о чудесах и не о миражах, а о силе каждого дня.

Научи меня искусству маленьких шагов.

Сделай меня наблюдательным и находчивым, чтобы в пестроте будней

вовремя останавливаться на открытиях и опыте, которые меня взволновали.

Научи меня правильно распоряжаться временем моей жизни.

Подари мне тонкое чутье, чтобы отличать первостепенное от второстепенного.

Я прошу о силе воздержания и меры, чтобы я по жизни не порхал и не

скользил, а разумно планировал течение дня, мог бы видеть вершины и

дали и хоть иногда находил бы время для наслаждения искусством.

Помоги мне понять, что мечты не могут быть помощью. Ни мечты о

прошлом, ни мечты о будущем.

Помоги мне быть здесь и сейчас и воспринять эту минуту как самую важную.

Убереги меня от наивной веры, что все в жизни должно быть гладко.

Подари мне ясное сознание того, что сложности, поражения, падения и

неудачи являются лишь естественной составной частью жизни, благодаря

которой мы растем и зреем.

Напоминай мне, что сердце часто спорит с рассудком.

Пошли мне в нужный момент кого-то, у кого хватит мужества сказать мне

правду, но сказать ее любя!

Я знаю, что многие проблемы решаются, если ничего не предпринимать,

так научи меня терпению.

Ты знаешь, как сильно мы нуждаемся в дружбе. Дай мне быть достойным

этого самого прекрасного и нежного дара судьбы.

Дай мне богатую фантазию, чтобы в нужный момент, в нужное время, в

нужном месте, молча или говоря, подарить кому-то необходимое тепло.

Сделай меня человеком, умеющим достучаться до тех, кто совсем „внизу“.

Убереги меня от страха пропустить что-то в жизни.

Дай мне не то, чего я себе желаю, а то, что мне действительно

необходимо. Научи меня искусству маленьких шагов».  

9 июня 1876 года в Англии впервые изданы «Приключения Тома Сойера» Марка Твена

В сущности, писателю и выдумывать ничего не пришлось. Он вспомнил детство в Ганнибале и свою жизнь в те годы. И вот на страницах книги

появился городок Сент-Питерсберг, в котором легко можно различить черты Ганнибала, как впрочем, и черты множества других мелких

населенных пунктов, раскинутых по берегам Миссисипи. А в Томе Сойере можно легко узнать юного Сэмюэля Клеменса,

который очень не любил школу и в 9 лет уже курил.

Имел своего прототипа и Гекльберри Финн. Мальчика звали Том Бланкеншип. Он рос в бедной многодетной семье, за восемью детьми родители

не могли хорошо присматривать, поэтому Том ходил голодный, босой, одетый во что попало, наводя ужас на почтенных маменек своими

озорными проделками. Ребята любили водить с ним компанию, а так как это запрещалось родителями, то дружба с ним ценилась высоко и во

всём городке не было мальчика его популярнее. Когда Том вырос, он сумел получить образование и стал мировым судьёй в штате Монтана.

Прелестную девочку с золотистыми волосами, заплетёнными в две длинные косы, Бекки Тэтчер на самом деле звали иначе — Лаурой Хаукинс.

Она жила напротив дома Клеменсов, и видела акробатические трюки, которые проделывал Сэм Клеменс, чтобы привлечь её внимание, точно

так же, как и Том Сойер.

Двум любимым книжным героям — Тому Сойеру и Гекльберри Финну — на родине писателя поставили памятник: бронзовые Гек и Том несут на

кладбище дохлую кошку. Это один из первых в мире памятников литературным героям!  

Работа над книгой заняла у Твена несколько лет. Обычно он работал очень продуктивно: за день до 50 рукописных страниц, но с «Томом»

вышло иначе. То он собирался создать пьесу, то думал написать книгу от первого лица, то брался осваивать пишущую машинку. Именно Твен

стал первым писателем, который сделал ее своим рабочим инструментом. Ее изобрели в 1873 году, на следующий год она, приобретенная за

125 долларов, стояла на его столе. Среди достоинств были компактность текста, его четкость, отсутствие клякс. Выход книжки в Англии был

продиктован особыми обстоятельствами. Когда Твен ее писал, в США не было закона об авторском праве. Писатель часто становился жертвой

книжных пиратов: стоило только ему в Америке издать новое произведение, как его вскоре печатали в Англии и Канаде. С помощью друзей

удалось устроить книжку в лондонское издательство, где она и вышла в ярко-красном матерчатом переплете. Американское издание увидело

свет в конце года, а в Канаде (видимо, по привычке) уже через месяц издали пиратcкую копию без иллюстраций с английского издания.

" Не стоит ожидать, пока сами собой исправятся дела, наладятся отношения, улучшится настроение -

"Таинственная страсть" — последний роман Василия Аксенова.

Его герои — кумиры шестидесятых: Роберт Рождественский, Владимир Высоцкий.

Андрей Вознесенский, Андрей Тарковский, Евгений Евтушенко…

Аксенов предоставил нам уникальную возможность узнать, как жили эти люди — 

сопротивлялись власти или поддавались ей, любили, предавали, отбивали чужих жен,

во что верили, чем дышали.

И продолжали творить, несмотря ни на что.

Именно эту жажду творчества, которую невозможно убить никаким режимом,

и называет Аксенов таинственной страстью.

Когда Марлен Дитрих приехала в Советский Союз ее спросили:

"Что бы вы хотели увидеть в Москве? Кремль, Большой театр, мавзолей?"

И эта недоступная богиня вдруг тихо ответила:

"Я бы хотела увидеть советского писателя Константина Паустовского. Это моя мечта много лет!"

Сказать, что присутствующие были ошарашены, - значит не сказать ничего.

Мировая звезда - и какой-то Паустовский?! Что за бред?!

Но всех - на ноги! И к вечеру Паустовского, уже тяжелобольного, наконец, разыскали.